Правда устами лжеца (гет)

Гермиона открывает книжный под разворачивающийся на улице хаос. Куда ни глянь — везде мракоборцы. Среди них снуют мужчины и женщины в форме, которую Гермиона не сразу узнаёт. Форма тёмно-синяя, почти чёрная на первый взгляд, но нашивка на рукаве сразу бросается в глаза.

Нашивка, о которой Гермиона знает всё. Нашивка, к которой она готова.

Невыразимцы. Здесь, прямо на её глазах, они сотрудничают с мракоборцами.

Она рассматривает открывшуюся взору сцену. Стоит ещё раннее утро. Мракоборцы и невыразимцы толпятся на другой стороне улицы, и пусть Гермиона не ищет блондинистую макушку, быстро замечает, что его нет. А вот те, кто присутствует, стоят вокруг входа в магазин, за которым она наблюдает каждый день, и вдруг там нарастает гам, крики долетают аж до неё, и в разные стороны брызгают искры магии.

Ярко-зелёные, красные и жёлтые, они тут же вынуждают волшебников палить в ответ. Гермиона отступает от двери, не желая участвовать в суматохе. Из палочки в её руке вырывается заклинание, которое ложится на входную дверь, чтобы отразить возможный рикошет. Тем временем сотрудники Министерства разбегаются в разные стороны, но даже в суматохе делают это организованно, с толком и расстановкой. Быстро делятся на группки, как по плану: один держит щит, другой обороняется, а третий бросает заклинания в намеченную цель.

Гермиона разворачивается к сражению спиной и направляется к стойке.

Она не знает да и не особо хочет, что за извращенная магия изливается из лавки, которую она ненавидит. Гадать можно долго, всё же живущая там семья — любители всего тёмного и отвратительного. Быть может, их склонности и злоба наконец-то обернулись против них самих.

Было бы прекрасно.

Хаос на улице рассеивается только к моменту, как Гермиона заканчивает заваривать чай. Что бы ни сдетонировало в лавке, теперь всё, похоже, под контролем. Люди в формах двигаются медленнее, будто переводят дыхание.

Двери лавки палочек раскурочены, крыльцо и улицу усеивают осколки выбитых стёкол. По разгрому не понять, что же именно случилось, откуда била магия и с чем пришлось справляться, но Гермиона ещё раз напоминает себе, что ей всё равно.

Это не её проблема.

Как и члены той семейки.

Больше нет.

День идёт своим чередом, а с той стороны улицы от начала до конца протягивают сигнальную ленту. Она похожа на магловскую, которой ограждают происшествия, такая же ярко-жёлтая, но эта не просто трепещет на ветру тонкой полоской полиэтилена. Она жалит любопытствующих и отталкивает: одного, второго, третьего — прежде чем прохожие наконец усваивают урок.

Щепки и осколки стёкол никто не убирает. Они так и валяются на брусчатке, хрустят под ногами волшебников в форме, которым разрешено пересекать черту.

Вскоре её книжный заполняют слухи.

— Что там с лавкой палочек?

— Её заминировали, чуть всех мракоборцев не порешили.

Когда Малфой наконец появляется и шагает прямо к покорёженной лавке, движения у него скованы.

— Не везёт этой семье.

— Наконец-то получают по заслугам.

Взгляд ловит Малфоя, когда тот выходит наружу, на лице ничего не прочитать, ладонь так сжимает палочку, что больно смотреть. Не тратя времени, он начинает обходить соседние лавки, вопросы вертятся у него на кончике языка.

— Слышали, что случилось?

Всё это время Гермиона разбирает новые книги, листает страницы от форзаца до нахзаца, запоминая аннотации.

— Слышали, что случилось?

Малфой не заходит. Он посещает каждого лавочника в округе, но показательно избегает её книжный.

— Слышали, что случилось?

На каждую новую коробку приходится всего одна хорошая книга. Каждую она добавляет к стопке романов, которые должны ему понравиться.

— Последний из Лестрейнджей пропал. Не могут найти.

* * *

Они ждут, пока опустится ночь, опустеют улицы и вокруг не останется ни души.

Охранки сняты. Аппарировать внутрь ещё легче, чем моргнуть. Зайти через парадную дверь втроём и то было бы сложнее.

Мракоборцы и невыразимцы ничего не тронули. Правда, она и раньше не знала, как выглядит магазинчик.

Внутрь ей была дорога заказана.

Но другие — они знали, как всё было.

