Последнее лето детства (джен)

Строго говоря, это был не овраг. Это была дренажная канава в двенадцати минутах езды на велосипеде, но слово овраг звучало более драматично и таинственно, а они были дети, читающие слишком много фантастики. Эта канава, благодаря десятилетиям пренебрежения со стороны муниципалитета и постепенному изменению климата в Англии, достигла своего рода геологических амбиций. Она тянулась за промышленной зоной на окраине города, представляя собой полосу заброшенной земли, где планы городского совета по застройке столкнулись с бюджетными ограничениями и потерпели неудачу. Как нис странно, там росли деревья, прямо в щелях между бетоном и ржавчиной. Дно заросло сорняками и мусором: тележками из супермаркета, сломанными ограждениями и старым холодильником, который благодаря мху и ржавчине обрел жутковатый вид.

Это было идеально.

— Сюда никто не ходит, — сказал Стэнли во время их первого визита, глядя на полное отсутствие пакетов из-под чипсов, пивных банок или каких-либо других признаков присутствия людей. — Его даже нет на карте топографической службы. Я проверил.

— Ну конечно, ты проверил, — сказал Гарри.

— Карты очень важны.

— Здесь нет пешеходных дорожек, — добавил Сэмюэл. — И никаких домов. Ближайшее здание — это склад, и он заброшен.

— Откуда ты знаешь, что он заброшен? — спросил Гарри.

— Я как-то забрался туда. В целях изучения.

Они разбили своего рода базовый лагерь — плоский камень служил столом, поваленное бревно — скамейкой, а потрепанный рюкзак содержал блокноты, фонарик, аптечку (вклад Сэмюэла, потому что Сэмюэл думал о таких вещах, как травмы) и пачку шоколадного печенья (вклад Стэнли, потому что Стэнли думал о таких вещах, как моральный дух).

Самуэль взял с собой снаряжение. Немногое — он был ограничен тем, что мог перевезти на велосипеде и объяснить родителям как вещи для пикника, — но достаточно, чтобы удовлетворить свою потребность в измерениях. Секундомер. Измерительная лента. Блокнот с клетчатой ​​бумагой. Измеритель скорости ветра, который он сконструировал из модифицированного анемометра и, по-видимому, модифицированного дымового детектора.

План был прост. В течение лета, три раза в неделю по вечерам, они будут приходить в овраг, и Гарри будет тренироваться в левитации. Стэнли будет делать записи. Сэмюэл будет производить замеры. Гарри будет пытаться поднимать всё более тяжёлые предметы — камешек, ветку, большой камень — и учиться делать это целенаправленно, уверенно, без паники и адреналина.

— Это как мышца, — сказал Стэнли в первый же день, когда Гарри смотрел на маленький камень на земле перед собой. Камень был примерно размером с крикетный мяч, его добыли со дна оврага с той тщательностью, которая обычно проявляется при археологических раскопках. Он сосредоточился на нем, как научился это делать: не прилагая усилий, не напрягаясь, а просто желая, чтобы камень оказался в другом месте, и позволяя той части себя, которая диктует условия, делать свое дело.. — Ты использовал её непроизвольно всю свою жизнь. Теперь тебе нужно найти её и тренировать как бицепс. Повторение. Постепенный прогресс. Научная строгость.

— Это очень вдохновляет, — процедил Гарри сквозь стиснутые зубы. Камень не двигался.

— Это не должно вдохновлять. Это методология

Камень зашатался.

-Ха, — сказал Гарри.

— Цель первая, — объявил Сэмюэл, зачитывая текст из своего блокнота с формальностью судьи, выносящего вердикт. — Устойчивая левитация. Пока не достигнута.

Камень взлетел.

В этом не было ничего драматичного. Не было ни свечения, ни звука, ни каких-либо признаков того, что происходит что-то необычное, кроме того, что камень парил в шести дюймах от вытянутой ладони Гарри. Но он парил. Стабильно. Неподвижно.

— Тридцать секунд, — пробормотал Стэнли, держа в руке секундомер. — Сорок. Пятьдесят.

Лоб Гарри был влажным. Камень был нетяжелым, но поддержание левитации требовало постоянного внимания, которое было умственно изнурительным, как удержание сложной позы или запоминание длинного числа.

— Шестьдесят секунд. Отмечено.

Камень упал. Гарри выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание все это время.

