Дружба с привилегиями (гет)

Бенедикт Бриджертон скучал, и в этом не было ничего необычного. Лондонский сезон обладал удивительным свойством: каждый год множество людей тратило огромное количество времени и денег на то, чтобы устроить совершенно те же развлечения, которые устраивали годом ранее, а затем с чрезвычайно серьезным видом делали вид, будто все происходящее представляет собой нечто новое.

Балы сменялись ужинами, ужины — музыкальными вечерами, музыкальные вечера — приемами, а приемы снова превращались в балы. Менялись дома, оркестры и количество цветов в вазах, но разговоры оставались примерно теми же. Кто-то женился, кто-то собирался жениться, кто-то отчаянно пытался жениться, а кто-то столь же отчаянно пытался избежать этой участи.

Бенедикт сейчас относился к последней категории.

Но его мать, к сожалению, отказывалась признавать существование подобной категории в принципе.

Вайолет Бриджертон обладала множеством прекрасных качеств, однако способность оставить своих взрослых детей в покое определенно к ним не относилась. Энтони она уже успешно женила, что, по мнению Бенедикта, должно было обеспечить ей чувство выполненного материнского долга по меньшей мере на несколько лет. Вайолет придерживалась совершенно иного мнения и теперь, очевидно, решила направить освободившиеся силы на второго сына.

Еще пару лет назад Бенедикт не против был жениться. У него перед глазами были счастливые примеры браков Энтони и Дафны. Но вот он свою вторую половинку так и не повстречал.

И теперь он прекрасно жил неженатым.

Более того, намеревался продолжать.

По крайней мере, именно это он сообщил матери несколько дней назад, когда та как бы между прочим поинтересовалась его мнением о дочери леди Уэсткотт. Бенедикт ответил, что девушка обладает прекрасными манерами, приятной улыбкой и совершенно точно заслуживает мужа, который хотя бы помнит цвет ее глаз.

Вайолет после этого посмотрела на него тем особенным материнским взглядом, который означал, что разговор окончен, но она намерена обязательно продолжить его позже.

Бенедикт подозревал, что ему все-таки не удастся отвертеться от ее мягких, но все же нравоучений.

И все же в последние несколько дней даже материнские планы занимали его мысли меньше, чем обычно, поскольку через два дня после встречи в книжной лавке он обнаружил одну несколько неожиданную вещь: он думал о леди Уитмор чаще, чем следовало.

Не постоянно, разумеется. Это было бы нелепо. Ведь у него были свои дела. Он спокойно спал по ночам, завтракал с семьей, ходил в клуб, подшучивал над Элоизой, однажды почти целый час занимался рисунком и вспомнил о ней всего два раза.

Бенедикт нахмурился.

Три.

Но исключительно потому, что пытался нарисовать человеческий нос и почему-то вспомнил, как Эвелин разглядывала его в книжной лавке с таким выражением, словно отсутствие у него хотя бы одного существенного физического недостатка являлось личным оскорблением.

Он усмехнулся и снова опустил взгляд на бумагу.

— Красивый, — вновь в голове прозвучал ее голос.

Особенно приятно было то, что она совершенно очевидно не собиралась этого говорить. Если бы леди Уитмор намеренно сделала ему комплимент, Бенедикт, вероятно, принял бы его с обычным удовольствием и забыл к концу дня. Но выражение ужаса, появившееся в ее глазах сразу после того, как слово вырвалось наружу, превращало произошедшее в нечто гораздо более ценное.

Бенедикт провел карандашом по бумаге, исправляя линию, и заставил себя сосредоточиться на рисунке. Это помогло примерно на полминуты.

Потом он вспомнил ее смех.

Вот черт.

На вернисаже Эвелин показалась ему занятной. Красивой, безусловно, но красивых женщин в Лондоне хватало, и одного этого было совершенно недостаточно, чтобы Бенедикт спустя неделю продолжал о них думать. Гораздо интереснее оказалось то, что леди Уитмор совершенно не соответствовала его первоначальному представлению о ней.