— Пахнет разложением, — говорит один, изображая рвотные позывы.

— Как-то рановато, нет? — хмыкает другой.

— Может, хватит? — обрывает она.

После этого они молчат. Однако, обходя территорию, думают, что она не слышит.

— Каркас хороший.

— Почему бы ему не быть?

— Когда-нибудь тут будет хороший магазин волшебных палочек.

— Ага, — поддакивает другой. — Для всех.

Два слова тяжело повисают в воздухе.

Гермиона стоит в центре магазина, не расслабляясь, взгляд прикован к её собственному книжному напротив. В какой-то момент остальные уходят, и она остаётся одна. Из-за темноты помещение кажется огромным. Раза в два больше книжного. Сквозь разбитые окна долетает летний ветерок, раздувает лёгкие занавески.

Тёплый воздух ощущается прикосновением магии, даже лучше, и потому притвориться ещё легче. Легко вообразить вокруг полки до потолка, забитые коробками с волшебными палочками. Детей, которые заходят, держа за руку родителей, и ждут не дождутся новой палочки. Своей первой палочки. Чтобы начать путешествие в мир волшебства.

Независимо от крови.

Перспектива столь чудесна и притягательна, что происходящее кажется сном. Но когда огни в её книжном мигают, всего лишь раз, она понимает, что это явь.

Она здесь, всё по-настоящему, всё как должно быть.

Во вспышке света между стеллажами она видит бордовую форму, светлые волосы.

В отличие от неё, он не готов к встрече.

В этот краткий промежуток его взгляд рыщет по книжному, затем устремляется к лавке палочек, к ней. Находит её легко и безошибочно, точно взгляд Гермионы взывает к нему.

Они смотрят друг на друга через мощёную улицу, опознать выражение его лица сложно. От шока к недоверию, злости, множество эмоций сменяется на его лице, но что именно он чувствует на самом деле, она не знает. Он лжец, такой же, как она, поэтому Гермиона лишь выгибает бровь.

Да, она вообще не должна быть в лавке, как и он — в её книжном.

Свет гаснет, Малфой растворяется в темноте.

И раз уж они лжецы, им ничего не стоит сделать вид, что ничего и не случилось.

Ведь и правда — ничего.

* * *

Стопка книг продолжает расти. Гермиона сортирует их в алфавитном порядке, затем по автору, затем по цвету. Это безумие не поддаётся объяснению. Оправдания, почему она это делает, тоже нет. Ей плевать на господина мракоборца. Он помеха, головная боль, причина, из-за которой ей не спится по ночам, пока пальцы стискивают палочку.

Гермиона убеждает себя, что это просто запретное манит. Что это азарт от игры в правду или ложь. Что она сама себе и король, и королева, и дурак.

Но книги всё остаются лежать на краю стойки. Она задевает их локтем каждый раз, как пробивает чужие покупки.

Она не следит за Малфоем. Не замечает, нет, что он обходит все лавки в округе, но только не её.

Это не плохо и не хорошо. Просто как есть.

Реалии её жизни.

В конце концов она перестаёт добавлять книги в стопку.

* * *

Вновь наступает вечер, книжный пустеет, и можно закрыться, хотя ещё рано. За окном сумерки, не так темно, чтобы зажглись фонари, но без них снаружи ничего не видно. За линией домов садится ярко-оранжевое солнце, а небо рассекают розовые и фиолетовые полосы.

Прекрасный вечер. И от этого тревога ещё сильнее.

Гермиона идёт к двери, не спеша закрываться. Мысли крутятся вокруг бутылки вина в кабинете. Вокруг новой пластинки. Вокруг книги про влюблённых дураков, которую она собирается перечитать. Когда пальцы смыкаются на ручке двери, она думает обо всём перечисленном. О собственных маленьких капризах. Им нечасто потакают.

И тогда же Гермиона слышит шум, грохот и звон чего-то бьющегося.

Резко поворачивает голову на звук, где-то за ней, но точно сказать, откуда он донёсся, никак нельзя. Наверное, из глубины магазина, может, это один из двух идиотов, с которыми она сотрудничает, если не оба сразу, но сердце всё равно бьётся с запинкой. Она так и не меняет позы, убеждая себя, что шум донёсся снизу, и отрешённо тянет дверь, чтобы закрыть. Но вместо ожидаемого хлопка створка резко замирает и рвётся назад.