— Хорошо, — сказал Сэмюэл, делая пометку. — Попробуем еще раз. С камнем побольше.

Они тренировались два часа. Гарри поднимал в воздух камни всё большего размера и с все меньшей стабильностью. Они измеряли, записывали и сравнивали. Стэнли составлял графики. Сэмюэл выдвигал теории, связанные с электромагнитными полями и биоэлектрическими потенциалами, которые Гарри не понимал и подозревал, что Сэмюэл тоже.

— Завтра, — сказал Сэмюэл, когда они собирали вещи, — мы будем работать над управлением направлением. Перемещение объектов в горизонтальной плоскости. Затем нескольких объектов. Затем…

— Затем мы проверим, смогу ли я поднять себя, — закончил Гарри. Это было очевидно.

— Главное не торопиться, — сказал Стэнли, но при этом улыбнулся той самой улыбкой, которую Гарри привык ассоциировать с научными открытиями и мелкими правонарушениями.

Они ехали домой на велосипедах в сумерках, трое мальчиков с секретом и оврагом. Лето простиралось перед ними, долгое, золотистое и полное возможностей, и где-то в глубине души Гарри тихий голосок, очень похожий на голос дяди Вернона, шептал о фургонах, лабораториях и людях в белых халатах.

Гарри проигнорировал его.

* * *

Лето пришло в Литтл-Уингинг так же, как и всегда — медленно и неохотно, будто стесняясь. Расцвели розы. Заработали газонокосилки. А в доме Дурслей произошли едва заметные перемены, которые Гарри сначала принял за странную административную ошибку.

Это был последний семестр шестого класса начальной школы Святого Гроция, название которой предполагало классическое образование, а реальность свидетельствовала скорее об обратном. Школьная медсестра — женщина по имени миссис Харгривз, телосложение которой напоминало игрока первой линии регби, а манера общения — таможенника, — вызвала Петунию Дурсль на разговор, состоящий из профессиональной заботы, завернутой в общественное осуждение.

Петуния вернулась с этой встречи бледной и решительной, чего Гарри, наблюдавший с лестницы в состоянии невидимости, за ней не помнил. Обычно она выражала эмоции так же, как скороварка выпускает пар — молча, эффективно и с возможностью внезапного взрыва.

Но на этот раз все было иначе. Она вошла в парадную дверь, сжимая в обеих руках сумочку, словно в ней хранились государственные секреты или, возможно, небольшое взрывное устройство. Ее лицо приобрело неестественный оттенок, что-то среднее между пурпурным и цветом угрозы.

— Вернон, — сказала она, и это слово прозвучало как выстрел.

Они разговаривали на кухне. Гарри, который давно уже отточил невидимость до уровня виртуоза, подслушивал под дверью. Дверь была не совсем закрыта. Слова были не совсем приглушены. Речь шла о графиках роста. Об индексе массы тела. О недовесе и долгосрочных последствиях для здоровья от диеты, состоящей преимущественно из жареных углеводов и сладких напитков.

Разговор закончился молчанием, которое Гарри определил как звук Вернона Дурсли, обдумывающего информацию, которую он очень не хотел обдумывать. Затем, с мрачной решимостью человека, которому сообщили о повышении страховых взносов, Вернон на что-то согласился.

Когда они оттуда вышли, в доме был установлен новый режим.

Гарри должен был брать добавку к каждому приёму пищи. Гарри следовало как можно чаще заглядывать в холодильник. Другими словами, Гарри теперь должен был стараться есть больше обычного.

Дадли же следовало есть меньше. Дадли вообще не следовало подходить к холодильнику. Порции Дадли должны были отмеряться с той точностью, которая обычно используется в аптеках.

Гарри пришёл к выводу, что это было очень разумным действием. По любым объективным меркам Дадли был уже не растущим мальчиком, а расширяющимся. Он уже давно предпочитал диван стулу, потому что стул был для него слишком мал. Вмешательство медсестры было логичным, медицински обоснованным и совершенно предсказуемым. И вот теперь она наконец заметила проблему, в дело вмешались власти, а Дурсли отреагировали единственным известным им способом: паникой, контролем за размером порций и негласным соглашением, что в этом нет ничьей вины.

Для Дадли это был апокалипсис.

Он сидел за обеденным столом, уставившись на свою скромную тарелку с выражением лица человека, которому сообщили об отмене фуршета и отъезде повара из страны. Он открывал дверцу холодильника и стоял там, всматриваясь в его прохладные, освещенные глубины, и тут же позади него появлялась тетя Петуния с неизбежностью смерти и налогов.