Вдова, почти три года не появлявшаяся в обществе. Старая знакомая его матери. Женщина, о которой говорили осторожно и неизменно с той особенной интонацией, какой свет награждал людей, переживших несчастье.

Он ожидал сдержанности. Возможно, некоторой печали. Уж точно не женщины, способной совершенно серьезно обсуждать душевное состояние нарисованной овцы, обозвать его самодовольным через несколько минут после знакомства, а при следующей встрече сначала объявить красивым, затем попытаться взять свои слова обратно и в довершение всего обвинить в претенциозности за любовь к Байрону.

Это было…

Бенедикт задумался, подбирая слово.

Весело.

Да. Именно так.

С ней было весело.

Не в том смысле, как ему бывало весело с приятелями после нескольких бокалов или с женщиной, чье имя он совершенно не помнил на следующее утро. Эвелин держала его внимание. У нее всегда находился ответ на его фразы — как серьезный, так и с легкой ноткой флирта или веселья. При этом она даже если и пеняла на его шутливые реплики, то абсолютно несерьезно.

И ему нравилось, что с ней можно было оставаться собой.

Карандаш снова остановился.

Бенедикт посмотрел на рисунок и обнаружил, что последние несколько минут совершенно бессмысленно затемнял один и тот же участок, и теперь на этом месте вместо нужной тени вышло что-то напоминающее кляксу.

— Черт.

Он отложил карандаш и откинулся на спинку кресла.

В конце концов, не было ничего необычного в том, что он хотел ее увидеть. Он встретил привлекательную женщину, получил удовольствие от ее общества и просто желал повторить этот опыт. Подобное происходило с мужчинами с незапамятных времен и до сих пор не считалось поводом для беспокойства.

Особенно если женщина уже дала понять, что совершенно не намерена искать нового мужа.

Бенедикт улыбнулся.

Вот это обстоятельство нравилось ему особенно.

Никаких матримониальных планов. Никаких матерей, присматривающих из другого конца гостиной и мысленно выбирающих имена будущим внукам. Никаких разговоров, в которых каждое проявление интереса немедленно приобретало значение, которого он ему не придавал.

Леди Уитмор была вдовой. Взрослой, самостоятельной женщиной, уже однажды состоявшей в браке и, судя по всему, не испытывавшей ни малейшего желания немедленно оказаться в следующем.

Это чрезвычайно упрощало дело.

Правда, Бенедикт пока не совсем понимал, какое именно дело собирался упрощать.

Он снова взял карандаш.

Об этом можно было подумать позже.

Гораздо более насущной проблемой являлось то, что он понятия не имел, когда увидит ее снова.

На помощь матери Бенедикт рассчитывать не хотел исключительно из принципа. Слишком унизительно было признавать, что Вайолет Бриджертон может оказаться полезной в деле организации его встреч с женщиной. К тому же стоило матери заметить хоть малейший интерес с его стороны, и последствия могли оказаться катастрофическими.

Нет. Определенно не мать.

Оставалась удача.

Бенедикт посмотрел на рисунок. Потом на часы. И снова на рисунок.

В конце концов, Лондон действительно был не настолько велик.

А если же нет…

Он улыбнулся.

Что ж, тогда ему придется немного помочь удаче.

* * *

В тот же самый вечер Эвелин стояла перед зеркалом и размышляла, насколько серьезным нарушением светских приличий будет внезапная болезнь, начавшаяся примерно за двадцать минут до того, как ей полагалось отправиться к леди Данбери.

С другой стороны, леди Данбери наверняка сумела бы каким-нибудь образом выяснить, действительно ли Эвелин больна.

Она вздохнула.

— Не смотрите на меня так.

Миссис Хадсон, поправлявшая складку на ее платье, даже не подняла головы:

— Я на вас не смотрю, миледи.