Гермиона оборачивается, чуть не свернув шею. Взгляд падает на ручку двери, затем вниз. Между дверью и косяком торчит сапог из кожи дракона, отполированный до блеска, — причина, которая и мешает закрыть магазин. Её взгляд поднимается вверх по ноге, дальше, пока не доходит до светло-серых глаз.

— Можно зайти? — хватает у него наглости спросить.

Гермиона неторопливо ведёт глазами вниз к сапогу, размышляя, что его вопрос — просто издевательство, рассматривает его пару секунд, а затем поднимает голову.

— Выбора у меня как будто нет.

Рука падает, отпуская дверь. Сама же она не отодвигается, давая понять, что ему не рады. Но Малфой всё равно распахивает дверь и входит, вставая к ней лицом к лицу, выдерживает взгляд. На входе становится тесно.

— У вас всегда есть выбор, мисс Грейнджер.

Напряжение между ними ощущается на физическом уровне. Гермиона выжидает секунду. Вторую. Замечает, как расширяются его зрачки, пока он возвышается над ней, глядя прямо в глаза. Малфой так близко, что она чует запах средства после бритья.

Не будь она лгуньей, призналась бы, что аромат приятный.

Но Гермиона не дружит с правдой, поэтому молчит, отступает, с усилием отводя глаза к стойке, и движется туда же. Чувствует его взгляд спиной.

— Что вам нужно? — бросает она через плечо.

Тишина.

Гермиона успевает дойти до стойки, прежде чем застывает на месте.

По-прежнему тишина.

Она резко выдыхает через нос, чтобы он точно услышал, но молчание продолжается. Разворачиваясь, Гермиона упирается взглядом в двери.

Там пусто.

— Господин мракоборец?

Ответа нет.

Она стоит и ждёт, пытаясь его расслышать. Малфой точно внутри, его магия чувствуется, чуждая этому месту. Гермиона ощутила бы её везде, как в первый день, когда он только вошёл.

Она поворачивается к книжным стеллажам и заглядывает в проход. Пусто. Обходит один — результат тот же. Успевает обойти половину магазина, пока не накатывает паника.

Никто не может знать. Ни о ключе. Ни о замочной скважине. Ни о комнате под магазином.

Но никогда нельзя быть уверенной наверняка. Особенно с Малфоем.

Гермиона проходит по всему магазину и никак не может его найти. Галлеон, который всегда с ней, спрятанный глубоко в кармане как раз на непредвиденный случай, как сейчас, сам прыгает в ладонь. Она уже в паре секунд от того, чтобы активировать монету, когда поворачивает к скрытой нише за последним стеллажом и видит его.

Гермиона тормозит так резко, что скрипит подошва. Запихивает галлеон обратно.

Малфой сидит в закутке, о котором знают лишь постоянные покупатели. Громоздкое мягкое кресло обычно будто втягивает в себя любого, но только не его.

Речь превращается в рык:

— Я задала тебе вопрос.

— Я слышал.

— И я жду ответ. Магазин закрыт. Если ответа нет, прошу на выход.

Малфой наклоняет голову, подпирает её ладонью, уперевшись локтем в ручку кресла.

— К тебе никогда не заглядывают друзья после работы?

Друзья. После работы.

Его глаза блестят, а Гермиона точно знает, что он имеет в виду.

— Ты мне не друг.

— Я заглянул спросить, как дела. — Он поднимается и лёгким движением разглаживает мантию. Произносит слова с такой небрежностью, будто и сам верит в эту чушь. — Разве друзья так не делают?

Шаг Гермионы чётко звучит в тишине.

— Делают, господин мракоборец. Но я начинаю думать, что ты солгал, сказав, что не любишь выдумки. — Он вскидывает бровь. — Ведь ты мне не друг.

И на этом Малфой откидывает голову и смеётся. Раскатистый и хриплый, этот смех заполняет уголок магазина, отражаясь от стенок стеллажей. В нём не слышно ни жестокости, ни злобы, но у Гермионы всё равно стынет кровь. Отсмеявшись, Малфой поднимается, смотрит на неё и делает шаг вперёд, неотвратимо уменьшая расстояние между ними.

— Туше, Грейнджер. — Голос его прокатывается через неё волной. — Туше.

Под его пристальным взглядом так и хочется спросить, что он здесь забыл, зачем пришёл и почему не отставит её в покое.

А еще — узнать о книгах. Почему он не возвращался за новыми.

Но Гермиона знает, что не услышит от него правды. Ни словечка.

И за это ей хочется его ненавидеть. До жути. Хочется соглать себе, что эта ненависть уже проросла в ней.

