Сею ветер в ожидании бури (джен)

Он желал вечер в одиночестве — он его получает.

Солнце садится. Окно закрыто неплотно — снаружи доносится музыка королевского бала. Сначала пир. Потом танцы. Спускается ночь и густеет. Свечи гаснут, но Лоен их не меняет. Из плохо прикрытых створок заметно сквозит — но Лоен не может заставить себя к ним прикоснуться.

Он в ужасе.

В таком ужасе, которого, кажется, давно уже не испытывал. Ужасные мысли получают его всего, весь его разум и тащат вниз, в подземелья, где тень Кирана ждёт Лоена, всегда ждала. Он сползает с кровати на пол и становится на колени — так будет немного проще пережить все, что теперь его ожидает. Он вздрагивает от каждого звука, от каждого шороха. Ему кажется, что дверь вот-вот распахнется, в любой момент, в любой миг, и войдёт король.

Он украл оружие.

Открыл окно без дозволения.

С ножом в руках подглядывал за королем, когда тот был один, безо всякой охраны.

Если бы нож сейчас был еще у него — Лоен полоснул бы себя по горлу без тени сомнений.

Но ножа больше нет.

Он ждёт.

Он хотел ещё один день — он его получит. Ещё много-много дней. Много-много.

Король не приходит — ни в то же время, ни позже, ни много позже. К Лоену не приходит вообще никто. Ему кажется, что это тоже часть наказания — заставить его подождать, повариться в своей голове — но потом музыка напоминает ему о приёме.

Конечно.

Король не оставит высоких гостей ради какого-то пленника. Ведь он никуда не денется — можно и позже с ним разобраться.

Нога затекает, немеет. Стоять на коленях Лоен больше не может, и садится на пол, привалившись спиной к кровати. Нога горит. Жидкий огонь разливается от ступни и ползёт вверх; Лоен так отвык от боли, что тихо стонет и жмурится, старается дышать носом. Больно. Ужасно больно.

Он кренится вправо, чтобы совсем никак не давить на больную ногу, вдыхает и выдыхает, и цепляет плечом наручник — он звенит.

Лоен вздрагивает от этого звука. Поворачивается — теперь эта штука прямо перед глазами. Скоба из железа вбита в деревянную перекладину, на ней цепочка. Короткая, всего в пару ладоней. Наручник из толстой и жёсткой кожи изнутри обшит мягкой и тонкой, чтобы не ранить. Застёжка устроена так, чтобы случайно не расстегнуться, и тоже обшита. Никаких острых углов и натирающих кромок. Примет форму руки, на которую будет надет, и удержит не хуже стального.

Клинок в бархате.

Милосердие с начинкой.

Лоен закрывает лицо руками, подтягивает к себе согнутые колени и терпит боль столько, сколько выдерживает. Потом ложится на пол, на правый бок, чтобы дать отдохнуть ноге. Из окна тянет холодом, но от камина тепло — Мери подбросила дров побольше перед уходом.

Лоен ей благодарен.

Что теперь будет с Мери — ведь это она оставила заключенного одного.

Что теперь будет с Джонасом — ведь это его нож заключенный украл.

Как король их накажет?

Кто еще пострадает из-за глупости Лоена?

Когда боль затихает, как и музыка за окном, он заставляет себя снова встать на колени. Будет нужно ждать до утра — подождёт до утра.

Но дверь открывается раньше.

Лоен выпрямляет спину, морщась от боли — король, — думает он, — это король — но это только Мери. И Джонас — в туфлях, и чулках, и коротких штанах из бархата, и в белой нижней рубашке, как будто только что сбросил где-то нарядный камзол.

Мери видит принца и застывает первая, Джонас, прикрывающий дверь, врезается в её спину.

Потом они оба бросаются к Лоену.

— Ох ты боже мой, ваше высочество!..

— Принц Ло Е!

Это имя бьёт Лоена в самое сердце, но он не может сказать ничего в ответ — от движения боль опять прошивает ногу. В глазах темнеет. Мери хватает и держит его за руки, как будто боится, что он на кого-то набросится; Джонас касается пальцами его лба. Они переговариваются — короткими четкими фразами, как люди, которые уже привыкли работать вместе, и лишние объяснения им не нужны.

— Рана цела, — это Мери.

— Снова жар, — это Джонас. — Лихорадка вернулась. Дьявол!

Лоен вздрагивает. Мери вскакивает зажечь свечи. Джонас внимательно смотрит Лоену в лицо, и спрашивает:

— Принц, вы меня слышите?

— Слышу, — хрипло говорит тот, и кашляет — когда у него так пересохло в горле?.. Ему непонятна вся эта суматоха. Король ничего не сказал? Они не знают?

— Закрой окно, — говорит Джонас Мери. — Ужасно сквозит. И давай поднимем его высочество.

Знают.

— Я встану сам, — говорит Лоен. За его спиной Мери запирает задвижки — две сверху, две снизу. Он упирается ладонями в пол, и подтягивает удобнее ноги, чтобы подняться — но Джонас и Мери все равно берут его под руки и усаживают обратно на край кровати. От Джонаса пахнет балом — духами, пудрой, помадой для париков — неужели король в самом деле его пригласил? От Мери — кухней: дымом и маслом для жарки. Удалось ли ей посмотреть на наряды?

Лекарь спрашивает:

— Сколько вы так просидели?

Лоен не знает. С тех пор, как выдал себя перед королем. С тех пор, как разрушил всё. Он без слов пожимает плечами.

Джонас и Мери переглядываются с двух сторон от него, общаются только взглядами — сердитый упрёк у него, раскаяние у неё, вздох, и тут же ответный сердитый взгляд. Она что-то произносит одними губами, но лекарь качает в ответ головой.

— Мери, — говорит он уже вслух, — пойди на кухню и принеси воды. Еще соли для грелок — согреем ногу. И теплого питья.

Он ее отсылает.

— Хорошо, ваша милость, — быстро кивает Мери, — давайте прежде уложим его высочество. И я побегу.

Она думает, что Лоен не дастся надеть ремни.

— Принц, вам нужно лечь, — уговаривает Джонас, и встаёт, чтобы поднять на постель его ноги. Лоен теперь понимает, что весь дрожит. За его спиной Мери спешно взбивает подушки.

— Я не буду сопротивляться, — говорит Лоен — в его голос даже проскальзывает раздражение — они боятся его, как будто он животное, которое надо незаметно схватить. Но он сам виноват. Сам во всем виноват.

Он стряхивает с себя руки Джонаса, ложится в кровать и подставляет запястья.

— Просто сделайте это.

Они оба молчат.

Потом Мери ахает, прижимая ко рту ладони. Джонас хмурится.

— Сделать что?

Они хотят, чтобы он это произнёс. Или даже... просил об этом?

Ну уж нет.

С неожиданной яростью Лоен сжимает зубы, рывком садится, нащупывает наручник — и сам на себе начинает его застегивать.

Он не знает, откуда в нем столько злости — какой-то части его ужасно стыдно, ведь он их подвёл, подставил под гнев короля — но Лоен просто не может остановиться. Пусть уже накажут его — зачем издеваются? Как раньше уже не будет, это понятно. Он перешёл все границы. Нарушил правила. Зачем они притворяются, что это не так?

