Гордость и предубеждение (гет)

Она ненавидела его, это было очевидно. Ненавидела и брезговала. Краем глаза Гэртон видел, как Кэтрин прижалась к дверце машины, чтобы его локоть ни в коем случае ее не задел. Она была в чем-то очень светлом — неприлично светлом для зимней грязи, словно до сих пор воображала себя в своем Шеффилде. Гэртона даже меньше раздражало, когда она первые месяцы ходила только в черном, нося траур по своему папаше.

И все равно эта выскочка была красивая. Гэртон смутно помнил мать Линтона, когда Хитклифф привез ее на Перевал после свадьбы: Изабелла сначала тоже так выглядела, но очень быстро стала какой-то растрепанной, вечно заплаканной, и Хитклифф постоянно над ней смеялся. Кэтрин была совсем не похожа на Изабеллу. Она никогда не плакала, только злилась — и никому не показывалась несобранной. Джозеф ворчал, что это все от непомерной гордыни, и Гэртон был согласен — Кэтрин была горда до черта.

Горда, но ужасно красива. Делая вид, что оборачивается проверить багажник, Гэртон мельком взглянул на нее. Кэтрин стянула волосы в какой-то мудреный узел, оставив кучу вьющихся прядей у лица, и они качались от каждого толчка машины. Пальто у нее было песочное, какое-то все очень чистое и нарядное. Одной рукой она придерживала блестящую кожаную сумку, где лежал ее дурацкий тонкий ноутбук, второй подперла щеку и довольно мурлыкала себе под нос. Выделывается, не иначе. Наверняка представляет, как все в городе упадут в обморок от ее городского шика. Гэртон выругался сквозь зубы; он уже жалел, что согласился подвезти ее. Щелкнув по кнопке, он громко включил радио. Кэтрин поморщилась:

— Нельзя потише?

— Не нравится — иди пешком. — Гэртон даже прибавил звука, чтобы увидеть, как она скривится — малая плата за все унижения, которые он терпел от нее с первой же встречи.

Дело даже было не в том, что Кэтрин была дочкой Эдгара Линтона, которого Хитклифф так ненавидел (Гэртон недолюбливал Эдгара просто потому, что тот умудрялся регулярно портить Хитклиффу настроение, просто живя за четыре мили от Перевала, а под горячую руку попадал обычно Гэртон). Да будь она хоть трижды Линтон, он бы ей все простил — но она выделывалась. Начиная от гладких розовых ногтей до всегда чистых, тошнотворно-голубых кроссовок, в которых она словно не бегала по пустошам, а только вертелась перед зеркалом, Кэтрин Линтон делала все, чтобы показать обитателям Перевала, насколько она лучше них.

Кэтрин днями торчала за компьютером, утверждая, что работает, и хвастаясь своей свободой — ей не нужно было, как другим, тащиться на работу в дождь или снег. Кэтрин привезла с собой те самые чистые кроссовки и яркую ветровку и бегала по утрам или вечерам, сбивая с толку овец. Кэтрин по доброй воле читала какие-то древние книжки, вроде тех, которыми мучили школьников на уроках английского, а потом щеголяла сложными словами за ужином. Кэтрин выискивала в сети никому не нужные заковыристые рецепты и закупала странные продукты, словно ей мало было нормального рагу. Кэтрин постоянно сыпала речами об образовании, росте и — это слово ей особенно нравилось своим высокомерным душком — саморазвитии. Гэртона тошнило от всей той зауми, которой она напускала, чтобы выставить себя серьезной, а его самого тупым чурбаном. Но даже тогда он не мог оторвать от нее глаз, как ни презирал себя за это.

Едва дорога сменилась гиммертонской улицей, Гэртон затормозил у тротуара:

— Все, вылезай.

Кэтрин требовательно уставилась на него исподлобья:

— Когда ты поедешь обратно?

— Я тебе позвоню.