Но Гермиона так не может.

Потому что сама ни разу не сказала ему правды. Так что и не ей ждать честности в ответ. В первый раз за это время её посещает невесёлая мысль, что они похожи гораздо больше, чем казалось.

И поэтому Гермиона шагает ему навстречу раз, второй, пока не замирает почти вплотную, глядя на него из-под ресниц.

— Зачем ты пришёл? — глухо произносит она.

— Я же говорил, — отвечает он в тон, но гораздо мягче, безотрывно изучая её лицо. Так не должно быть.

Ей хочется посмеяться. Не с ним вместе — над ним.

— Правда хочешь узнать, как у меня дела?

Малфой не способен говорить правду, поэтому правды она и не ждёт.

— Да.

И он оправдывает ожидания.

Тихий выдох овевает её щеку теплом. По спине бегут мурашки, и Гермиона стискивает кулаки. Практически чувствует грудью, как колотится его сердце. Он слишком близко, но она словно приросла к полу.

— Жаль, что так должно было случиться.

Гермиона считает тёмные волоски его бровей, пока те ползут выше, не обращает внимания на блеск в его глазах, когда он эхом повторяет:

— Должно?

— Что так случилось, — исправляется она.

Малфой кивает, подбородком задевая её лоб, шевелит мелкие кудряшки, обрамляющие лицо. Его взгляд смещается вслед за движением, следит за завитком у самого уха и медленно возвращается к её лицу. Он словно растягивает момент, не хочет отворачиваться.

— И правда жаль. Гермиона невольно провожает взглядом движение его языка, пока тот облизывает губы.

Кажется, что они говорят совсем о разных вещах.

Преступление ли, что она этого хочет?

«Да. Ещё какое».

— Вы были близко знакомы? — интересуется Малфой, наклоняясь к ней, хотя ближе уже некуда. Было бы так легко подыграть, так легко, что сопротивляться этому порыву почти что больно, но Гермиона знает, что именно этого от неё и ждут. Но она неумолима: взгляд её становится твёрже, и ни в какую игру втянуть себя не позволит.

— Не сказала бы.

Взгляд Малфоя падает на её губы, но Гермиона делает вид, что не замечает.

— Нет? Я думал, ты хорошо общаешься со всеми на улице. — В его слова проскальзывает едва уловимая насмешка. Она не смотрит на губы. Только в глаза.

— Не без исключений.

— Прости мне мою обиду, мисс Грейнджер. — Усмешка проявляется сильнее. — По твоим словам создалось впечатление, что все здесь — хорошие люди.

«Я соврала».

За одно мгновение их обволакивает жар, и Гермиона задыхается. Её прошивает нестерпимое желание протянуть руку и коснуться его, ощутить его тело под ладонями, его всего. Провести пальцами вверх по его груди, по шее и оставить их там. Можно было бы обхватить его за затылок и притянуть к себе. Или с такой же лёгкостью задушить.

Гермиона сомневается, какой вариант ей милее.

Истина лежит прямо перед ней — вот только признать её кажется чем-то донельзя глупым.

Поэтому, повинуясь привычкам, она борется с желаниями единственным известным способом — запутывает его словами.

— Хороших людей не существует, Драко.

При звуке его имени в глазах Малфоя вспыхивает огонёк. В ответ на это у неё внутри всё сводит и горит. Гермиона готова поклясться, что он подаётся ближе, что пытается убрать оставшееся между ними расстояние. Но всё же убеждает себя, что это всё игра света. Ей стоит многих усилий сдержаться и не упасть в его объятия, сорвав маску.

Ведь она не знает, осмелится ли он её поймать.

— Они есть только в книгах.

* * *

Искра, взрыв, ревущее пламя.

Оно горит, горит и горит.

В дымящихся руинах находят единственное тело. Тело последнего представителя одной чистокровной семьи.

Изнутри от магазина палочек остаётся лишь пепел, но остов здания стоит крепко.

Словно символ нового начала.

Осколки прежнего уклада, с которым покончено, валяются по всей лавке среди обломков, но сам магазин ещё цел. Имя Лестрейнджей на вывеске уничтожено, но «лавка палочек» вновь мигает. В том, как оживает здание, чувствуется нечто осмысленное, словно оно само вдыхает в себя новую жизнь, готовясь исправить ошибки прошлого.

Гермиона улыбается, наблюдая за этим из окна, и, пока спускается по винтовой лестнице, уже строит и просчитывает планы.