— Тем не менее, я знаю, что вы меня осуждаете.

— За что именно?

— За то, что я пытаюсь придумать причину остаться дома.

— Я ничего подобного не говорила, — миссис Хадсон придирчиво осмотрела непокорную складку, но наконец осталась довольна результатом.

— Вы слишком долго у меня работаете, — пояснила Эвелин. — Вам уже необязательно говорить, я все вижу даже не по вашему лицу, а по затылку.

Миссис Хадсон наконец посмотрела на нее через зеркало.

— Вы по доброй воле приняли приглашение леди Данбери.

— Это было опрометчиво.

— Два дня назад вы утверждали, что отказывать ей небезопасно для здоровья.

— Теперь я не уверена, что и отправляться на ее вечер тоже безопасно для здоровья.

— Почему?

Эвелин посмотрела на собственное отражение.

Это был хороший вопрос.

На самом деле она не имела ничего против вечера у леди Данбери. Более того, из всех полученных за последнюю неделю приглашений это было едва ли не единственное, которое она приняла без долгих колебаний. Леди Данбери Эвелин знала давно и даже любила — в той особенной степени, в какой вообще можно было любить женщину, способную за пять минут беседы обнаружить все ваши слабые места, сообщить о них вам и остаться совершенно довольной собой.

Проблема заключалась не в леди Данбери.

И даже не в остальных гостях.

Проблема заключалась в том, что последние два дня Эвелин слишком часто задавалась совершенно бессмысленным вопросом, будет ли среди них Бенедикт Бриджертон.

Разумеется, никаких оснований предполагать это у нее не было.

Равно как не было никаких оснований надеяться, что он там окажется.

Эвелин нахмурилась.

Нет. Она не надеялась.

Ей просто было любопытно.

Это совершенно разные вещи.

— Миледи?

Эвелин обнаружила, что миссис Хадсон все еще ждет ответа.

— Там будут люди, — сказала она наконец.

Экономка невозмутимо кивнула:

— Ужасные создания.

— Именно, — закивала в подтверждение Эвелин.

— Особенно когда с ними приходится разговаривать.

— Вы сегодня удивительно понятливы, миссис Хадсон.

— Я стараюсь, миледи, — экономка почтительно склонила голову.

Эвелин снова посмотрела в зеркало и поправила выбившийся каштановый локон. Она выбрала платье темно-зеленого цвета — достаточно нарядное для вечера и при этом лишенное всего того, что могло бы заставить окружающих решить, будто его обладательница особенно старалась произвести впечатление.

По крайней мере, Эвелин так полагала.

— Так лучше? — она чуть повернула голову.

— Да, миледи.

Она повернулась в другую сторону.

— Как вы считаете, серьги с жемчугом или с рубинами?

— Все зависит от того, какое впечатление хотите произвести. С жемчугом вы будете более респектабельны, рубины же подчеркнут румянец и блеск глаз.

Эвелин замерла.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга через зеркало.

— Я полагаю… — начала Эвелин, но миссис Хадсон, не дожидаясь указания, вышла в соседнюю комнату и через несколько мгновений вернулась с небольшой шкатулкой.

— Рубины, — сказала она.

— Я же ничего не сказала.

— Я взяла на себя смелость, миледи.

Эвелин посмотрела на шкатулку. Потом на экономку.

— Вы становитесь невыносимы, — сдерживая улыбку, сказала она. — Напомните завтра повысить вам жалование.

— Ваше право, миледи.

Миссис Хадсон застегнула колье, в то время как Эвелин надела серьги и мягко качнула головой. Экономка была права. Рубиновые капли прекрасно гармонировали с зеленью ее глаз и словно усиливали легкий румянец, покрывший щеки.

О причинах его возникновения Эвелин предпочла не думать.