— Остановитесь, — резким тоном говорит Джонас, и кладёт свою руку поверх лоеновых пальцев. — Принц... Посмотрите, пожалуйста, на меня.

Лоен смотрит. Вскидывает голову и смотрит — со всей яростью, которая кипит у него внутри. Краем зрения видит, как Мери тихонько выскальзывает за дверь.

Глаза у Джонаса очень похожи на глаза Кирана, но все-таки отличаются. Невозможно представить, чтоб Киран смотрел на кого-то с таким выражением.

Напряжение. И вина.

Они тщательно спрятаны за вежливой терпеливостью профессионального лекаря, но Лоен уже достаточно знает его, чтобы различить. И он хорошо, хорошо понимает такие вещи.

— Что, по-вашему, происходит? — осторожным тоном интересуется Джонас.

Значит, он все-таки хочет это услышать. Ну хорошо. Хорошо.

— Я нарушил правила, — с вызовом в голосе отвечает Лоен. — Трогал окна без разрешения, посмел украсть оружие. Предал ваше доверие. Теперь вы должны меня наказать.

Он смотрит на руку — наручник просто висит на ней, незастегнутый. Одной рукой невозможно его застегнуть.

Джонас хмурится — и коротко вздыхает:

— Мне неприятно, что вы взяли нож. Но я могу понять, почему вы так поступили. Что касается окон — разве вам запрещалось их открывать?

Ну, хотя бы не притворяется, что не знает, в чем дело.

Лоен сжимает зубы.

— Это не просто...

Но Джонас перебивает:

— И разве я дал понять — хоть словом, хоть делом — что хоть за что-то стану вас наказывать?

Лоен не глядит на него, когда произносит:

— Я здесь пленник. Чего ещё мне ждать?

— С чего вы взяли?

Голос его звучит странно. Лоен поднимает взгляд, и видит, как у него сверкают глаза.

Небо, да он злится.

Это значительно остужает гнев самого Лоена. Рука дёргается, и прижимается к животу — реакция тела, которую он не полностью осознает. От рывка наручник спадает, цепочка звенит — и Джонас явно понимает это по-своему.

— Хорошо, — произносит он.

Потом встаёт. Наматывает цепочку себе на ладонь — и за один раз вырывает скобу из дерева.

Лоен вздрагивает — он и представить не мог, что лекарь силен настолько — и настолько взбешен — но лицо Джонаса спокойное. Очень спокойное, когда он обходит кровать.

— В камере у вас началась лихорадка, — произносит он, и таким же образом вырывает второй наручник, — состояние было тяжёлым, очень тяжёлым. Вы были на грани. И я не знал, удастся ли что-то сделать.

Он криво усмехается, и швыряет ремни к двери. Цепочки и скобы звенят по каменному полу.

— Мне это не нравится. Я ненавижу прибегать к... таким мерам. Но сам я не мог быть постоянно здесь, а у Мери не хватало сил удержать вас.

Он останавливается у кресла и смотрит на Лоена.

— Простите меня, принц, — с неясной мукой в голосе говорит он. — Я должен был догадаться, как это выглядит, и выбросить их в тот же день, когда вы проснулись. Простите. Моя вина.

У него усталый, ужасно усталый вид. Как будто он вот-вот свалится, и держится на ногах только усилием воли.

Он после бала - вспоминает Лоен, и ему стыдно, — он был на балу, под взглядами всех придворных, под их шепотками.

Смотрите, смотрите, этот простолюдин тоже здесь.

Вырядился, как павлин, совершенно не знает своего места!

Неужели его величество это позволит?

А теперь ещё должен разбираться с лоеновой выходкой.

— Джонас, — говорит он с поспешным раскаянием, — нет, это вы простите. Я не хотел обвинить вас ни в чем ужасном. Вы относитесь ко мне лучше, чем я заслуживаю...

Он замолкает, не зная, как объяснить. Джонас только сильнее мрачнеет.

— Вот как, — бормочет он, опираясь локтями на высокую спинку кресла. Запускает обе руки себе в волосы, сжимает виски, и зло, и горестно усмехается. — Лучше, чем вы заслуживаете.

— Но есть правила, — находит слова Лоен, пытаясь поймать его взгляд. — Есть границы для всех. Каждый должен знать свое место. Я заключенный. Не было ни суда, ни... Никто меня официально не освобождал. А вы, — он не может произнести "мой тюремщик", — за меня отвечаете.

Джонас молчит. Лоен надеется, что он правильно понимает.

— Если я совершил проступок — а это серьезный проступок для кого-то в моем положении, — вы должны меня наказать, — продолжает он мягко. — Если вы этого не сделаете, то король будет в ярости. И велит казнить всех троих. Разве этого вы хотите?..

Джонас молчит — и молчание длится довольно долго. Потом выпрямляется и смотрит на принца с отчаянием.

— С чего вы взяли? — очень тихо говорит он. — С чего вы взяли, что король будет в ярости? С чего вы взяли, что он будет кого-то казнить?

И не даёт Лоену вставить ни слова:

— Вы ведь даже... Вы ведь даже ни разу его не видели! С чего вы решили, что за любую мелочь он непременно убьет, или станет ужасно пытать? Почему вы считаете, что... король непременно бездушная тварь?

Лоен пугается.

— Нет, — шепчет он, — нет, я так не считаю... я не посмел бы... его величество милостив... он справедлив, он...

Джонас стонет и трёт лицо руками. Начинает ходить по комнате взад-вперед.

— Вот об этом я говорю, — устало бормочет он. — Не знаю, что делать. Не знаю, как доказать вам... как всем здесь доказать, что... он не чудовище, которым вы его видите.

Лоен молча смотрит на свои руки. На шрамы от любимого хлыста Кирана. Много-много тонких полос. Ему кажется, будто он видит свое отражение. Видит себя, едва достигшего совершеннолетия, в покоях правителя Шань.

Катаан нам не враг, отец!

Король Киран честный и благородный, он больше стремится к искусству, чем к войне.

Ему можно доверять!

— Дело только в короне? Все видят только её? — Джонас ходит и ходит, и вдруг глядит на Лоена: — И неважно, на какого человека она надета?

— Да, — шепчет Лоен — еле слышно, но Джонас весь замирает. — Неважно.

— Что? — он будто не хочет верить своим ушам.

Принц поднимает голову и смотрит ему в лицо. Он знает, что сейчас скажет, и чем это ему грозит, но не может не попытаться.

— Неважно, на чью голову надета корона, — говорит он. Внутри что-то воет от ужаса — что ты творишь, безумец, замолчи, замолчи! — но что-то другое хочет сказать до конца. — Под ней нет места ни искренности, ни доброте. Король сегодня был милостив? Завтра будет жесток. Сегодня вознес? Завтра поставит вас на колени. Звал вас другом в изгнании и забвении? Молитесь, чтобы теперь он просто забыл о вас.

Джонас смотрит на него с полным ужасом.

— Принц, вы...

Но теперь уже Лоен не даёт ему говорить. Несмотря на головокружение, боль в ноге, он садится на край постели. Кажется, что внутри горит адское пламя — так рвётся наружу то, что за все эти годы он никогда никому не показывал.