К тому моменту, как она возвращается наверх, стопки книг для Малфоя нигде не видно.

* * *

Проходят дни, а может, недели. Гермионе незачем следить за временем.

Она втягивается в рутину, одно и то же утро повторяется раз за разом, как и день, как вечер. Она ни с кем не разговаривает. Не решается выйти из книжного.

А вечерами, когда закрывается магазин и гаснут огни, проходит знакомым путём до двери с замочной скважиной за камином. Спустившись по спиральной металлической лестнице, садится и размышляет.

Остальные её не трогают.

А если в мыслях проскакивает Малфой, это считается за преступление.

Но это не самый страшный из её грехов.

* * *

Сегодня она впервые покидает книжный, а вернувшись с заднего входа, чувствует явное колебание магии.

Грубое. Незнакомое.

С запахом эрл грея.

Гермиона замирает, одной ногой едва переступив порог.

В магазине царит абсолютная тишина. Отрывистый стук сердца набирает обороты, и вот уже оно рвётся из груди.

Глубокий вдох. Судорожный выдох.

Не будь у неё мозгов, решила бы, что ещё есть шанс сбежать, выкрутиться.

Но она не дура. Никогда ей не была. Гермиона подписала себе смертный приговор, едва решила погнаться за большим, чем она сама, магазинчики или весь магический мир. Поэтому она остаётся в месте, где всё началось. Заминка не длится долго.

Не в силах остановиться, Гермиона движется вглубь магазина — к тому, к чему давно готова, к запоздавшему концу. Шаги звучат уверенно, не в пример тому, как она себя чувствует, и с каждым новым с лица спадает очередная маска. Позади остаётся уголок для чтения, дверь в кабинет, Гермиона заворачивает за угол, что отделяет её от цели.

Когда в глаза бросается стойка с кассой, она не сбивается с шага. Останавливается, лишь встав за ней такая, какая есть, без личин и масок. Глубоко в кармане большой палец давит на галлеон. Остальные, в сумме три, чьё местоположение ей не известно, начинают раскаляться. Не позволяя себе задуматься об этом, она освобождает руки.

Медленно поднимает, оглядывая книжный с одного конца до другого, запечатляя до малейшей детали. Возможно, она видит его в последний раз — этот риск был всегда. Здесь, среди стеллажей под потолок, среди книг, каждую из которых она любит, ей было хорошо.

Здесь её дом. И всегда будет.

Когда ладони опускаются на деревянную столешницу, Гермиона прикрывает веки. Сквозь ресницы пробивается лишь одна-единственная слеза. Какое-то время она просто стоит. Столешница под ладонями гладкая. Это единственное, что она позволяет себе чувствовать.

Текут секунды, минуты или даже часы.

Когда стойку накрывает куполом «Оглохни», она знает, что сейчас всё решится. И чувствует его ни секундой позже, прежде чем видит. Как всегда.

— Гермиона. — Когда сзади раздаётся голос, она не позволяет себе ни звука. Тёплое дыхание у уха лишь дразнит, а вот холодное лезвие у горла — издевается.

— Драко. — Имя звучит едва слышно, сдавленно, чтобы металл не вонзился в кожу. Гермиона не хочет ничего видеть, поэтому не открывает глаз. Правда, слышит его, когда Драко двигается, чувствует, как прижимается грудью к её спине и притягивает ближе.

— Мы можем пойти очень лёгким или же очень сложным путём. — За обманчивой нежностью сквозит худшая издёвка, что довелось от него услышать.

— Не назвала бы этот путь лёгким, — бормочет Гермиона в ответ, стискивая пальцы на столешнице.

Запрокидывает голову сильнее, вжимая ему в грудь, пока лезвие не перерезало горло. Оно едва не задевает кожу, но Драко останавливает движение руки, а другой обнимает за талию, отрезая возможность побега.

— Расскажи, как ты это сделала.

Гермиона награждает его молчанием, не собираясь говорить.

Его пальцы впиваются под рёбра, и пусть лезвие ещё не окропило кровью, но синяки у неё останутся точно.

— Грейнджер.

Молчание.

— Гермиона.

Всё так же ничего.

Острый конец лезвия упирается в яремную вену. Невозможно упустить момент, когда оно пронзает кожу.

— У меня лицензия на убийство. — Его голос полон веселья. — Сомневаешься — я докажу.