* * *

Дом леди Данбери сиял огнями, и уже по количеству экипажей у входа Эвелин поняла, что хозяйка вечера несколько вольно обошлась с определением «скромный прием».

Впрочем, понятия леди Данбери о скромности вообще имели мало общего с представлениями большинства людей.

Эвелин едва успела войти в гостиную, как сама хозяйка обнаружила ее среди гостей.

— Леди Уитмор, — произнесла она с таким удовлетворением, словно Эвелин была румяной индейкой с хрустящей корочкой, возлежавшей главным блюдом на столе. — Как приятно убедиться, что слухи о вашем возвращении не были преувеличены.

— Я начинаю подозревать, что совершила ошибку, позволив им появиться, — пробормотала Эвелин.

— Глупости, дорогая моя. Да и в любом случае теперь уже поздно.

Леди Данбери протянула ей руку, и Эвелин улыбнулась.

— Я скучала по вашей способности утешать.

— Именно за это меня так любят, — заговорщически подмигнула ей Леди Данбери.

Это утверждение было настолько спорным, что Эвелин благоразумно оставила его без ответа.

Она обменялась еще несколькими словами с хозяйкой и наконец получила возможность оглядеть гостиную.

Леди Бриджертон обнаружилась почти сразу.

Эвелин улыбнулась. А затем совершенно машинально посмотрела на стоявших рядом с ней людей.

Вайолет беседовала с леди Уэсткотт. Рядом находились две молодые девушки, имен которых Эвелин не помнила, и какой-то пожилой джентльмен.

Бенедикта не было.

Эвелин отвела взгляд.

Она понятия не имела, почему вообще решила, что он должен здесь оказаться. В Лондоне одновременно проходило несколько десятков приемов, ужинов и балов, и мистер Бриджертон совершенно не обязан был выбирать именно тот, на который пригласили ее.

Тем более что он даже не знал, что она тут будет.

Да и вообще, не то чтобы она очень хотела его видеть.

Но почти сразу же Эвелин поняла, что это — самая настоящая наглая ложь себе. Ей хотелось его увидеть. Не сильно. Самую малость.

Но исключительно потому, что теперь ей было любопытно узнать, сумеет ли он продержаться хотя бы один разговор, не напомнив ей о слове «красивый».

Судя по предыдущему опыту — нет.

Эта мысль почему-то заставила ее улыбнуться.

— Эвелин, дорогая!

Она повернула голову и увидела направлявшуюся к ней Вайолет.

— Я так рада, что вы пришли, — леди Бриджертон тепло улыбнулась и подхватила ее под руку. — Признаться, я боялась, что после вечера у Хэмптонов вы снова решите исчезнуть. Но вот вы здесь.

— Леди Данбери трудно отказать, — пожала плечами Эвелин.

— Прекрасно вас понимаю. Да и мне ли не знать.

Эвелин рассмеялась и позволила Вайолет увлечь себя чуть в сторону от прохода. Несколько минут они говорили о каких-то общих знакомых, затем о самом приеме, потом Вайолет принялась рассказывать о Дафне, и все это время Эвелин вела себя совершенно нормально.

Почти.

Потому что какая-то совершенно отдельная и крайне раздражающая часть ее сознания продолжала отмечать каждого человека, подходившего к дверям гостиной.

Бенедикта среди них не было.

Что ж. Так даже лучше.

Эвелин с особенным вниманием выслушала историю о последнем письме Дафны.

— А остальные ваши дети? — спросила она наконец. И немедленно захотела взять вопрос обратно.

— Энтони и Кейт сегодня ужинают у лорда Фезерингтона, Колин снова куда-то исчез, Элоиза…

Эвелин слушала. Очень внимательно. И совершенно не ждала одного конкретного имени.

— …а Бенедикт, насколько мне известно, собирался провести вечер дома, — закончила Вайолет.

— Вот как, — сказала Эвелин.

Всего два слова.

Безупречно равнодушных.

