Дружба с привилегиями (гет)

Приглашение от леди Бриджертон прибыло во вторник утром. Эвелин Уитмор обнаружила его рядом со своей чашкой кофе — плотный кремовый конверт, ее имя, выведенное знакомым аккуратным почерком, и небольшая печать на обороте. Она посмотрела на него, сделала глоток кофе и посмотрела снова.

— Ну уж нет.

Миссис Хадсон, экономка, которая в этот момент распоряжалась заменой увядших цветов в вазе у окна, даже не обернулась.

— Вы даже не открыли приглашение, миледи.

— Именно поэтому я могу сделать вид, что вообще его не получала.

— Ваше право, миледи.

Эвелин прищурилась.

За девять лет в доме Уитморов миссис Хадсон овладела искусством произносить «Ваше право» таким образом, что оно могло означать что угодно — от искреннего согласия до сомнений в умственных способностях собеседника.

А уж после смерти Артура это искусство достигло совершенства.

— Вы считаете, мне следует его открыть, — заявила Эвелин, рассматривая злополучный конверт.

— Я ничего подобного не говорила.

— Зато очень выразительно молчали.

— Благодарю, миледи.

Эвелин вздохнула и снова задумалась.

Леди Вайолет Бриджертон писала ей регулярно. Но не слишком часто — и именно за это Эвелин была ей благодарна.

В первые месяцы после смерти Артура письма приходили примерно раз в две недели. В них никогда не было соболезнований. Никаких рассуждений о времени, которое непременно исцелит. Никаких заверений, что Артур теперь находится в лучшем мире, от которых Эвелин хотелось швырнуть чем-нибудь тяжелым в стену.

Вайолет писала о погоде. О детях. О какой-нибудь совершенно нелепой истории, случившейся за семейным ужином. О цветах, которые никак не желали расти в ее саду. И каждый раз внизу добавляла: «Отвечать совершенно необязательно».

И именно это сподвигло Эвелин все же написать ответ. Сначала двумя строками. Потом страницей. А однажды она обнаружила, что исписала четыре листа, половину которых посвятила совершенно возмутительной цене на персики.

Но приглашения были другим делом.

Приглашения означали людей.

А люди означали вопросы.

Как вы себя чувствуете, дорогая?

Вам, должно быть, ужасно одиноко.

Три года, не так ли?

И, конечно, ее любимое:

Вы ведь все еще молоды.

Последнее неизменно произносилось с особенным выражением лица, которое означало: Неужели вы собираетесь потратить остаток жизни впустую, вместо того чтобы немедленно найти другого мужчину, выйти за него замуж и родить ему наследника?

Эвелин не собиралась связывать себя новыми узами брака. Она уже была замужем. Девять лет. И ей очень повезло, это были наполненные теплом девять лет.

Артур был хорошим мужем. Не идеальным. Но хорошим.

Если честно, Эвелин подозревала, что идеальных мужей вообще не существовало и были они выдуманы теми же людьми, которые населяли романы мужчинами, способными распознать женское настроение по едва заметному изгибу брови.

Артур порой оставлял бумаги там, где им совершенно не следовало находиться. Забывал даты. Имел раздражающую привычку читать за завтраком и отвечать на вопросы спустя несколько минут после того, как они были заданы.

Однажды он три дня искал очки. На четвертый день Эвелин обнаружила их в ящике его письменного стола. Артур долго смотрел на них, а потом совершенно серьезно заявил:

— Я начинаю подозревать прислугу.

Эвелин смеялась так сильно, что у нее заболел живот.

Она любила его. Этого было достаточно.

Ей не хотелось думать о семейной жизни как о чем-то ужасном или беспросветно трагическом, только потому, что ее брак закончился раньше, чем Эвелин себе представляла. Она сохранила хорошие воспоминания и не боялась замужества.

Но ей очень понравилась свобода. Поэтому ей совершенно не требовался новый муж.

Эвелин взяла конверт в руки:

— Если там бал, я никуда не поеду.