Гермиона позволяет себе медленно открыть глаза, привыкает к темноте и только потом заговаривает:

— Не искушай меня, Малфой. — Она надеется, боги, как она надеется, что он слышит насмешку в её голосе, которую она наконец-то себе позволяет.

— Гермиона, — низко рокочет его голос. Это предупреждение и, наверное, последнее на сегодня. — Расскажи. Как ты это сделала?

Спиной она ощущает удары его сердца. Так ясно и чётко, что можно спутать со своим. Ей тошно от одной лишь мысли отвечать на его требование. Может, это будут её последние слова. И только одно хоть немного примирит её с ситуацией.

— Хорошо, но я хочу видеть твоё лицо.

В этот короткий миг его размышлений у неё перед глазами проносится вся жизнь.

Раздаётся бряцанье, вспыхивает заклинание — и вот он уже хватает её, разворачивает на месте, и Гермиона спиной упирается в стойку, а та врезается в позвоночник. Малфой заводит ей руки за спину, одной рукой удерживает запястья, и из-за позы её грудь выдаётся вперёд и упирается в него.

С приглушенным вскриком она поднимает на него глаза, а Малфой уже пристально смотрит в ответ. Едва их взгляды встречаются, Гермиона тонет в волне сожалений.

Не стоило его вообще видеть. Посмотреть ему в глаза — худшее, на что она могла себя обречь.

Потому что там, в глубине, сложно различимая, укутанная слоями лжи, проглядывает правда, от которой становится плохо. Ещё чуть-чуть, и её стошнит прямо ему на ботинки.

Беспокойство.

Оно читается в его лице, в морщинках у бровей, в глазах. Она ловит его лишь на мгновение, а в следующее ничего этого уже нет.

— Как? — выдыхает Малфой, и по голосу ясно, что терпение его на исходе. — Расскажи мне, как.

Уже не вопрос, а требование.

— Могу спросить тебя о том же.

Ещё как может. У неё припасён длинный список вопросов, и даже его не хватит, чтобы объяснить, как он это сделал. Почему заподозрил её сразу же, откуда узнал, что послужило доказательством. 

— Я не обязан тебе отвечать.

В эту игру можно играть на равных.

— Тогда, Малфой, я тебе — тоже.

Хватка на её запястьях каменеет, косточки неприятно трутся друг о друга. Догадывайся он, какое садистское удовольствие ей это доставляет, какие острые ощущение пробуждает, то не стал бы подливать масла в огонь.

Вот только поздно.

Гермиона тянется вперед и ловит его резкий выдох.

— Какие бы грехи ты мне ни приписывал, — шепчет она, едва задевая губами его подбородок, а у Малфоя от лёгкого, точно пёрышко, прикосновения, ходят желваки. — Они гораздо хуже, чем ты думаешь.

Она точно слышит его рык, какой-то животный звук из глубины горла. Если это и мгновение слабости, Малфой быстро приходит в себя, дёргает её за руки и прижимает собой к стойке. Рельефные контуры его груди, будто высеченные из камня, соприкасаются с её телом. Малфой низко опускает голову, пока не утыкается ей в шею.

Сложно помыслить, чего Гермионе стоит остаться на ногах.

Он глубоко вдыхает, ведя сомкнутыми губами вдоль её подбородка, и она задыхается от горячего влажного прикосновения.

Конечно, она всегда знала, что он лжец, но, как ни крути, никогда не считала его садистом.

Он прекращает ласку, только добравшись до уха.

— Соври мне, Гермиона. — Зубы тянут за мочку, и у неё срывается дыхание. — Так, чтобы я поверил. — Свободной рукой Малфой обхватывает её затылок и тянет к себе.

Ближе уже некуда.

Лёгкие заполняет аромат мускуса. Зелий. Бергамота.

Мускус.

Зелья.

Бергамот.

— Тебя не назвать хорошим человеком, — продолжает он, оставляя мягкие поцелуи.

Оправданий нет.

— Я и не претендовала.

— И всё же...

Он замолкает и будто прикусывает язык.

Гермиона балансирует на краю пропасти на откупе его воли. В его руках, в его власти, отдавшись на милость. Собрав все силы, она отводит лицо, чтобы поймать его взгляд.

— ...и всё же, — повторяет, видя ответ в его глазах. — Ты этого хочешь.

У его рта залегает жесткая складка, но выражение в глазах, жажда, тоска говорят за себя. Нож вновь в его руках: только так он может сохранять контроль. А контроль утекает меж пальцев. Гермиона видит его настоящего.