— Нет, Дидди, — говорила она голосом, который изо всех сил старался быть твердым, но все равно оставался несчастным. — Ты же знаешь, что сказала медсестра.

— Медсестра, — отвечал Дадли с горечью несправедливо обиженного, — ничего в этом не понимает.

Раньше ему никогда не отказывали в еде. Для Дадли еда была не просто средством поддержания жизни; это было подтверждение его значимости, утешение, развлечение и эмоциональная поддержка — всё в одном. Лишение неограниченного доступа к холодильнику вызвало у него своего рода экзистенциальный кризис, который Гарри наблюдал с любопытством натуралиста, следящего за адаптацией вида к внезапным изменениям окружающей среды.

За это лето Дадли выработал в себе склонность к интригам. Он торговался. Он вел переговоры. Он пытался организовать черные рынки на кухне, обменивая услуги на еду с отчаянием человека из лагеря для военнопленных. Большинство этих планов провалились, потому что социальный капитал Дадли был ограничен, а его стратегическое мышление, по мнению Гарри, было, мягко говоря, недостаточно развитым.

Но одна из этих схем увенчалась успехом.

Был вторник, жаркий и душный день, когда казалось, что сами пригороды потеют вместе со своими обитателями. Дадли появился у двери комнаты Гарри — беспрецедентное событие, словно солнечное затмение, — и предложил обмен.

— У меня есть кое-что, — сказал он тоном человека, предлагающего контрабанду. — Из моего нового комикса. Ежегодник о Супермене. Там есть схема бумажного самолёта. Лучшего бумажного самолёта. Мирового рекордсмена.

Гарри, читаюший научно-фантастический роман о космических пиратах и ​​этической философии, поднял глаза с выражением лица человека, которому только что сделала деловое предложение говорящая собака.

— Схема с бумажного самолета, — повторил он.

— За котлеты. Две. С сегодняшнего ужина.

Гарри принёс ему три. Обмен состоялся после ужина и по количеству мер безопасности напоминал обмен между шпионами во времена холодной войны. Самолет действительно был хорош. Это был истребитель-перехватчик X-15, по крайней мере, если верить комиксу, с диаграммами, пунктирными линиями и инструкциями, обещавшими траекторию полета беспрецедентной элегантности.

На склеивание самого самолета ушло три дня. Для этого требовалось усердие, которое Гарри обычно приберегал для спряжения французских глаголов, а когда самолёт наконец был готов, он повесил его прямо на трещину на потолке над кроватью и теперь самолёт на нитке медленно вращаясь от ветра из окна, словно маленькая и хищная бумажная птица. После этого Гарри время от времени приносил Дадли что-нибудь вкусное, но теперь уже бесплатно. Брать плату за еду почему-то казалось ему неправильным.

Но на этом летние сюрпризы не закончились.

Помимо диеты Дадли также записали в студию бокса. Это была идея дяди Вернона, и он ею гордился с отчаянным оптимизмом человека, наконец решившего проблему, в которой он ничего не понимал. Дадли будет заниматься спортом. Дадли придет в хорошую форму. Дадли направит свое разочарование в здоровое физическое русло, как нормальный мальчик, как тот, кто пойдёт учиться в Академию Смелтингс и станет достойным гражданином и ему не придётся заказывать специальную форму с эластичным поясом.

— Помогает с лишним весом, — повторил он несколько раз так, будто прочитал где-то эту фразу и она ему понравилась. — Закаляет характер. Учит дисциплине. Пойдет парню на пользу.

В реальности же ситуация оказалась менее радужной.

Дадли пошел туда с энтузиазмом заключенного, отправленного к стоматологу и вернулся с первого занятия бледным и дрожащим, а Гарри наблюдал за этим как ученый, отмечающий неожиданные результаты эксперимента. Другие мальчики в студии, как сообщил Дадли голосом, в котором чувствовалась травма, были такими же большими, как он.

Само по себе, подумал Гарри, это было нормально. Проблема была в том, что вдобавок к размерам они еще и тренировались. Они били по грушам с полной отдачей. Они бегали круги без остановки. Они относились к Дадли с той жалостью, которую люди обычно проявляют к животным, пытающимся открыть дверь ключом.