— Посмотрите, — говорит принц, и рывком задирает рукава до плечей — так, что пуговицы отскакивают и катятся по полу, — посмотрите на меня, Джонас. Это всё, — он показывает свои шрамы — от хлыста, от плети; ломаные пальцы, ногу — однажды во время охоты Лоен был так "неосторожен", что подставился под стрелу, — моя расплата за легковерность. Король звал меня другом, а я искренне верил в это.

Он вкладывает в слова все отчаяние, всю надежду предостеречь — потому что он сам тогда не послушал предостережений.

— Бегите отсюда, Джонас, — говорит он — лекарь просто стоит, опираясь на кресло, с совершенно пустым лицом, кажется прижатым к земле, придавленным невыносимой тяжестью. Лоен знает, что это больно — но тем лучше. Боль поможет ему понять. — У вас доброе сердце, в Корвуде вам не место. Подумайте о Мери, о ваших людях в Рейвеншире, — Джонас вздрагивает, — они все в смертельной опасности, пока вы здесь. Моя страна, — Лоен едва справляется с дрожью в голосе, — была разрушена... а мой народ стоит на коленях в позорном рабстве лишь потому, что я был слишком доверчив. Не будьте, как я. Бегите, пока не поздно.

Он замолкает. Ярость и боль уходят прочь, как паводок. Лоен чувствует пустоту. Лоен чувствует, что сделал что-то непоправимое — но пути назад уже нет. Либо Джонас поверит ему, и сумеет спасти себя. Либо нет. У Лоена нет никакого будущего в любом случае. Ему не страшно. Совершенно не страшно.

— Что он сделал? — чужим голосом говорит Джонас. — Скажите мне, принц. Я должен знать. Что Киран сделал?

Он сомневается.

Это понятно; Лоен тоже навряд ли поверил бы только одним эмоциям.

— Мы... дружили, — говорит он и закрывает глаза. — Познакомились на охоте... недалеко от Рейвеншира. Он оторвался от свиты и заблудился в степи... я нашёл его. В каком-то смысле спас, — у него вырывается горький смешок. — Он скрыл от меня, кто он — я понял это только тогда, когда мы добрались до свиты. Он сказал: «Простите, принц, я не мог знать, насколько чисты ваши намерения». И пригласил меня выпить в качестве извинений...

— Рейвеншир, — шепчет Джонас; его взгляд мечется, — когда это было, принц? Сколько лет назад?

Лоен не знает, почему ему это важно, но отвечает:

— Девять. Девять лет.

Джонас сжимает зубы и на миг закрывает глаза.

— Продолжайте, — говорит он. — Продолжайте.

— Мне... было семнадцать, — зачем-то говорит Лоен. Как будто это как-то его оправдывает. — Мне... казалось, будто бы я нашёл доброго друга. Я пришёл на встречу. Потом пригласил его поохотиться. Мы пили вино и играли в шахматы. Переписывались, когда он вернулся в Корвуд. Мне так льстило, что он не считает меня ни варваром, ни дикарем, что зовёт меня другом.

Джонас смотрит в окно поверх его головы. Куда-то в ночную тьму. Лоен старается незаметно сесть по-другому — нога болит всё сильнее — и продолжает:

— Потом... я... узнал кое-что.

Ему тяжело говорить, тяжело вспоминать о доме — он словно видит снова дворец отца, сады, и пруды, и беседки среди цветущих вишен. Никаких ледяных каменных галерей.

— Я случайно подслушал... — говорит Лоен, — что отец собирается сделать меня наследником. Меня, а не кого-то из старших братьев. Это было... — он судорожно вздыхает, — я... я не...

Он не выдерживает и закрывает лицо руками. Глаза жжёт, но они сухие.

Братец Ветерок, — почти слышит он голос сестры, — где ты опять пропадал? Ну и влетит же тебе!

Джонас молчит, и Лоен ему благодарен — пары минут хватает, чтобы прийти в себя.

— Я не был готов, — продолжает он. — Я слишком любил свободу; а титул бы её отнял. Это была тайна, дома я ни с кем не мог её обсудить. И я, — его голос становится резче, — спросил совета у своего друга. Ведь он тоже надел корону, минуя старшего брата.

Джонас издаёт какой-то неясный звук.

— Киран пригласил меня в Корвуд, — говорит Лоен. — Отец был против, но я его уговорил. Мне очень хотелось, — он опускает голову, — побывать при дворе Катаана. Мне казалось, это начало дружбы между нашими странами.

Он горестно усмехается.

— Дальше, вы, наверное, сами знаете.

— Была война с Янь, — хрипло говорит Джонас. Складывает домиком пальцы и утыкается в них лицом. — Правитель Шань погиб. И, пользуясь тем, что наследник престола в Корвуде, Киран ввел войска. Я понял, — говорит он, с ужасно мрачным и обреченным видом. — Теперь я понял...

— Я впустил его, — голос Лоена звенит, когда он это произносит. — Я поверил, что он действительно хочет помочь, и написал письмо для приграничных застав. Я был идиотом. Конечно же Киран не захотел терять земли, которые ему все равно что подали на блюдце.

Прекратите истерику, — он почти слышит скучающий голос Кирана. — Так вы мне платите за мою дружбу с вами? Я могу увести людей, — он почти видит его насмешливые глаза, с этой темной кромкой, — раз вы так сильно хотите. Хотите, Лоен? Вашим сестрам понравится в гареме яньского императора? А вашим братьям у него на конюшнях?

Но нет, это глаза Джонаса. И в них совершенно убитое выражение.

— Вы правы, принц, — очень тихо говорит он. — Теперь я все понимаю. У вас действительно есть причина для ненависти. И не одна.

Он опирается лбом на свои ладони, зажмуривается, и молчит. Очень долго. Лоен тоже не знает, что ещё говорить. Ему кажется, будто он себя выпотрошил, как рыбу, и теперь внутри пусто. Полностью, полностью пусто.

Джонас выпрямляется. Старается улыбнуться, поднимает уголки губ, но это не улыбка, и даже не призрак улыбки.

— Спасибо, что рассказали, — говорит он. — Это действительно многое... всё меняет. Но, — он закрывает глаза и говорит — с такой ужасной тоской, что Лоену больно, даже сквозь пустоту, — я не могу уехать из Корвуда. Однажды я тоже подвёл всю свою семью. Всех, — во взгляде его появляется что-то пугающее, — кто был мне дорог. И, раз так, я должен все исправить... насколько смогу.

Лоен опускает голову. Сказать ему больше нечего. Он поправляет белые рукава — дергает вниз, чтобы прикрыть шрамы — жест, который он тоже не полностью осознает. Его взгляд цепляется за сломанные наручники на полу. Почти жалко — чья-то работа пропала впустую.

«Ниже дна всегда есть подвал, — думает Лоен, — а ниже подвала — карцер, и ниже него — ямы для пыток, и это есть Корвуд. Капкан.»

— Мне сейчас надо уйти, — хрипло говорит Джонас. Он больше не смотрит на Лоена — смотрит куда угодно, кроме него. — Мери даст вам лекарство... и если вам что-нибудь нужно...

— Джонас... постойте.

Джонас уже разворачивается к двери, но останавливается — принц смотрит ему в спину, когда говорит:

— Что... его величество хочет со мной сделать?

Повисает молчание. Потом Лоен слышит тяжёлый дрожащий вздох.