— Уж постарайся, — она спрыгнула из кабины на тротуар. — Иначе уже я позвоню миссис Дин, а она позвонит мистеру Хитклиффу и…

Не дожидаясь конца, Гэртон изнутри захлопнул дверь и вдавил педаль газа — ну вот еще! Быть на побегушках у избалованной девчонки! Вечно носится со своей работой, можно подумать, ему работать не надо!

В багажнике стучали друг о друга ящики с овощами, которые он должен был развезти по пабам и магазинам. Гэртон одернул толстовку. Посмотрел на масляное пятно на рукаве. Кэтрин бы высмеяла его, если бы знала, что он ездит так по делам. Он тут же недовольно поморщился — кому какое дело, что сделала бы Кэтрин. Ему стыдиться было нечего, он, в отличие от некоторых, хорошо знал свою работу, а вертеться перед зеркалом — это пижонство.

Парень из паба, забиравший овощи, странно глянул на него, но промолчал, когда Гэртон поднял бровь. Он давно научился одним своим видом ставить на место всех, кто хотел его задеть; большинство предпочитало не связываться, кроме, наверное, Линтона, но тот чувствовал себя всемогущим с отцом за спиной.

Гэртон отлично помнил, как Линтон еще мелюзгой приехал на Перевал: его нытье было слышно во всех углах дома. Хитклифф тогда вызвал Гэртона к себе в кабинет (редкий случай), сказал сесть и подробно стал объяснять, что Линтон — его наследник, которому Гэртон должен подчиняться, а еще болен, и за ним надо ухаживать и терпеть его капризы.

— Я знаю, ты справишься, — сказал он Гэртону напоследок и усмехнулся. — Веди себя, как брат.

Линтону брат оказался не нужен — зато он немедленно постарался сделать из Гэртона свою сиделку. Тот терпел ради Хитклиффа — далеко не все, но отмахнуться от Линтона он не умел, как бы он ни бесил. А Линтон бесил.

Он был похож на парней, с которыми Гэртон учился в одном классе. Отличался только тем, что его Гэртон никогда не решился бы ударить.

В его классе было несколько таких снобов: они расхаживали в отпаренной форме, разговаривали без акцента и хвастались тем, куда будут поступать после школы. На всех остальных они смотрели как на грязь на ботинках. Особенно, как казалось Гэртону, на него. Он поймал свое отражение в окне машины и хмыкнул — с тех пор разве что волосы стали гуще, потому что больше никто с визгом не требовал его стричь. И вместо толстовки была форма. Гэртон терпеть ее не мог и постоянно нарывался на выговоры от учителей и смешки от тех же самых снобов.

Самое любимое развлечение их было — пристать в столовой, у всех на виду. Он не хотел прятаться, выдержал раз, другой, но потом устал и забирался в дальний угол. Ему вовсе не хотелось набиваться на драку. Они просто не оставили ему выбора.

— Эрншо! Эрншо-о! — голоса у них всех были противные, писклявые, казалось ему тогда. Гэртон, жевавший взятый из дома сэндвич, нехотя проворчал с набитым ртом:

— Чего еще?

— Еще и ест, как свинья, — захихикали с другой стороны. Смех посыпался отовсюду.

— Сами хрюкать не устали? — огрызнулся он, стряхивая крошки. Все сделали вид, что не слышали.

— Эрншо, а что такое лишение права голоса? Как ты там на уроке ляпнул? Скажи, ну, ну, что это?

У Гэртона покраснели уши, и он стиснул зубы так, что челюсть заныла от боли.

— Отвалите. — Он хотел встать, но некуда было, его буквально зажали в углу.

— Ну скажи, Эрншо, скажи, что такое лишение права голоса? — наседал писклявый голос. На них оборачивались из-за других столов, какая-то девчонка засмеялась. У Гэртона в глазах потемнело, и он вскочил, опрокинув скамейку.

— Это значит, что я тебе сейчас рот закрою, ублюдок!