Она даже собой немного гордилась.

— Впрочем, — продолжила Вайолет, — с Бенедиктом никогда нельзя быть уверенной. Он вполне мог передумать.

Эвелин потянулась за бокалом с подноса проходившего мимо лакея.

— Вот как, — повторилась она.

Вайолет посмотрела на нее чуть внимательнее.

Черт.

Эвелин сделала глоток, старательно изображая человека, которого совершенно не интересуют возможные перемещения второго сына леди Бриджертон по Лондону.

— Кажется, вы нашли общий язык на вечере у Хэмптонов, — заметила Вайолет.

— Полагаю, мы вполне неплохо пережили краткое знакомство друг с другом.

— Для Бенедикта это уже немало.

Эвелин покосилась на нее:

— Вы весьма интересного мнения о собственном сыне.

— Я мать. Мне позволено знать его недостатки значительно лучше остальных, — улыбнулась леди Бриджертон.

— Уверяю вас, некоторые из них он совершенно не пытается скрывать.

Вайолет рассмеялась.

— Значит, вы действительно успели познакомиться. Кстати, он упоминал вас, — сказала она.

Эвелин едва не поперхнулась вином.

— Вот как.

Проклятье.

В третий раз это уже начинало выглядеть подозрительно даже для нее самой.

В глазах Вайолет мелькнуло что-то очень похожее на веселье.

— Сказал, что вы — большой ценитель живописи.

Эвелин кивнула.

— И овец, — добавила леди Бриджертон со смешком.

Эвелин застыла от неожиданности. Убить мало этого негодяя.

— Он рассказал вам про овцу?

— Боюсь, эту историю я бы тоже не смогла в себе утаить.

Эвелин медленно опустила бокал.

— Надеюсь, хотя бы имя художника он благоразумно сохранил в тайне.

— Насколько я поняла, пострадали все участники картины, кроме самого художника.

— И это большое упущение с его стороны.

Вайолет снова рассмеялась.

— Теперь я начинаю понимать, почему Бенедикт был так доволен, когда рассказывал об этом вечере.

Эвелин посмотрела на нее. Вот это было уже интересно.

— Он был доволен собой, я полагаю?

— Не скрою, мой сын довольно часто бывает доволен собой…

— Это я уже заметила, — пробормотала себе под нос Эвелин.

— … но в тот вечер он был доволен компанией, в которой оказался.

Эвелин почувствовала, как уголки губ совершенно против ее воли начинают ползти вверх, и поспешно сделала еще один глоток.

Нет.

Она совершенно точно не собиралась испытывать удовольствие от того, что Бенедикт после их первой встречи пришел домой в хорошем настроении.

Тем более не собиралась выяснять, что именно он рассказал матери.

И уж совершенно определенно не собиралась спрашивать, упоминал ли он ее еще хоть раз.

— А вы остались довольны знакомством? — невинно поинтересовалась Вайолет.

Эвелин медленно повернула к ней голову.

О нет.

Она слишком хорошо знала этот тон.

— Леди Бриджертон, даже не начинайте.

Вайолет приложила руку к груди:

— Эвелин, вы обо мне какого-то совершенно неверного мнения.

— Напротив. Я слишком хорошо вас знаю.

На этот раз Вайолет рассмеялась уже совершенно открыто и, к ее удивлению, действительно больше ничего не сказала. Во всяком случае, о Бенедикте.

Вместо этого она совершенно обыденно спросила, виделась ли Эвелин после возвращения с леди Кларк, а несколько минут спустя их разговор прервало появление самой леди Данбери, решившей, что двух женщин, мирно беседующих в стороне от остальных гостей, необходимо немедленно вернуть в общество.