— А что вы бы хотели? — очень тихо говорит Джонас, не оборачиваясь. — Вы правы, мы очень близки. Если я передам вашу просьбу, он к ней прислушается.

И добавляет:

— Любую просьбу. Абсолютно любую.

Лоен смотрит на свои руки — пальцы сжимают подол на ночной рубашке.

— Я не смею, — начинает он очень осторожно, но эти слова даются намного легче, чем все остальные, — даже в мыслях вас о таком просить... однако, если бы я сам стоял перед его величеством, — он слегка улыбается и закрывает глаза, — то попросил бы смерти.

Он не видит, что Джонас на мгновение опирается на стену.

— Смерти?.. — бормочет он, и вдруг разворачивается; с такой яростью на лице, что Лоен инстинктивно отшатывается и вжимается в подоконник. — Принц Ло Е, вы меня не слышите? Или намеренно издеваетесь надо мной? — он повышает голос. В первый раз за все время он выглядит таким злым. — Любая просьба, любая. Что угодно на свете — и вы просите смерти?!

Он срывается с места и начинает ходить. Ходит и ходит — от двери во вторую комнату до камина. Как будто это его заперли здесь. Потом вдруг останавливается и глядит на Лоена:

— Вы могли бы вернуться домой. Уехать из Корвуда. Разве вы не хотите?

— Я предатель. Куда мне идти? — отвечает тот с горечью, и подаётся вперёд. — В Кан-Ши народ потребует моей казни. И я прошу, — он умоляюще смотрит в лицо Джонасу, — прошу вас, не подавайте его величеству этой идеи! Избавьте моих родных от такого позора.

Лоену очень страшно от этой мысли — все внутри холодеет, и сквозь этот холод пробивается новая мысль.

Джонас не друг королю. Лоен ошибся. Он кто-то больше. Ближе.

Ещё один брат?

Киран, если и вспоминал, то лишь одного брата. Но могли быть и незаконные...

— Тогда оставайтесь здесь, — говорит Джонас — теперь он кажется совершенно чужим. В нем появляется что-то совсем другое — чего Лоен не знает.

Он смотрит на принца кирановыми глазами.

— Станьте советником. Будете защищать интересы своей страны.

Дрожь рождается где-то в груди Лоена; он весь леденеет. Ему хочется прямо сейчас провалиться сквозь камень обратно в камеру подземелий. Или лучше сразу в могилу — только бы не продолжать этот разговор.

Только что он ругал короля. Только что он сказал достаточно, чтобы казнили весь род.

«Нет-нет-нет, — Лоен старается выровнять свое дыхание, не показать перед Джонасом, в каком ужасе, — нет, я больше не с ними. Я больше не Шань Ло Е.»

Он гнилая ветвь и выброшенный кусок.

Брат, конечно же, даже имя его отовсюду вычеркнул.

Его слова к ним не относятся. Больше нет.

Джонас ждёт ответа, и Лоен заставляет себя снова заговорить.

— Нет, простите, — теперь уже он не может поднять глаза, и смотрит себе под ноги — там валяется пуговица. — Мне жаль, — говорит Лоен насколько может вежливо, — мне совсем не стоило браться судить об этом. Вы спросили о моем желании — я сказал — но это только желание. Оно ничего не значит. Я приму любую судьбу от его величества с благодарностью.

Он молит небо о том, чтобы на этом все закончилось. Чтобы лекарь ушёл, и больше не говорил. Он почти готов снова стать на колени.

Джонас трёт висок — в этот момент он почти похож на себя прежнего.

— Ладно, — бормочет он, — это сейчас не важно. У вас лихорадка, а я... Я думаю... нам обоим нужно прийти в себя. Поговорим завтра. Поговорим с вами завтра.

Он смотрит на Лоена очень и очень серьёзно.

— Я всё объясню.

А потом разворачивается на каблуках своих туфель — расшитых золотом туфель с шелковыми бантами — и уходит. Едва не сбив с ног Мери с подносом.

Она сердито и недовольно глядит ему вслед. Потом смотрит на принца — и тревожно сдвигает брови.

— Ваше высочество, — спрашивает она, прикрывая дверь. — Его светлость... что он сказал?

Лоен смотрит на свои руки — они лежат на коленях. Кажутся ужасно горячими, как чужие.

— Ничего, — произносит он.

Это Лоен здесь наговорил на десять тысяч смертей.

Безумец.

Так ничему и не научился.

Мери бормочет что-то весьма недовольное, приносит ему лекарство и помогает лечь.

Лоен ложится. Он ждёт, что его привяжут, и только потом вспоминает, что наручников больше нет. Но все еще можно вернуть обратно и вбить их снова. Он глядит, как Мери греет в камине соль, и зачем-то спрашивает:

— Кто такой... его светлость?

Какая-то часть его отчаянно хочет, чтоб Мери сказала "лекарь его величества". Очень-очень большая часть. Но есть и другая, крошечная, и только она совсем ничего не чувствует, когда Мери отводит взгляд, и говорит виновато:

— Простите, ваше высочество. Я не могу сказать. Простите... спросите завтра у него сами.

Лоен кивает. И смотрит, как в темноте кружатся потолочные балки, пока не засыпает.

Ночь превращается в череду кошмаров. Лоен засыпает и просыпается, засыпает и просыпается, так часто, что перестаёт различать кошмары и настоящее. Ему снится Киран, Киран становится Джонасом, а Джонас Кираном, у них одинаковые глаза, а лица смешиваются, пока Лоен не теряет способность их различать.

Он видит, как все его близкие поднимаются на эшафот.

Братец Ветерок, куда ты снова запропастился?

Лоен так хочет быть там, хочет быть с ними, вместо них, так отчаянно хочет, но не может пошевелиться — он поднимает руки и смотрит на них, нет ли наручников, потом трогает шею, нет ли на ней ошейника, но ничего нет.

Потом уже сам он кладёт шею на плаху, на скользкое от крови дерево, закрывает глаза и ждёт падения топора. Это такое чувство, схожее с опьянением, голова слегка кружится — неужели сейчас все наконец закончится? Неужели это конец? Но топор не падает.

Лоен ждёт, и ждёт, а потом открывает глаза, и смотрит, но больше не видит ни плахи, ни палача. Перед ним полыхает степь. Огонь мчится вперёд, подгоняемый ветром, пожирает сухую траву и редкие деревца, пепел и угли хрустят под ногами Лоена, когда он идёт, и натыкается на тела. Лошади, люди, оружие. Отец.

Правитель Шань лежит со стрелой в груди. Лоен падает рядом с ним, но не может притронуться, и падает, падает, падает в темноте.

Кто-то кладёт что-то холодное ему на лоб, вытирает лицо. Лоен чувствует, что лежит. Ему кажется, это гроб, а его тело обмывают для похорон. Это неправильно.

Зачем предателю погребальные ритуалы? Бросьте его в яму на корм птицам; пусть даже душа никогда не найдёт покоя.

Лоен открывает глаза, но вместо крышки гроба видит потолочные балки. Смотрит на руки, трогает шею. Потом садится и оглядывается по сторонам. Он в какой-то комнате. Перед глазами все плавает. Лоен силится хоть что-нибудь разглядеть, и замечает женщину — она осторожно придерживает его плечи.