Кажется, кто-то уронил стакан. Девчонки завизжали. Гэртона оттащили двое учителей — он вырывался, оскорбил одного, а может, сразу обоих. Костяшки у него были разбиты и болели. В кабинет куратора его тащили волоком. Куратор тоже визжал. Потом она позвонила Хитклиффу. Тот приехал быстро — был в городе. Вежливо слушал, не давал Гэртону ругаться еще и на куратора. В машине долго молчал, потом повернулся и спросил:

— Ты хочешь вылететь из школы?

— Не хочу, — буркнул Гэртон, привалившись к окну и не глядя на Хитклиффа.

— Тогда почему эти выскочки до сих пор считают, что к тебе можно лезть? Ты хочешь, чтобы я сам разобрался — или ты будешь мужчиной?

Гэртон закатил глаза:

— Буду.

Хитклифф удовлетворенно кивнул и завел машину.

— Запомни, — проговорил он, когда они выезжали из города, — они как псы при виде палки — сами боятся тебя, но только дай слабину, укусят. Покажи им, где их место. Или ты с ними согласен?

— Да пошли они к черту! — вырвалось у Гэртона. Хитклифф по привычке пропустил его ругань мимо ушей. — Они меня за идиота держат, потому что я с этим правом дурацким не то ляпнул!

У Хитклиффа дернулись губы, словно он давил усмешку.

— С избирательным?

— Угу. Какая вообще разница…

— Знаешь, твой отец бы себе никогда не позволил такое ляпнуть, — заметил Хитклифф почти лениво. Гэртон удивленно уставился на него: Хиндли в семье не было принято поминать добрым словом. — Но это не мешало ему быть полным идиотом, который сам себе вырыл могилу. Ты же не хочешь закончить как он?

Они как раз проезжали мимо церкви. Из-за серой стены вынырнуло кладбище, и Гэртон невольно оглянулся. Он не помнил, где лежал Хиндли. Кажется, где-то на самом краю кладбища.

— Нет.

— Да уж постарайся, — проворчал Хитклифф.

На могиле своего отца Гэртон последний раз был, кажется, когда того хоронили. Он помнил его плохо, но достаточно, чтобы не вспоминать больше. Если бы не Хитклифф, Гэртону грозил приют, а что дальше — лучше не думать. Он морщился при одной мысли, что кто-то однажды оторвет его от Перевала. Смерть Хиндли стала для него спасением, о другом он и не задумывался.

Кэтрин молчала — даже не написала ни строчки, хотя обычно швырялась в него сразу десятком сообщений, чтобы обратил внимание. Обо всем забыла за своей работой, так ведь интересно кнопки нажимать… Гэртон завез последние ящики в старую гостиницу на въезде в город и посмотрел на часы. А потом, к своему же удивлению, повернул к церкви.

Надгробие на могиле Хиндли здорово покосилось; Гэртону оно невольно напомнило самого Хиндли, согнувшегося над бутылкой. Без нее он почти не появлялся — вечно пьяный, кричащий, ругающий всех вокруг, особенно Хитклиффа. На Гэртона Хиндли обычно орал или пытался схватить на руки. Гэртону всегда было противно от запаха перегара, и он вырывался, а Хиндли орал еще громче и падал вместе с Гэртоном. Успокаивался он, только когда в доме появлялся Хитклифф.

Гэртон смотрел на надгробие, сунув руки в карманы, и злился. Больше всего на себя, что зачем-то приехал сюда, хотя видеть Хиндли не хотел ни мертвым, ни живым. На самого Хиндли тоже — пропил свою жизнь к двадцати пяти годам и оставил после себя позор. А Гэртону приходилось отдуваться в школе, потому что все знали, что Хиндли Эрншо был спившимся идиотом.

Еще он злился на Кэтрин, которой всего этого было не понять и которая, наверное, где-то в пабе весело и довольно нажимала свои кнопки на отвратительном тонком ноутбуке.

Ограда у кладбища была низкая, и Гэртон не стал делать крюк через калитку. Вернувшись к машине, он набрал номер:

— Я буду через десять минут, собирайся.