— Ваше право, миледи.

— Или ужин, на котором окажется хотя бы один неженатый мужчина, посаженный рядом со мной совершенно случайно.

Теперь миссис Хадсон все-таки повернулась.

— Полагаю, в таком случае вам придется навсегда отказаться от ужинов. Насколько мне известно, в высшем свете еще осталось приличное количество неженатых джентльменов.

— Я готова пойти на эту жертву, — буркнула Эвелин.

Экономка скрыла улыбку и снова занялась цветами.

— Или музыкальный вечер, — продолжила перечислять Эвелин самые ужасные для нее мероприятия. — Особенно у Смайт-Смитов!

Миссис Хадсон помолчала.

— В таком случае, миледи, я лично велю кучеру ни в коем случае не подавать экипаж, даже если вы решите поехать, — она была совершенно серьезна.

— Вам нет цены, миссис Хадсон, — улыбнулась Эвелин и наконец сломала печать.

Внутри конверта оказалась небольшая карточка и записка.

Эвелин прочитала первую строчку. Потом вторую. И невольно улыбнулась.

Дорогая Эвелин,

прежде чем Вы выбросите приглашение, спешу сообщить: это не бал.

Эвелин откинулась на спинку стула.

— Эта женщина меня слишком хорошо знает.

— Леди Бриджертон?

— Именно.

Она продолжила читать.

Вайолет приглашала ее на закрытый вернисаж в доме лорда и леди Хэмптон в следующий четверг. Несколько художников, небольшое число гостей, шампанское и, как отдельно подчеркивалось в письме, ни одного танца.

Внизу была приписка:

Я не приглашаю Вас искать мужа, дорогая. Я приглашаю Вас продолжить жить и посмотреть картины.

И чуть ниже:

Если при этом Вы умудритесь все-таки встретить там свою судьбу — клятвенно заверяю, я здесь не при чем. Но, мне кажется, в любом случае пришло время покончить с затворничеством. Надеюсь, мне удастся Вас убедить.

Эвелин рассмеялась.

Миссис Хадсон посмотрела на нее через комнату:

— Все в порядке, миледи?

— Кажется, мне все же придется пойти.

— Какое несчастье.

— Вы сегодня особенно дерзки.

— Прошу прощения, миледи, — в голосе миссис Хадсон не было ни намека на раскаяние.

Эвелин снова опустила взгляд на приглашение.

Она могла отказаться. Еще три года назад отказ был бы естественным. Два года назад — ожидаемым. Даже прошлой зимой никто не удивился бы. Но сейчас...

Она перевела взгляд на комнату.

Солнечный зайчик лежал на скатерти. За окнами шумел Лондон. На каминной полке стояли часы, которые Артур купил в Париже и которые неизменно спешили на семь минут. Эвелин много раз собиралась вызвать мастера. Но так и не вызвала.

Рядом стоял небольшой портрет мужа.

Артур на нем был еще совсем молодым — моложе, чем она помнила его теперь. Художник зачем-то придал ему чрезвычайно серьезное выражение лица, которого в жизни у Артура не наблюдалось.

Три года.

Когда-то ей казалось, что горе имеет конец. Что однажды она проснется и обнаружит, что все закончилось.

Оказалось, оно просто меняло размер. Сначала занимало всю комнату. Потом — только половину. Потом — кресло возле окна.

А однажды Эвелин обнаружила, что прожила целый день и вспомнила об Артуре только вечером. Чувство вины тогда затопило ее, и она плакала, пока не уснула. А еще через несколько месяцев поняла, чего он бы для нее хотел.

Жизни.

Не вечной скорби.

Эвелин сложила письмо.

— Миссис Хадсон.

— Миледи?

— Передайте Джеймсу, что нужно будет отправить ответ леди Бриджертон.

Экономка наконец позволила себе улыбнуться:

— Вы принимаете приглашение?

Эвелин посмотрела на карточку еще раз.

Картины. Шампанское. Никаких танцев.