Следующие полчаса Эвелин провела именно так, как и полагалось проводить время на подобных вечерах. Она разговаривала. Улыбалась. Позволила представить себя нескольким людям, которых совершенно точно уже встречала лет десять назад и чьи имена столь же точно забыла. Выслушала подробнейший рассказ о чьих-то внуках и даже сумела проявить должный интерес к обсуждению погоды, хотя сама считала разговоры о ней одним из самых убедительных доказательств того, что людям иногда совершенно нечего друг другу сказать.

И постепенно обнаружила, что действительно получает удовольствие.

Никто не пытался за ней ухаживать. Никто не смотрел на нее с жалостью. Несколько человек выразили искреннюю радость по поводу ее возвращения, кто-то ограничился обычным приветствием, а одна пожилая дама и вовсе, кажется, не заметила, что Эвелин отсутствовала почти три года.

Последнее понравилось ей особенно.

Она как раз слушала рассуждения леди Кларк о совершенно завышенной по ее мнению цене на французские кружева, когда заметила, что взгляд ее собеседницы скользнул куда-то ей за плечо.

— О, — произнесла та. — Бриджертон.

Эвелин замерла.

Совсем ненадолго.

Никто, кроме нее самой, этого наверняка не заметил.

Она не обернулась.

Потому что немедленно обернуться было бы глупо. И слишком очевидно.

Кроме того, Бриджертонов было много.

Она сама недавно это выяснила.

Правда, Энтони сегодня ужинал у лорда Фезерингтона, Колин куда-то исчез, а третий брат, насколько она помнила, был слишком юн, чтобы самостоятельно появляться в обществе.

Проклятье.

Эвелин медленно повернула голову.

Бенедикт стоял у входа в гостиную и разговаривал с леди Данбери. Судя по выражению лица хозяйки дома, она уже успела сообщить ему нечто такое, что он находил одновременно забавным и слегка возмутительным, однако отвечал ей с совершенно почтительным видом.

Эвелин позволила себе посмотреть на него чуть дольше, чем следовало.

Совсем немного.

В конце концов, теперь она хотя бы имела полное право это делать. После того как однажды совершенно случайно объявила мужчину красивым ему в лицо, притворяться, будто не замечает этого обстоятельства, было уже несколько бессмысленно.

И все-таки сегодняшний Бенедикт оказался особенно красив.

Эвелин нахмурилась.

Нет. Она решительно отказывалась заканчивать эту мысль.

Словно почувствовав ее взгляд, Бенедикт вдруг поднял голову и увидел ее. Это произошло мгновенно. Его взгляд скользнул по гостиной, остановился на Эвелин, и на лице появилось выражение, которое она уже начинала узнавать — сначала удивление, затем удовольствие, а потом медленная, совершенно невыносимая улыбка.

Вот паршивец.

Он слегка склонил голову, приветствуя ее через комнату. Эвелин ответила тем же и немедленно отвернулась к леди Кларк:

— Так что вы говорили о кружевах?

Леди Кларк посмотрела на нее с некоторым удивлением:

— Что цена на них неоправданно высока.

— Да. Разумеется.

Эвелин понятия не имела, сколько должны стоить французские кружева. Более того, в эту минуту ее совершенно не интересовало существование французских кружев как таковых.

Потому что теперь она знала две вещи.

Бенедикт Бриджертон все-таки передумал проводить вечер дома.

И сейчас он шел прямо к ней.

— Леди Уитмор.

Голос раздался рядом раньше, чем Эвелин успела придумать хотя бы одно убедительное предложение, благодаря которому она могла бы продолжить разговор об этих чертовых кружевах.

Она повернулась.

— Мистер Бриджертон.

— Не ожидал увидеть вас здесь.

Эвелин приподняла бровь:

— Странно. Насколько мне известно, вы предпочитаете быть готовым ко всем возможностям.

На мгновение Бенедикт замер, а затем его улыбка стала шире:

— Вы запомнили.

— У меня хорошая память.

— Какая приятная новость.

— На вашем месте я бы так не радовалась.

— Почему же?

Эвелин сделала небольшой глоток вина.