— Матушка?.. — вырывается у Лоена, прежде чем он прикусывает язык.

Женщина вздрагивает.

— Нет, ваше высочество, — бормочет она, и мягко тянет обратно лечь, — прилягте, прилягте. Поспите ещё. Поспите и все пройдёт.

Лоен поддаётся. Ждет, привяжет ли его женщина. Она не привязывает. Прячет его руку под одеяло, и осторожно гладит поверх него — это даже почти приятно. Прикосновения так только теплые, не обжигающие. Лоен подставляется, поворачивает запястье и незаметно двигает руку поближе к ней. Потом слушает, как её пальцы шуршат по ткани. Медленно-медленно. Вверх и вниз.

Проснувшись снова, он долго лежит неподвижно, прислушиваясь. Среди треска дров и тихого шелеста — стука дождевых капель — он различает дыхание и не сразу решается открывать глаза. Он все ещё на кровати. Руки свободны. Лоен осторожно смотрит из-под ресниц, и видит, что комната та же. В кресле напротив спит Мери, сложив руки на столе и уткнувшись лицом в них. Перед ней медный таз с водой и полотенцами. Чепец свалился с её головы, волосы растрепались — в них действительно очень много седых прядей.

Лоен тихонько садится, чтобы её не будить, подтягивает выше ноги — морщится — левая ноет, будто её выкручивают. Он разминает сустав и кривую кость, напрягает и расслабляет мышцы. Когда боль слегка утихает, смотрит в окно. Шторы раздвинуты; небо над садом чёрное, висит низко — дождь продлится весь день, а может, и больше. Сыростью и мокрым камнем пахнет даже сквозь запертое окно.

Лоен смотрит, как капли стекают по стёклам, когда издалека доносится раскат грома. В тучах сверкает молния. Окно жалобно дребезжит.

Так это буря — первая весенняя буря. Ветер швыряет в стекло пригоршню капель.

— Ой, вы проснулись?.. — сонно бормочет Мери, и выпрямляется. Замечает упавший чепец, заливается краской и прижимает рукой волосы на затылке. Лоен отворачивается, чтобы её не смущать.

— Льет-то как, пресвятая дева, — говорит Мери, пока возится. — Так, глядишь, до ночи прольет. Беда, беда, снова дороги станут.

Лоен с ней согласен. Весной и осенью на севере не путешествуют — от дождей все дороги превращаются в непролазную топь. Одиночный всадник проедет, хоть и с трудом, а вот повозка, или груженый обоз намертво сядут.

— Жар-то прошёл у вас, ваше высочество? — говорит Мери — уже собранная и в аккуратно надетом чепце. Лоен позволяет потрогать свое лицо. — Слава богу... Я уж думала, снова...

Она собирает мокрые полотенца, бросает их в таз, говорит:

— Сейчас принесу вам умыться... а после завтракать.

И строго сдвигает брови:

— И чтобы поели как следует в этот раз. Не то лихорадка вернётся — и что тогда делать?

Лоену всё равно, вернётся она, или нет. Он смотрит в окно. Внутри у него тишина, полная тишина, но не как в тюрьме. Теперь посреди груди что-то натянуто — очень туго, почти до звона, как тетива. Солнца не видно, и он не знает, какое сейчас время. Сколько осталось до вечера.

— Скажите хоть слово, ваше высочество, — просит Мери. — Вы так молчите, мне боязно.

Лоен не знает, что должен ей сказать. Что она хочет услышать. Что будет правильным. Он открывает рот и произносит хрипло:

— Хоть слово.

Мери глядит на него испуганно и тревожно.

День тянется и тянется, как густая смола на вишневом дереве. Дождь все идёт и идёт.

Лоен не голоден, но заставляет себя поесть, чтобы Мери не причитала, и чтобы её не наказывали из-за него. Он не спит, не прикасается к книгам, не пытается больше встать. Натянутая тетива чутко дрожит от каждого лишнего звука — шаги, стуки, далёкие голоса, даже раскаты грома. Необычно шумно сегодня, если сравнивать с прошлыми днями. То ли дождь загнал всех в замок, то ли что-то готовится — Лоен не может знать.

Он ждёт и ждёт, но время тянется слишком медленно.

Одного его больше не оставляют — Мери заканчивает дела, приносит рукоделие и садится в кресло. Не говорит ничего, просто вышивает. Лоен не хочет обращать на нее внимание, но он весь день в тишине таращился на мокрый сад. Игла против воли притягивает его взгляд. Как ловко ложатся стежки, как расцветают цветы на ткани.

Братец Ветерок, посмотри, что я для тебя вышила!

Мери бросает на него быстрый взгляд.

Лоен тут же отворачивается к окну. Но потом снова ловит себя на том, что следит за вышивкой. Непонятно, что это будет — ткань простая и грубая, но вышивка придаёт ей нарядный вид. Цветы ложатся вязью, как для венка, полевые и неизящные: красные маки, ромашки, незабудки и колокольчики.

— Не сердитесь на его милость, ваше высочество, — говорит Мери, затягивает узелок и меняет в иголке нитку. Лоен тут же отводит взгляд в сторону, ругая себя, но она смотрит только на свои пяльцы. — Уж такой он человек, как вобьет себе что-то в голову, так не отступится до последнего.

Звучит угрожающе.

Мери это будто бы понимает.

— Но он зла не желает вам, уж поверьте моему слову. Седьмой год уж при нем служу. Его милость скорей руку себе отрежет, чем поступит не по справедливости.

Слабое утешение. Справедливость, добро, милосердие — только слова. Значение им придаёт тот, кто их произносит. Для Лоена было бы всеми тремя, если б его оставили в подземельях и позволили умереть. Но для Джонаса это явно что-то другое. Лоен хочет — и одновременно не хочет узнать, что.

Мери вздыхает, ерзает, перекладывает пяльца удобней.

— Я с первого дня говорила, что добра с этого не будет. И вот оно что вышло.

Лоен вздрагивает.

Значит, Джонас лгал с самого первого дня. Что-то скрывал. Но что? Что он не королевский лекарь? Он ни разу не подтвердил этого, не опровергнул. Что он близок к его величеству? Тоже не говорил.

Лоен сам виноват.

Сам сделал выводы, выдумал их похожесть, и раскрыл душу человеку, которого и не знал. Какое он право имеет на кого-то сердиться, кроме себя самого?

Джонас ни о чем его не просил. Ни о чем не спросил. Лоен сам выложил ему все. Кто же в том виноват?

— Я ведь сама знаю, как оно, — говорит Мери, — встретишь одного злыдня, и все прочие тоже волками кажутся. Но ведь всей жизни страхом тоже не проживёшь.

Она смотрит на Лоена.

— Вы своего боитесь, а его милость боится своего тоже, и выходит не пойми что.

Чего Джонас боится? Лоен чувствует, что ничего уже не понимает. Короля? Может, и все остальное тоже ошибка? Может, король велел ему притворяться? Проверить, может ли этот пленник быть как-то полезен. Все знают, что Киран держал его при себе — король может считать, что у Лоена есть какие-то ценные сведения. Но Джонас не спрашивал, не расспрашивал ни о чем. Кроме глупых басен о Рейвеншире — но какая в них польза?