Всего один вечер умеренно беззаботной жизни.

— Принимаю.

— Очень хорошо, миледи, — миссис Хадсон направилась к двери.

— И, миссис Хадсон?

Та обернулась.

— Да?

— Если леди Бриджертон все-таки посадит рядом со мной неженатого мужчину...

— Да, миледи?

— Напомните мне потом больше никогда ей не отвечать.

— Ваше право, — кивнула экономка.

Дверь закрылась, и Эвелин осталась одна.

Она взяла чашку, обнаружила, что кофе давно остыл, и поморщилась. Затем взяла приглашение, перо и написала:

Дорогая Вайолет,

Вам удалось. 

* * *

В четверг Эвелин дважды пожалела о написанном ответе.

В первый раз — когда миссис Хадсон, скептично осмотрев ее, велела принести из гардеробной еще три платья, хотя Эвелин совершенно ясно сказала, что первое вполне подходит.

Во второй — когда экипаж остановился перед домом Хэмптонов.

Из окон лился теплый свет, у входа один за другим останавливались экипажи, лакеи распахивали дверцы, а по ступеням поднимались люди, которых Эвелин не видела несколько лет и — она не стала себе лгать — совершенно прекрасно без этого обходилась.

— Миледи?

Эвелин подняла глаза на Джеймса, державшего дверцу экипажа открытой, пока она внутри искала способ малодушно сбежать.

— Я размышляю.

Лакей с совершенно невозмутимым лицом ждал.

— Возможно, мне стало дурно? — предположила Эвелин.

— Приказать ехать домой? — невозмутимо поинтересовался Джеймс, но протянутую руку не убрал.

Вот ведь несносный человек. Мог бы хотя бы из приличия попытаться ее переубедить.

Она вздохнула и оперлась на поданную руку.

— Нет.

До смерти мужа ей не пришлось бы заставлять себя выйти из экипажа. Более того, она вообще не обратила бы внимания на несколько любопытных взглядов, которые скользнули по ней, едва она поднялась по ступеням. Но сегодня заметила каждый.

Леди Уитмор.

Она все-таки приехала.

Как давно ее не было.

Эвелин расправила плечи. Она пережила смерть мужа. Как-нибудь переживет и лондонское общество.

— Эвелин!

Она даже не успела как следует осмотреть зал, прежде чем к ней приблизилась Вайолет Бриджертон.

— Вы пришли, моя дорогая, — Вайолет сияла.

— Вы удивлены?

— Чрезвычайно. Я до последнего ожидала записку о внезапной болезни.

— Я рассматривала этот вариант, — Эвелин не смогла удержать от улыбки.

Вайолет рассмеялась и взяла ее за обе руки:

— Я очень рада вас видеть.

И это было сказано без той особенной жалостливой интонации, которую Эвелин ненавидела. Не «бедная вдова наконец выбралась из своей скорлупы», нет. Вайолет была искренне рада.

— Благодарю за приглашение, — Эвелин слегка сжала руки в ответ.

— Благодарить будете после того, как увидите картины. Возможно, они вам не понравятся.

— Вряд ли что-то может быть ужаснее музыкальных вечеров Смайт-Смитов, — Эвелин заговорщически понизила голос. Вайолет совсем по-девичьи хихикнула:

— Справедливо. Шампанское?

— Обязательно.

Вайолет подозвала проходившего мимо лакея.

Первый глоток помог Эвелин немного ослабить узы сковавшего ее напряжения.

Второй — вернул легкий румянец на щеки.

А через четверть часа Эвелин с некоторым удивлением обнаружила, что ей хорошо.

Не прекрасно. Не так, словно последних трех лет никогда не существовало. Просто хорошо.

Она разговаривала с людьми. Узнавала знакомые лица. Позволила леди Хэмптон представить себя двум женщинам, имен которых не запомнила. Выслушала рассказ пожилого джентльмена о его поездке в Италию и даже искренне заинтересовалась.

Никто не спросил, не одиноко ли ей.