— Они смеялись, — сказал Дадли на третий день, ковыряясь в салате. — Когда я не мог отжаться. Они смеялись.

Для Дадли было необычно разговаривать с Гарри так много, но теперь ему некому больше было пожаловаться. Дядя Вернон не понимал жалобы.

— А ещё они уже несколько лет этим занимаются, — добавил Дадли мрачно. — Есть мальчик по имени Марк, ему двенадцать, и он бьёт по груше так сильно, что она взлетает до самого потолка.

Гарри подумал, что ему это даже нравится. Было что-то интересное в том, как Дадли — всегда самый крупный и внушительный человек в любой комнате — вдруг оказался в мире, где он был всего лишь обычным. Это было похоже на то, как акула обнаруживает, что в океане есть акулы покрупнее. Выражение лица Дадли теперь было смесью возмущения и экзистенциального ужаса.

Бокс, похоже, не способствовал формированию характера. Пока он формировал только глубокое чувство обиды.

Но последней каплей оказался Смелтингс. Ближе к середине лета дядя Вернон повез Дадли купить новую школьную форму.

Само по себе это не было чем-то необычным. Дадли должен был начать учиться в Смелтингсе, старой школе дяди Вернона, и форма, по-видимому, имела там большое значение. Форма, насколько мог судить Гарри, состояла из бордового фрака, горчично-желтых бриджей и шляпы, которая была разработана кем-то, питающим отвращение к человеческому достоинству.

Дядя Вернон был в восторге. Он рассказывал эту историю всё лето — Гарри слышал её, наверное, раз двадцать и подозревал, что к концу августа он будет знать её наизусть. Это была история о том, как дядя Вернон потерял родителей из-за бомбёжки во время войны, когда он ещё был совсем маленьким, и как тетя Мардж его вырастила.

— Послевоенное время, — повторял дядя. — Продукты по карточкам. Мардж крутилась как белка в колесе. У нас почти ничего не было. Мы еле сводили концы с концами. Конечно, мы ни в чём не нуждались, но и ничего лишнего не покупали. Никаких праздников. Никаких угощений. Только работа, учёба и ещё раз работа. И мы ждали, когда я закончу начальную школу и поеду учиться в Смелтингс. Мой дедушка когда-то оставил закрытый счет на мое имя специально для Смелтингса.

Потом он в подробностях описывал, как он был рад туда поехать. Как это изменило его жизнь. Как это сделало его тем человеком, которым он был сегодня.

Дядя Вернон каким он был сегодня, по мнению Гарри, выглядел не лучшей рекламой для Смелтингса. Гарри был рад что он никогда не будет иметь никакого отношения к Смелтингсу.

Дадли этим похвастаться не мог.

Он вернулся из похода по магазинам с коробками и сумками и с таким выражением лица, как будто ему только что купили саван для виселицы. Фрак, заметил Гарри, был заказан специально такого размера, который можно было описать только как оптимистичный. Брюки-бриджи были такого желтого цвета, что хотелось закрыть глаза. А шляпа… шляпа была неописуемой, и у Гарри было отчетливое ощущение, что эта шляпа ещё будет преследовать его в кошмарах.

Дадли промолчал. Он ушел в свою комнату, что было необычно — Дадли не отступал, а наступал, с одинаковой агрессией поглощая пространство, внимание и печенье. В доме воцарилась неловкая тишина.

Вечером, после ужина, в дверь Гарри постучали. Дадли Дурсль стоял на пороге в своей огромной пижаме, словно очень большой и не очень уверенный призрак.

— Можно войти? — спросил он.

Это было что-то совсем уж удивительное. Дадли никогда не заходил в комнату Гарри. Она была для него чужой территорией, местом, куда ему когда-то категорически запретили входить и вплоть до сегодняшнего дня у него не было ни единой причины нарушать этот запрет.

Гарри, который никак не ожидал, что ему предстоит сегодня вечером принимать гостей, молча кивнул.

Дадли вошел. Он огляделся, рассматривая комнату с озадаченным выражением лица туриста в чужой стране. Бумажный самолетик на потолке. Книжная полка, прогибающаяся под весом слишком большого количества книг. Стопки книг на столе и на полу. Общая атмосфера организованного хаоса, которая сопровождала Гарри всю его жизнь. Дадли никогда раньше не видел всего этого. Он сел на край кровати, которая тревожно заскрипела под его весом.