— Как вы могли рассказать своей матери об овце?

Бенедикт рассмеялся:

— Я поведал ей только самое необходимое.

— Зачем вообще вы решили рассказать леди Бриджертон о несчастном животном?

— Я не мог позволить столь выдающемуся произведению искусства остаться неизвестным широкой публике, — ухмыльнулся он. — Вернее, самой впечатляющей его части.

— Вы бессовестный человек, — фыркнула Эвелин.

— А вот это, кажется, уже нечто новое, — задумчиво произнес Бенедикт. — Самодовольный, невыносимый, претенциозный…

Он выдержал паузу.

— И еще что-то. Никак не могу вспомнить, — он задумчиво поскреб подбородок.

Эвелин ни на секунду не поверила этому маленькому представлению.

Он прекрасно помнил.

Это было видно по глазам.

— Возможно, с возрастом у вас ухудшается память, — парировала она.

— Возможно, — не стал спорить он. — Но в некоторых моментах я все еще полон юношеского задора.

Эвелин закатила глаза и только тогда вспомнила о леди Кларк, которая все это время стояла рядом и наблюдала за их разговором с нескрываемым любопытством.

— Мистер Бриджертон, вы знакомы с леди Кларк?

— Разумеется.

Они обменялись приветствиями, после чего леди Кларк посмотрела сначала на Бенедикта, потом на Эвелин и вдруг объявила:

— Пожалуй, я все же выясню, что думает леди Уэсткотт об этих кружевах. С ней я еще сегодня не разговаривала.

Эвелин недоуменно проводила ее взглядом.

Леди Уэсткотт стояла в противоположном конце гостиной.

— А я боялся, что помешал чрезвычайно важному разговору, — заметил Бенедикт.

— Вы и помешали.

— О французских кружевах?

— Именно.

— Прошу прощения. Не знал, что вы ими так увлечены.

— Последние несколько минут они занимали все мои мысли.

— Только они и прямо-таки все? — хитро усмехнулся Бенедикт.

Эвелин прищурилась.

— Не льстите себе.

— Я ничего не сказал.

— Вам совершенно необязательно что-либо говорить. У вас очень выразительное лицо.

— Вы опять меня разглядывали? — Бенедикт широко улыбнулся.

Черт бы его побрал.

Эвелин уже открыла рот, чтобы ответить, но вовремя поняла, куда именно ведет этот разговор.

— Нет.

— Как быстро вы среагировали.

— Я учусь на своих ошибках.

— Не называйте это ошибкой. Мне было очень приятно.

— Вам почти все, что касается вас самого, доставляет удовольствие.

— Неправда, — возмутился Бенедикт.

— Неужели? — приподняла бровь Эвелин.

— Абсолютно. Последние несколько минут мне, например, доставляет удовольствие совсем не это.

Его взгляд на мгновение задержался на ее лице. А затем опустился ниже.

Совсем немного.

К рубиновому колье, переливающемуся на ее шее и спускающемуся в ложбинку между грудей.

Вот же наглец.

Бенедикт снова посмотрел ей в глаза.

— Вам идет зеленый. И рубины.

Эвелин почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Благодарю.

На этот раз в ее ответе не было ни насмешки, ни попытки немедленно вернуть комплимент обратно. И, кажется, именно поэтому между ними вдруг возникла короткая пауза.

Но она совершенно не была неловкой.

И это было очень плохо.

Бенедикт стоял достаточно близко, чтобы ей не приходилось повышать голос над гулом разговоров, и Эвелин внезапно слишком отчетливо заметила, что сегодня его волосы снова слегка растрепаны. Будто он провел по ним рукой перед тем, как войти в гостиную.

Она немедленно перевела взгляд на его галстук. И уткнулась в широкую грудную клетку. Даже через одежду она видела, как перекатываются мышцы, когда он шевелится.

Эвелин сглотнула и подняла глаза.