— Дело в том, Гермиона, что если ты... — Его взгляд падает на губы и задерживается, это длится всего миг, но она чувствует, как стены вокруг неё трескаются и, как в замедленной съемке, рушатся. — Я не смогу остановиться.

Гермиона не смотрит на клинок, который прижимается к её шее. Не дышит, когда тот вновь ранит кожу. Не вздрагивает, когда лезвие звенит об пол.

— Драко. — Он не отрывает от неё глаз. Не спрашивает — умоляет. — Я не хочу, чтобы ты останавливался.

Она считает: раз, два, три — и позволяет себе упасть.

Губы сталкиваются друг с другом с голодной страстью. Драко отвечает тут же, без запинки, влечение вспыхивает в них адским пламенем. Когда он проникает языком ей в рот, его стон отдаётся вибрацией в горле. Здесь нет ни романтики, ни осторожности — только алчность, сумбур и безумие. Его рука выпускает запястья и тут же сжимает талию, стискивая в кулаке ткань рубашки.

Гермиона слышит, как трещат швы.

И это именно то, чего он хочет.

Она ведёт свободными теперь руками вверх по его груди, точно как представляла, обвивает вокруг шеи, а потом запускает пальцы в светлые волосы. Драко углубляет поцелуй, дыхание срывается, мягкие губы не отпускают её ни на миг, но этот хаос движений почему-то кажется именно таким, каким должен быть. Вкус Драко на языке доводит её до исступления — в тумане мыслей мелькает предположение, не одурманил ли он её.

Ощущения от поцелуя не должны быть такими яркими.

Вкус не должен сводить с ума.

Но сводит. Целиком и полностью.

Малфой прижимается к ней, крепче обнимая за талию, и Гермиона понимает, что он возбуждён. Специально подаётся вперёд бёдрами, и она стонет ему в рот. Драко сразу же углубляет поцелуй, прикусывая ей нижнюю губу, этим самым показывая: он всё заметил.

— Почему, — выдыхает она, и его губы ловят последний слог. Гермиона пытается снова, перемежая слова глотками кислорода. — Почему... ты... это... делаешь?

— Потому что... мы оба... этого... хотим. — Он ловит ртом воздух и снова накрывает её губы своими. Не разрывая поцелуя, шарит руками по её телу: вверх по спине, вниз по рукам, обратно к волосам — у Гермионы кружится голова, и кажется, что бабочки вот-вот вырвутся из живота.

— Сколько... уже? — шипит она. — Сколько... уже... ты... знаешь?

Драко ухмыляется, от этого движения их губы размыкаются, и она, как дурочка, с отчаянием тянется следом. Он вжимается в неё членом, трётся через ткань, а Гермиона всеми силами душит в горле скулёж.

Таким способом рушить её жизнь — это преступление.

Он успешно справляется.

Сделанного не вернёшь.

Гермиона резко разрывает контакт, стараясь отдышаться. Голова идёт кругом.

Видит, как до него с промедлением доходит, что она остановилась, и тогда-то он распахивает глаза, сосредотачивая на ней безраздельное внимание. Губы у него покрасневшие, опухшие и блестящие, волосы взъерошенные. Язык на секунду выныривает, облизывая уголок губ.

Тишину магазина нарушает лишь их тяжелое дыхание.

И в этой тишине Малфой, похоже, начинает приходить в себя. Гермиона видит по его лицу. Осознание, что он натворил, что натворили они оба. Что это неправильно, хотя чувства кричат об ином. Его глаза распахиваются шире, но, невзирая на явное смятение, по какой-то неизвестной причине он не отодвигается сам и не отпускает её.

— В любом случае я не жалею. — Слова покидают её, не успевает она осознать смысл. Гермиона не признается, но это не ложь.

Она не жалеет. Ни о чём. Ни о преступлениях. Ни о разрушениях. Ни о трупах.

И уж точно ни о том, что поцеловала его.

Драко молчит. Наклоняет голову, поджимает губы, а его рука медленно поднимается, чтобы обхватить её лицо. Пальцы аккуратно ложатся ей на щёку, и мучительное мгновение он просто держит её так, приковав взгляд к лицу. У неё не получается расшифровать, о чём он думает, а в тишине ещё и так просто притвориться, что он ничего не замышляет. Что они просто несчастные, безнадёжные влюблённые. Что нет никаких заговоров и преступлений. Что мир справедлив и честен, и они могут в нём просто быть.