Никто не попытался познакомить ее с подходящим вдовцом.

Вайолет держала слово.

Через некоторое время Эвелин оставила ее разговаривать с леди Данбери и отправилась осматривать картины. И вот здесь вечер наконец стал еще более приятным.

Картины не требовали поддерживать разговор. Не выражали соболезнований. Не задавали вообще никаких вопросов и не хотели ничего знать об Эвелин. А если одна из них оказывалась совершенно ужасной, ее можно было просто оставить висеть на стене и перейти к следующей.

Эвелин медленно двигалась вдоль зала. Несколько работ ей понравились. Одна заставила задержаться надолго: небольшой морской пейзаж, написанный в серо-зеленых тонах. Перед другой она остановилась исключительно потому, что никак не могла понять, изображена на ней собака или чрезвычайно несчастная овца. Пытаясь все-таки рассмотреть животное, Эвелин, не глядя, двинулась дальше.

И лишь чудом успела уловить боковым зрением какое-то движение и остановилась, чуть не уткнувшись в мужскую спину, загораживающую следующую картину.

Эвелин потопталась на месте, надеясь, что мужчина уйдет. Но он продолжал рассматривать нарисованное.

Эвелин подождала еще немного и сдержанно кашлянула. Однако наглый загораживатель картин даже не пошевелился.

Она почти неприлично уставилась на его затылок.

Темные волнистые волосы. Широкие плечи. Темно-синий вечерний сюртук.

— Простите, — она изо всех сил постаралась не звучать раздраженной.

Не последовало никакой реакции.

Эвелин подавила зарождающийся гнев. В зале было достаточно шумно, и незнакомец, вероятно, ее просто не услышал. Поэтому она сделала еще один шаг ближе:

— Простите, сэр.

Наконец мужчина обернулся. И первой мыслью Эвелин было совершенно некстати возникшее: какой красивый. Но не той аккуратной, почти кукольной смазливой красотой, которой обладали некоторые молодые джентльмены, а именно красивый по-мужски. Темные волосы, выразительные глаза, резкие скулы — и едва заметная складка между бровями, появившаяся, когда он посмотрел на нее:

— Да?

Эвелин указала бокалом ему за спину:

— Вы загораживаете картину.

Он оглянулся. Потом вновь вернулся взглядом к Эвелин:

— Вы хотите ее увидеть?

Она несколько секунд молча смотрела на него.

— Именно для этого я стою перед ней последние несколько минут, — наконец сообщила Эвелин.

Уголок его губ дрогнул.

— А я решил, что вы смотрите на меня.

— Жаль вас разочаровывать, — сухо произнесла она.

— Прошу прощения, — он отступил в сторону.

— Благодарю.

Эвелин наконец посмотрела на картину. И сразу пожалела о приложенных усилиях.

— О, — она не смогла сдержать разочарованный возглас.

— Что?

Она повернула голову. Незнакомец не ушел.

— Нет, ничего, — она отрицательно покачала головой.

— Нет, теперь мне интересно, — мужчина сложил руки на груди. Весьма широкой и впечатляющей груди.

Виной всему было шампанское. Иначе Эвелин бы никогда не ввязалась по своей воле в разговор, да еще и с таким красивым мужчиной.

Она снова посмотрела на полотно. Пасторальный пейзаж. Речка. Деревья. Несколько овец. Небо такого неправдоподобного оттенка голубого, что художник, по мнению Эвелин, либо никогда не бывал в Англии, либо питал к ней чрезвычайно оптимистичные чувства.

— Она ужасна, — откровенно заявила она.

Мужчина подавился шампанским.

— Вы в порядке? — вежливо поинтересовалась Эвелин.

— Совершенно, — он кашлянул в кулак. — Просто обычно на выставках принято говорить что-нибудь вроде «интересная работа».

— Она от этого станет лучше? — недоуменно переспросила Эвелин.

— Нет.

— Тогда не вижу никакого смысла в этих уловках, — безапелляционно заявила она.