— Вы все-таки передумали, — сказала она, лишь бы заполнить эту паузу. — Насчет вечера дома.

Бенедикт слегка склонил голову.

— Откуда вы знаете, что я собирался провести вечер дома?

Эвелин замерла с бокалом у губ.

Она опять сама себя закопала.

Но идти на попятный было поздно.

— Ваша мать упомянула в разговоре.

— Сама? — уточнил Бенедикт.

— Разумеется.

— И прямо-таки безо всякого повода?

Эвелин посмотрела на него.

— Я не буду пересказывать вам весь разговор с леди Бриджертон, — заявила она.

Бенедикт улыбнулся:

— Хорошо. Допустим, моя мать совершенно случайно решила сообщить вам, где я собирался провести сегодняшний вечер.

— Именно так все и было, — поспешила вставить Эвелин.

— Верю безоговорочно, — сказал Бенедикт, хотя его глаза утверждали обратное. — И вы, разумеется, совершенно не интересовались моим времяпрепровождением.

Эвелин сделала еще один глоток.

— Мистер Бриджертон, — предупредила она, — если вы продолжите, я снова начну обсуждать кружева.

— Не думаю, что вы настолько жестоки.

— Вы плохо меня знаете.

— Это можно исправить, — вкрадчиво сказал он, наклоняясь к ее уху.

Эвелин замерла.

Бенедикт смотрел на нее, и на этот раз в его глазах не было привычной насмешки.

Это длилось пару мгновений.

Потом он улыбнулся, и все снова вернулось на круги своя.

— Кстати, — безмятежно сказал он, — вы уже начали читать книгу?

— Начала.

— И? Как вам?

— Я прочла только половину.

— За два дня? — изумился Бенедикт.

— Некоторые люди действительно читают книги, мистер Бриджертон.

— Даже до конца? — он поднял брови в притворном удивлении.

Эвелин невольно улыбнулась:

— Случается.

— И каковы ваши впечатления?

Она задумалась.

— Пока не решила, — сказала она после небольшой паузы.

— Ложь.

Эвелин вскинула брови:

— Прошу прощения?

— Вы уже составили мнение. Я почти уверен.

— Откуда вам знать?

— Вы любите составлять мнения. Особенно обо мне.

— И все они пока исключительно точны, — фыркнула Эвелин.

— Кроме одного, — уточнил Бенедикт.

— Какого?

Бенедикт наклонился к ней еще ближе. На его лице появилось загадочное выражение.

— Не смейте.

— Я ничего не сделал.

— Именно это выражение лица я имела в виду, когда называла вас самодовольным.

— А я решил, что это было другое.

— У вас их несколько?

— Не размениваюсь по мелочам.

Она рассмеялась.

И в этот самый момент в другом конце комнаты кто-то позвал Бенедикта по имени.

Он обернулся.

Эвелин тоже посмотрела туда и увидела молодого мужчину, жестом приглашавшего его присоединиться к небольшой компании у камина.

Бенедикт снова повернулся к ней:

— Полагаю, мне придется ненадолго вас оставить.

— Какая трагедия, — пробормотала Эвелин.

— Вы совершенно не умеете скрывать разочарование.

— Я постараюсь пережить ваше отсутствие.

Он уже сделал шаг назад, но вдруг остановился:

— Леди Уитмор.

— Да?

— Вы ведь еще не сказали, зачем спрашивали мою мать обо мне.

Эвелин застыла.

Он улыбнулся.

Вот теперь — совершенно самодовольно.

— До встречи. Эвелин.

И ушел.

Несколько секунд Эвелин смотрела ему вслед.

Потом медленно поднесла бокал к губам.

Негодяй.

Самодовольный, невыносимый, претенциозный негодяй.

Красивый самодовольный, невыносимый, претенциозный негодяй.

Эвелин сделала большой глоток вина.

Она больше никогда не выйдет в свет.