Глупые мысли. Льнуть к его руке тоже не стоит.

Большой палец неторопливо, бережно спускается по щеке к её рту, чуть оттягивает нижнюю губу. Всё её тело покрывается мурашками на контрасте от прохладной подушечки пальца и горячей после поцелуев кожи. Малфой смотрит на неё прямо, ничуть не смущаясь. Его глаза изучают её лицо, словно он постигает глубины образа, и под этим пристальным вниманием Гермиона чувствует себя так, будто ею восхищаются, точно произведением искусства.

Она молча упивается этим моментом, пока есть время, сколько бы его ни осталось.

А затем — медленно, уверенно, всё вместе — он подаётся вперёд, и его губы снова находят её рот.

Темп этого поцелуя — словно поток расплавленной лавы в сравнении с тем прерывистым, шипящим пламенем, что было мгновения назад. Мягкий, неспешный, как трепетная ласка возлюбленного. Податливые губы Малфоя идеально сливаются с её губами, не оставляя пространства, каждое его движение исполнено томной неги. Когда он тихо выдыхает, Гермиону пронизывает такое тепло, что кажется, будто она вот-вот растает изнутри. Его рука по-прежнему лежит на её щеке, и она мысленно цепляется за этот контакт, заземляясь, когда Малфой притягивает её ближе, вкладывая в этот поцелуй всего себя и отдавая столько же, сколько забирает.

Она понимает, что здесь кроется.

— Гермиона, — шепчет он между поцелуями с требовательной, какой-то болезненной интонацией. — Я знаю, что ты не жалеешь.

Было бы так легко и дальше притворяться. Хоть всю жизнь. Но она знает, что сейчас будет. Гермиона стискивает его рубашку в пальцах, готовясь к грядущему.

Запоминает, как движутся его губы, такие податливые и нежные.

Запоминает, как загорается от его прикосновений, а на кончиках пальцев вспыхивают мельчайшие искры магии.

Запоминает, как сливаются их тела: две изломанные части, которые не должны подходить друг другу, но почему-то идеально стыкуются между собой.

И тогда он начинает отстраняться. Лбом по-прежнему прижимаясь к её лбу, второй рукой он обхватывает другую её щеку и теперь держит её лицо в ладонях, пусть даже поцелуй прекращается.

Растягивая мгновение, она не поднимает век. Ощущает, что он смотрит на неё, ловит его прерывистый выдох в этом маленьком пространстве. Гермиона знает, что он ждёт. Ждёт, когда она будет готова попрощаться со всем, что сделала.

Так трудно проглотить ком в горле, ещё сложнее просто дышать, и когда Гермиона наконец встречает его взгляд, ей гораздо больнее, чем она могла себе представить.

— Я встретил дьявола. — Драко мягко гладит её по щеке большим пальцем. — У него кудрявые волосы. — Обводит взглядом её лицо и тянется рукой, наматывая на палец локон. — Самые красивые глаза. — Их взгляды сцепляются вновь. — Он очень похож на тебя.

Внутри у Гермионы скребёт, на языке горчит от вкуса правды. Она смотрит на него, самую жуткую пытку из всех, и знает, что из всех совершённых грехов об этом жалеть будет больше всего.

Чувствует прикосновение магии, расходящейся от его пальцев, что обнимают её лицо, вниз по рукам, что лежат у него на груди, а в следующий миг заклинание отрывает её от Малфоя. Её отбрасывает спиной в стойку, запястья скручивает путами, которые не разорвать.

Всё должно было закончиться именно так.

Сжав губы в жёсткую полосу, он с бесстрастным видом наблюдает, как её подчиняет магия. Гермиона не умоляет ей помочь. Малфой не предлагает. Когда руки у неё связаны так, что не пошевелить, он делает шаг вперёд. Только вот теперь в расстоянии между ними никакого тепла. Ничего не говоря, Малфой цепляет её за путы и резко толкает перед собой.

Гермиона не думает. Не чувствует. Полное онемение.

Всё должно было закончиться именно так.

Она смотрит на свои ноги, которые ведут её к двери, игнорируя шум мракоборцев, которые собираются на улице. Видеть их не хочется.

Малфой задерживает её у порога. Мгновение, и с шагом вперёд его грудь прижимается к её спине. Слова, что он шепчет на ухо, едва можно расслышать.

— В любом случае я тоже не жалею.

Гермиона моргает, поднимает глаза на дверь и притворяется, что ничего не слышала.

Всё должно было закончиться именно так.