Незнакомец тихо рассмеялся:

— Даже обидно. А ведь вы так отчаянно пытались ее увидеть.

— И теперь я расплачиваюсь за свое любопытство, — поморщилась Эвелин.

Он встал рядом с ней — близко, но не касаясь телом. Но даже так Эвелин чувствовала исходящее от него тепло и легкий аромат дорогого мужского парфюма.

— И что именно с ней не так? — спросил незнакомец.

— Вы художник? — Эвелин ответила вопросом на вопрос.

— Почему вы спрашиваете? — удивился мужчина.

— Хочу понять, насколько подробно мне следует объяснять.

Он посмотрел на нее с явным интересом:

— Допустим, немного разбираюсь.

— Тогда тем более должны видеть сами.

— Возможно, я хочу услышать ваше мнение.

Эвелин приподняла бровь и заметила хитрые смешинки в глазах незнакомца.

— Хорошо. Свет идет одновременно примерно из трех разных мест. Река, кажется, течет вверх. Дерево справа либо растет под совершенно невозможным углом, либо вот-вот упадет на овец. А та, что слева... — она указала на животное с обезумевшими выпученными глазами. — Она знает.

— Что знает? — мужчина в замешательстве уставился на Эвелин.

— Что скоро конец света.

Мужчина посмотрел на овцу. Эвелин тоже вновь скосила на нее взгляд. Несколько секунд они молчали.

— Действительно знает, — наконец сказал он.

— Я же говорила, — Эвелин подавила улыбку.

— Возможно, она просто обладает тревожным характером?

— С таким деревом над головой у нее есть основания.

Он рассмеялся. На этот раз открыто. И Эвелин неожиданно понравился его смех. Что было совершенно ни к чему. Шампанское, это все из-за шампанского — подумала она.

— Вы художница? — спросил он.

— Нет.

— Но картины критикуете весьма уверенно.

— Мне обязательно быть поваром, чтобы понять, что ужин сгорел? — она скептически посмотрела на мужчину.

— Справедливо, — он снова посмотрел на картину. — А если художник намеренно сделал реку такой?

— Я не уверена, что здесь такой глубокий смысл.

— Жестоко, — он покачал головой, но его глаза смеялись.

— Зато честно, — парировала Эвелин.

— Опасное качество для светского общества.

— Именно поэтому я три года в нем почти не появлялась.

Фраза вырвалась раньше, чем Эвелин успела решить, хочет ли произносить ее вслух.

Незнакомец повернулся к ней. Она почти приготовилась к знакомой перемене в лице. К пониманию. Потом узнаванию. Потом жалости. Но всего этого не было. Он просто спросил:

— И как вам возвращение?

Эвелин немного удивилась. Она посмотрела на него, на зал, немного помолчала, собираясь мыслями.

— Честно говоря, лучше, чем я ожидала. За сегодняшний вечер никто не пытался выдать меня замуж.

— А вы категорически против замужества?

Она фыркнула:

— Совершенно.

— Бедные неженатые джентльмены Лондона, — тон был совершенно серьезный, но в глазах плясали бесенята.

— Полагаю, они переживут, — отмахнулась Эвелин.

— Я не был бы столь уверен.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Ну конечно. Эвелин знала этот взгляд. Ведь она была вдовой, а не отшельницей.

— Вы всегда разговариваете с незнакомыми женщинами таким образом? — поинтересовалась она.

— Каким?

— Будто через десять минут собираетесь их поцеловать, — Эвелин не могла поверить, что сказала такое.

Незнакомец расхохотался.

— Нет, не всегда, — доверительно сообщил он ей. — Иногда мне хватает пяти минут для этого.

Эвелин покачала головой:

— Вы невыносимы.

Он замер. А потом снова рассмеялся. И, к величайшему раздражению Эвелин, вместо того чтобы обидеться, выглядел еще более заинтересованным.

— Эвелин!

Она обернулась. К ним приближалась Вайолет.

— Вот вы где. Я уже решила, что вы сбежали.