— Вы... — очень неуверенно начинает Мери, будто не знает, стоит ли вообще говорить. — Как придёт... его милость... не сердитесь сразу. Дайте все сказать до конца.

Что сказать? Лоен беззвучно стонет. Всё, что он думал, что знает, рассыпается, словно дворец из песка. Все или правда, или неправда, или неправда с правдой. Он не может понять.

Он здесь взаперти.

С ним хорошо обращаются.

Джонас что-то скрывает, и Мери об этом знает.

Король что-то задумал.

— Мери, — Лоен больше не может этого выдержать, — прошу, скажи, если знаешь. Я... я больше так... не могу.

Его голос срывается.

— Кем приходится Джонас его величеству? Что они... хотят со мной сделать?

Мери молчит. Потом вздыхает и откладывает рукоделие; садится поближе к Лоену, тянется, будто хочет взять его за руку, но просто кладёт свою ладонь рядом с его. Очень близко — тепло её кожи чувствуется — но не касается.

— Простите, ваше высочество, — говорит она, и смотрит на Лоена понимающе, — кто его милость... я б очень хотела сказать, да не моя эта тайна. Он заварил это, он и сказать вам должен. Никак не я.

Лоен кивает, хоть горло его сжимается. Этого стоило ждать. Он снова доверился зря.

— Что до второго, — Мери снова почти берет его за руку, и прикусывает губу, будто не может решиться, — немного я вам скажу... Вы не пугайтесь только... — она улыбается. — И его милости не выдавайте, что я сказала.

Опускает голос почти до шепота:

— Через месяц уже назначили коронацию... Его... величество... письмо написал... туда, в вашу сторону. Пригласил и князя, и княгиню каншийскую... Повидаться сможете со своими. Если, конечно, успеют доехать вовремя, с такой-то погодой.

И улыбается снова утешающей робкой улыбкой, будто и правда сказала что-то хорошее. Но у Лоена внутри обрывается всё.

— Что? — выдыхает он.

Мери ещё улыбается, но быстро чувствует перемену в его настроении, и с испугом в глазах отшатывается.

— Ты, — шепчет Лоен в ужасе, взгляд его мечется, — ты... это ты сказала? Ты ему рассказала? Ты?

Мери сцепляет пальцы в замок, будто бы в умоляющем жесте, и прижимает их к животу.

— Я... — начинает она говорить, и сбивается. — Я...

Лоен просто не может поверить. Не может думать. Ужас такой, что у него кружится голова — но последний кусочек мозаики занимает свое место — и он впервые видит все целиком.

Это ужасно. Небо, это ужасно.

— Ваше высочество, — дрожащим голосом пытается сказать Мери. — Простите, вы не... Я не...

Лоен не может дышать. Не может... Ему надо выйти отсюда. Надо выйти. Надо попасть к королю, надо... просить его, умолять, угрожать, что угодно. Он пытается встать, но падает на постель и в бессильном отчаянии бьёт рукой по столу.

Мери вздрагивает. Захлопывает рот и только смотрит застывшим взглядом на его руку.

Лоен просто сходит с ума.

— Ты! — срывается он, и кричит, не заботясь о том, что кто-то может услышать. — Лживая ты демоница, и твой грязный хозяин! Будьте вы прокляты, будьте вы оба прокляты!

Мери в ужасе пятится, пока не врезается в стену.

— Убирайся отсюда! — Лоену всё равно, что она кому-то расскажет. — Проваливай! Не хочу тебя больше видеть!

Он пытается снова встать, и не смотрит, как она выбегает из комнаты. Надо выйти отсюда и идти к королю. Надо где-то взять трость... Может, в каморке с вещами найдётся какая-то палка?

Лоен смотрит — до двери туда примерно пять шагов. Не так уж и много. Совершенно немного. Он снова встаёт — ярость и ужас будто дают ему сил — и делает шаг, и ещё один, и ещё, держась сначала за столик, потом за кресло, и, наконец, за стену и за дверь. В левую ногу будто вонзают железный прут — принц об этом не думает. Не сможет идти — поползет в тронный зал на коленях.

Нужно просить короля, умолять короля, привести ему доводы, может, он согласится. Может, сжалится. Надежды на это мало, но Лоен не может просто сидеть и ждать.

Брат едет сюда. И матушка. Король пригласил их лично — конечно, они не смогут ему отказать, даже если сами осознают, что это значит.

О, теперь Лоен знает, что задумал король, теперь ему все понятно — и обьясняет все до последней странности. Он только сел на трон. Ему очень нужно спокойствие и никаких опасностей. Каншийский народ даже в рабстве опасен и непокорен — так важно правильным средством держать их в повиновении. И как же удобно, что средство это уже под рукой. Достаточно будет просто вывести его к ним и заставить встать на колени. И матушка сдастся. Брат выдержал бы, будь он один, но король хитер. Он пригласил и матушку.

Лоен смеётся, прижимаясь спиной к стене, лающим жутким смехом, и дёргает дверь. Она не заперта.

Да, король хитер. Простой добротой и жалостью снова купил Лоена всего целиком. Обставил все так, что не пришлось даже спрашивать — Лоен сам все выложил. По сравнению с ним Киран просто младенец.

Лоен воет, и тянет дверь на себя, и почти повисает на ней, когда она открывается. Нога словно набита битым стеклом, перед глазами темнеет.

Он идиот. Боги, какой же он идиот. Почему он просто не сдох в том подземелье, почему не покончил с собой? У него были шансы. Столько было шансов за эти дни. А теперь нельзя. Письмо уже отослали. Гонец пробирается по размытому тракту. Что сделает король, когда поймёт, что его план так грубо нарушен? Что он выдумает? Как им отомстит?

Тяжело дыша, Лоен смотрит в кладовку. Там темно, но тусклого света из комнаты достаточно, чтобы видеть узкий и длинный стол у одной стены, заставленный склянками, полки у другой. Меж ними тесный проход. Напротив двери на столе лекарский ящик. И старая трость Лоена, прислоненная в углу.

Он точно не просто лекарь.

Лоен смеётся — как будто это ещё надо кому-то доказывать.

Никакому лекарю не отдадут вещи узника. Все, что отнято, переходит в собственность короля.

Он делает ещё шаг и хватает трость. Почти падает на стол, бьется о край животом, сгибается пополам — ноги просто отказываются подчиняться. Склянки звенят. Несколько штук падают, катятся и оглушительно разбиваются. Или это снова гремит гром. Или кровь стучит у Лоена в ушах. Он не может понять. Собирает все силы, и заставляет себя снова встать на ноги. Упирается тростью в пол — она привычная и ровно нужной длины, это очень сейчас помогает — хотя он бы с радостью обменял её на костыль. Но сойдёт и так. Теперь надо выйти из комнаты.

Лоен разворачивается, и почти врезается в Джонаса, в его руку, протянутую навстречу, и даже пугается — всего на долю мгновения.

— Принц, вы меня не слышите? — с раздражением и тревогой говорит лекарь и пытается придержать Лоена за локоть. — Что вы творите? Что такое на вас нашло?

Лоен в ярости стряхивает его руку.

— Уйдите с дороги, — рычит он сквозь зубы — лекарь загораживает проход.