— Я не хочу уезжать, — сказал он. Слова вырвались внезапно, словно вода, прорвавшаяся сквозь плотину, и Гарри с удивлением понял, что Дадли боится. Не бокса, не салата, а чего-то более глобального.

— В Смелтингс. Я не хочу уезжать в Смелтингс.

Гарри ждал. Он уже давно знал, что молчание зачастую продуктивнее вопросов.

— У тебя то все хорошо, — продолжал Дадли, и в его голосе звучало что-то, чего Гарри никогда раньше не слышал. Что-то непохожее на злость. Что-то, что могло бы быть завистью, если бы у Дадли были для этого подходящие слова. — Ты остаёшься здесь. Тебе не нужно никуда ехать.

Гарри подумывал упомянуть, что в сентябре он пойдет в местную общеобразовательную школу, которая тоже не слишком походила на летний лагерь. Но он понял, что имел в виду Дадли. Его будущая школа находилась в пяти минутах ходьбы. Там не требовалась форма, в которой ты выглядел как викторианский клоун. И он продолжал жить дома.

— А что, если я не смогу делать домашние задания? — продолжал Дадли. — Раньше я всегда списывал их у тебя. Ты делал, а я списывал, и теперь… — Он замолчал. Сглотнул. — Я ведь не умею делать их сам. Я буду там, и все вокруг будут умными, а я... я буду глупым. И толстым. Тем, кто ничего не знает.

Гарри задумался. Это была правда. В школе Святого Гроция Дадли выживал на диете из сочинений Гарри, его научных проектов и его математики, списанной у Стэнли и Сэмюэла. Это была система. Система, которая работала, более или менее, так же, как автомобиль без двигателя, если его толкать вниз по склону.

Дадли замолчал, тяжело дыша. Теперь в его голосе прозвучало что-то ещё, что-то резкое и горькое.

— Тебе везет. Тебе ничего не нужно делать. Ты просто… делаешь что хочешь. В своей комнате. Со своими книгами. Уходишь гулять когда захочешь. И никто тебе не мешает.

Это, как заметил Гарри, было удивительно неточным описанием его жизни и особенно последнего лета, но он не стал его поправлять.

— Я хочу стать полицейским, — сказал Дадли с внезапной яростью человека, который только что придумал себе цель в жизни. — Когда я вырасту. Полицейским. В форме. И с машиной. И я буду ловить преступников и говорить людям, что делать. Для этого Смелтингс вообще не нужен.

Гарри моргнул. Это была новая информация. Он никогда раньше не слышал, чтобы Дадли говорил о каких-либо карьерных амбициях, если не считать профессионального едока, о чем он заявил в шесть лет и чему затем посвятил себя с немалой самоотдачей.

Гарри задумался о полицейских, о тех, кого видел по телевизору, и о тех, с кем сталкивался в реальной жизни, — последняя категория включала лишь участкового инспектора, который однажды читал в их школе лекцию о правилах безопасности езды на велосипеде. Он подумал о том, каким полицейским был бы Дадли.

В его воображении сам собой возник нелестный образ. Он ключал в себя крики, порчу чужого имущества и следственные методы, заключавшиеся в том, чтобы схватить ближайшего подозреваемого и трясти его, пока тот не признается. Дадли будет плохим полицейским, решил Гарри. Тем самым плохим полицейским из каждого детективного сериала, который постоянно пытается выбить признание из подозреваемого, пока настоящие детективы — умные и внимательные — ищут настоящего преступника.

Но сказал он совсем другое.

— Полицейские академии не спрашивают оценки по математике. Я когда-то смотрел про них фильм. Полицейским не нужно считать квадратные корни. Зато бокс у них один из основных предметов, а ты уже занимаешься все лето и пойдёшь в секцию в Смелтингсе. Я думаю, после такого в академии ты будешь одним из лучших учеников.

Дадли поднял голову. — Правда?

— Ага. И туда точно возьмут выпускника Смелтингса. Дядя Вернон сказал, их потом берут куда угодно. Особенно с боксом.

Какое-то время Дадли сидел тихо. На его лице появилось сложное выражение, словно он обдумывал эту идею и не мог никуда её вписать

— Может быть, — наконец сказал он.

— Скорее всего, — ответил Гарри.

Они сидели в сгущающейся темноте. Бумажный самолётик медленно вращался над их головами, попав в сквозняк, который возник ниоткуда и ушёл в никуда, как это часто бывает со сквозняками в маленьких комнатах.