— Пока нет. Старательно держусь и приобщаюсь к искусству, — Эвелин сделала крошечный глоток из бокала.

Вайолет перевела взгляд на мужчину рядом с ней. И улыбнулась с особой теплотой:

— Бенедикт.

Мужчина поднял бокал:

— Мама.

О боже.

Она медленно посмотрела на него. Бриджертон. Разумеется. Теперь это многое объясняло.

Вайолет перевела взгляд с одного на другую:

— Вы уже знакомы?

— Нас познакомила овца, — сказал Бенедикт.

— Прошу прощения? — изумилась Вайолет.

— Долгая история, мама.

— Очень короткая, — заметила Эвелин.

Бенедикт покосился на нее.

— Леди считает картину ужасной, — вдруг заявил он.

— Бенедикт! — возмущенно воскликнула мать.

— Она сама сказала, — пожал плечами этот несносный мужчина.

Вайолет посмотрела на Эвелин. Та сделала еще глоток шампанского:

— Боюсь, ваш сын говорит правду.

Несколько мгновений Вайолет молчала. Потом уголки ее губ подозрительно дрогнули.

— Что ж, полагаю, мне все-таки следует представить вас должным образом. Леди Эвелин Уитмор — мой второй сын, мистер Бенедикт Бриджертон.

Бенедикт поклонился:

— Леди Уитмор.

Эвелин протянула руку:

— Мистер Бриджертон.

Он коснулся губами ее перчатки. Совершенно пристойно. И все же, выпрямившись, задержал на ней взгляд чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Надеюсь, следующая картина произведет на вас более благоприятное впечатление.

— Надеюсь, ее не будет загораживать следующий мужчина.

Его глаза весело блеснули:

— Ничего не могу обещать. Я просто обязан найти бедной всезнающей овце товарку, которая разделит с ней бремя тяжелого знания.

— Я так и думала.

Вайолет переводила взгляд между ними с выражением, которое Эвелин решительно предпочла не анализировать.

— Леди Данбери хотела с вами поговорить, леди Уитмор, — сказала она наконец.

— Тогда желаю вам удачи в поисках, мистер Бриджертон, — Эвелин склонила голову.

— Вы не вернетесь мне помочь в этом благородном деле? — Бенедикт прижал руку к груди. — Вы раните мои чувства, леди Уитмор.

Эвелин посмотрела на него через плечо:

— Переживете.

И позволила Вайолет увести себя. Она не обернулась. Даже на четверть головы. Ей было тридцать два года, у нее был муж, и она совершенно точно не собиралась вести себя как дебютантка, впервые столкнувшаяся с привлекательным мужчиной.

Поэтому Эвелин не имела ни малейшего представления, что Бенедикт еще несколько секунд смотрел ей вслед.

— Кто это?

Бенедикт повернул голову. Рядом с ним стоял Колин с бокалом в руке.

— Леди Уитмор.

— Вдова Уитмор?

Бенедикт снова посмотрел в ту сторону, где Эвелин уже разговаривала с его матерью.

— Ты ее знаешь?

— Я хотя бы иногда слушаю, когда люди разговаривают, — ухмыльнулся Колин.

— Отвратительная привычка.

Колин посмотрел на картину, потом на брата:

— Почему ты стоишь возле этой кошмарной овцы?

Бенедикт сделал глоток шампанского.

— Она тоже считает ее кошмарной.

Колин медленно повернул голову к Эвелин. Затем посмотрел вновь на брата.

— А-а, — наконец понимающе протянул он.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал, — Колин примирительно поднял руки.

— Но собираешься, — фыркнул Бенедикт, допивая остатки шампанского.

Колин улыбнулся:

— Обязательно.

Бенедикт покачал головой и снова посмотрел на картину. На тревожную овцу. На падающее дерево. На реку, которая действительно каким-то чудом текла против течения. А затем совершенно машинально поискал глазами темное платье леди Уитмор среди гостей. Нашел.

И улыбнулся.