— С чего бы ради? — не хочет сдаваться Джонас, и снова хватает предплечье. Пальцы сжимают крепко, будто стальные. — Успокойтесь. Пойдёмте, вам надо сесть. Вы повредите ногу.

— Да мне плевать! — выдыхает Лоен, и отпихивает его. Джонас едва отступает на один шаг — зато сам принц теряет устойчивость и бьётся спиной о стол. У него едва получается не упасть. Ещё больше склянок взрывается на полу.

— Прекратите! — лекарь повышает голос, но в нем больше усталости, чем настоящего гнева. — Послушайте меня. Вернитесь и сядьте; нам нужно поговорить.

— Ничего мне... от вас не нужно, — Лоен старается выровнять свое дыхание, снова встать, пересилить себя и наступить на левую ногу — она теперь просто вся один сплошной комок боли, он даже не замечает, что ранится об осколок, и оставляет кровавый след на полу. — Уйдите... с дороги. Я хочу... встретиться с королём.

Ему плевать, захочет ли король его видеть. Лоен будет стоять перед дверью, пока не захочет.

— Отлично, — крайне мрачно говорит Джонас. — Он тоже очень хочет с вами поговорить. Может, сядете наконец, и перейдём к делу?

Это бьёт по Лоену, словно молот по наковальне. Он шатается. Хватается за стену, и позволяет лекарю себя держать. Мысли мечутся в голове с огромной скоростью.

Король... сам хочет его увидеть. Что он задумал? Может... он не решил?.. Может, ещё не знает, что делать с Лоеном? Может, хочет увидеть его униженным, послушать мольбы. Может, хочет узнать, сработал ли его план. Хорошо, хорошо. Лоен даст ему это все. Будет рыдать, умолять и целовать ему ноги. Покажет себя полностью сломленным и растоптанным. Это сработает. Король не может знать все наверняка. И все-все, даже самые великие короли, любят понятных людей и поучительные истории. Лоен даст ему это.

Он позволяет Джонасу отвести себя к креслу, пока его мысли кружатся в голове.

О, он даст. Он только жалкий предатель, безродная тварь. Он так любит свою семью, так по ним скучает. Он слабое существо. Но они его ненавидят, ведь он их предал. Они разорвут его на куски, как только увидят. Они будут в ярости. И Лоен умоляет, просит его величество сохранить его жалкую жизнь. Не выдавать его им. Он глуп и труслив, он будет всю жизнь благодарен его величеству. Станет его рабом, его прикроватным ковриком, кем угодно. И он может быть полезен. Он кое-что знает о том, кто был верен Кирану. Слышал кое-какие приватные разговоры. Его величество не пожалеет о своей милости.

— Принц Ло Е, — тревожно зовёт его Джонас. — Вы здесь? Вы меня слышите?

Нет. Нет. Не Ло Е, не Ло Е, нет, нет...

Он разворачивается и хватает Джонаса за кружевной воротник. Шипит прямо в лицо:

— Не смейте больше... называть меня этим именем.

Ему тяжело дышать. Он слегка выше Джонаса — это заметно, когда они стоят рядом — и глядит на него сверху вниз. От лекаря пахнет травами — и духами.

— Шань Ло Е больше нет. Он мёртв. Ничего для меня не значит. Я Лоен. Слышите? Мое имя Лоен.

И падает в кресло. Бьётся боком о подлокотник — на миг просто тонет в боли, ужасно сильной — и не видит вокруг себя совсем ничего.

— Боже мой, — еле слышно рядом бормочет Джонас. — Боже мой...

Потом подносит к губам Лоена стакан.

— Выпейте, принц.

Лоен его отпихивает — нельзя позволить снова себя одурачить.

— Отведите меня...

Но Джонас перебивает:

— Это уберёт боль. Или вы хотите упасть в обморок посреди разговора?

Это разумно. Лоен садится ровнее, берет стакан, и глотает оттуда горькую мерзкую жидкость. Боль мешает себя контролировать; а перед его величеством никак нельзя сказать лишнего.

Гром гремит и ветер швыряет и бьется дождём в окно, пока Лоен и Джонас просто ждут в тишине.

Боль действительно отступает — принц не может сдержать облегчённого рваного вздоха. В глазах проясняется. Видно, что Джонас сидит на корточках рядом и смотрит ему в лицо — тревожно и виновато. И слегка раздражённо.

— Лекарство сильное, — говорит он, когда видит, что Лоену лучше, — у него есть побочный эффект. Вы будете чувствовать слабость — гораздо сильнее, чем раньше. Поэтому, — он снова хмурится, — не вздумайте снова встать. Вы услышали? Никаких вставаний и преклонений колен. Иначе король уйдёт. И разговоров не будет. Вам понятно?

Лоену не понятно, но он кивает.

— Его величество хочет... прийти сюда? — спрашивает он.

— Именно, — Джонас больше не смотрит в его сторону. Он встаёт, и тянет со спинки кресла большой плед, которым то всегда было накрыто. — Поэтому он приказывает вам сидеть.

Теперь ясно. Лоен кивает. Теперь понятно. Он хочет, чтобы все выглядело, как милосердие. Король милосерден. Он пришёл навестить несчастного пленника, которого из жалости велел вылечить. Кстати, пленник скоро получит шанс увидеть семью — совершенная доброта!

Джонас накрывает пледом его ноги.

— И второй приказ, — произносит он. Лоен вскидывается. — Вы будете молчать.

О, это плохо. Это очень и очень плохо. Как он сможет тогда... Как он тогда покажет...

— Это не обсуждается, — голос Джонаса звучит опасно предупреждающе. — Скажете хоть слово, и встреча будет окончена, пока вы не сможете держать себя в руках. Ни слова, пока король не договорит. Потом скажете все, что хотите.

И смотрит в глаза Лоену очень тяжёлым взглядом:

— Вам понятно?

— Да, — говорит Лоен. — Я всё исполню.

Хорошо. Хорошо, пусть так. Он понимает правила. Он понимает.

Джонас выпрямляется. Сжимает виски и проводит пальцами по волосам.

— Ну, хорошо, — тихо говорит он, будто сам себе. — Значит, всё.

Шагает к двери, но останавливается, взявшись за ручку. Произносит, не оборачиваясь:

— До свидания, принц Лоен.

И выходит из комнаты.

Дверь открывается снова так быстро, что Лоен не успевает ни о чем толком подумать. Всего несколько минут. Он думает, что это Джонас вернулся что-то сказать, но потом с замирающим сердцем видит алую с белым мантию. Видит алую перевязь, на ней драгоценный меч. Видит корону Кирана с блиллиантовым голубем, широко раскрывшим свои крыла. Белый голубь на короне завоевателя.

Король явился к нему в церемониальной одежде. В короне, с мечом правосудия. Лоен едва удерживается от того, чтобы встать — слишком сильно его потрясает эта картина. Он смотрит за короля — там должна быть свита, герцоги, графы, бароны, писари и советники, музыканты и рыцари, но там... никого нет?

Король один? Пришёл к нему один?

Только тогда Лоен смотрит ему в лицо. Это Джонас.

Очень хмурый Джонас в мантии Кирана, короне Кирана, с алой перевязью и драгоценным мечом. Он поднимает руку в перчатке и грозит принцу пальцем с королевским перстнем:

— Вы обещали молчать. Молчите, пожалуйста. Дайте мне всё вам сказать.

Лоен послушно молчит. Он не смог бы сейчас ничего сказать, даже если б хотел; мысли мечутся в голове, как стая испуганных рыб. Ни одной связной.

Джонас вздыхает, и слегка разводит руками.

— Первое, — говорит он, — я король. Вот так. Это не шутка, не уловка, не попытка вас одурачить. Я король и всегда им был. С самого первого дня.

Он снова вздыхает и с подозрением смотрит в лицо принца.

— Вот так. Вы здесь? Слушаете меня? Не отвечайте, кивните.

Лоен кивает.

— Хорошо, — говорит Джонас, и начинает расхаживать — взад-вперёд вдоль стены. Подол королевской мантии метёт пол — его некому носить.

— Второе, — говорит он, — я не... не собирался вас обманывать.

Он снова останавливается у двери.

— Я надеялся, что вы сами меня узнаете. Я здесь вырос. Да, мое имя официально вычеркнули, но слухи... — он с неясной надеждой смотрит в лицо Лоену. — Неужели не было даже слухов? Джонас — сбежавший принц, Джонас гуляка. Джонас — позор всего королевского рода.

Лоен отводит взгляд. За слухи о брате Киран мог лишить головы. Кто бы стал обсуждать такое с его человеком?

Джонас вздыхает, и снова запускает ладонь себе в волосы. Чем едва не сбивает на пол свою корону. Поправляет её.

— Когда я понял, что вы и правда не знаете... я не сказал вам правду. Да. Это так. И Мери велел молчать.

Он снова ходит и ходит. У него расшитый камзол и кружевной воротник — о небо, о небо, небо, — и нарядные туфли с бантами.

— И вы, кстати, очень сильно обидели её зря, — в его голосе звучит упрёк. — Никаких ваших тайн она мне не выдавала.

Лоен вздрагивает.

Какой-то части его ужасно стыдно, ужасно больно за Мери, но другая видит только лишь короля. Слышит только то, что сам Лоен произносил.

Будь проклят твой хозяин. Позорное рабство. Королю нельзя доверять.

Ниже ямы для пыток только могила — и Лоен своими руками её себе выкопал.

— Да, я не сказал! — восклицает Джонас с раскаянием. — Я должен был, но не сказал. Это моя вина. Я виноват, — он разводит руками, — что до такого дошло.

Дойдя до камина, он хватается за него и смотрит в огонь.

— Я не знал, как сказать. Вы боялись меня, как самого дьявола. И ведь это я виноват, что вы... так видите мир.

Лоен не может понять, что он говорит. Не может соединить в голове короля и Джонаса. Джонаса и короля. Ему кажется это каким-то безумным бредом — но вот он, здесь. Король, в королевской мантии и короне, с мечом и перстнем — но с повадками Джонаса, лицом Джонаса, голосом Джонаса. И привычкой Джонаса просить прощения непонятно за что.

— Я должен был стать королём, — говорит Джонас. — Я, а не Киран. Я. Но я ненавидел замок. Ненавидел все эти правила, бесконечные уроки, занятия, этикет, фехтование, всю эту... чепуху.

Он бьёт кулаком по облицовке камина.

— Поэтому я сбежал. Бросил Корвуд. И был счастлив — никогда я не был так счастлив! — двенадцать лет. Ни о чем не думал. Пока вы... и Конрад, и... все здесь... все... даже Киран, — он порывисто оборачивается, — да, я знаю, что вы его ненавидите, но ведь он мой брат. Принц, ведь и у вас есть брат, вы должны понять.

В глазах у него такое отчаяние, что Лоену больно, даже сквозь весь его ужас.

— Ведь это я виноват, — у короля срывается голос. — Я бросил его с этой ношей, которую сам не вынес. Я оставил его. Это из-за меня, из-за того, что я его бросил, он стал таким. И теперь он мёртв. Мой брат мёртв, потому что я не вынес своей ответственности.

Он отворачивается, и снова смотрит в огонь. Долго-долго.

Лоен тоже молчит, хотя ему очень хочется что-то сказать. Очень хочется. Он не знает, как подобрать слова, и не смеет нарушить запрет, но очень хочет.

Разве это Джонас предложил помощь, а потом отказался вывести свое войско?

Разве Джонасу было все равно, когда Ленори убил пажа?

Разве это Джонас выстрелил в лошадь Лоена на той охоте?

Киран всегда тоже мог выбирать. Но Лоен понимает. Очень хорошо понимает. Он сам такой брат, за которого другим стыдно.

Наконец Джонас отрывает себя от каминой полки.

— Так, последнее, — говорит он официальным тоном, но севшим голосом. Обходит кресло с принцем и подтаскивает ближе свой круглый стол — король сам таскает мебель — Лоену хочется рыдать и смеяться одновременно.

— Я уже понял, что словам вы не очень верите. Поэтому я принес, — он лезет рукой за отворот камзола и достает бумагу, — вам вот это.

Это свиток. На гербовой бумаге и с королевской печатью. Воля короля.

— Вот, — Джонас разворачивает его и кладёт на стол перед принцем. — Здесь написано, что вы свободны. Абсолютно и полностью. Можете уйти из Корвуда прямо сейчас. Можете остаться. Мне от вас ничего не нужно. Совсем ничего.

Он смотрит в лицо Лоену с усталой серьёзностью.

— Я вас спас, потому что вы умирали. Лечил, потому что хотел вылечить. Сам, потому что я целитель и мне это нравится. Просто хотел еще немного побыть для кого-то стариной Джонасом, а не всеми этими "сир" и "милорд". Вот так, — он глубоко вздыхает. — Больше нипочему.

Потом снова мрачнеет и долго молчит — будто собирается с духом. Отцепляет с пояса меч и кладет его рядом со свитком.

— Я не могу, — говорит он, — прямо сейчас все исправить. Что сделал мой брат. Но я хочу. Верите мне вы или нет. Я вызвал князя Шань именно для этого. Только для этого. Вдовствующую княгиню — да. Для вас. Надеялся вас порадовать. Но если вы не хотите — никто вас не заставляет.

И добавляет с той же серьёзностью:

— Что бы вы себе не представили — это не так.

Лоен молчит. Он вообще не может понять, что сейчас чувствует. Что должен будет сказать после всего этого. Ему стыдно. Ему страшно. Ему больно. И снова стыдно за своё поведение. И снова больно, и страшно за тех, кто ему дорог.

Должен ли он сказать, что все в порядке?

Должен ли он быть благодарен?

Должен ли встать на колени, или сделать вид, что ничего не было, или всеми силами вести себя так, как прежде? Чего Джонас хочет? Как его благодарить? Как понять?

Лоен не может поверить, что король оказался Джонасом. Что казни не будет, и ужаса не будет, и унижений не будет... а что тогда? Он бы остался, если Джонас этого хочет. За брата, и матушку, и за весь свой народ он бы остался. Делал бы все, чтобы угодить королю. Джонасу. Королю. Все, что угодно.

Король кладёт руку на меч.

— А это касательно вашей просьбы, — говорит он. До Лоена не сразу доходит, о чем речь, но когда он понимает, то холодеет весь. Джонас больше не глядит на него.

— Вы свободны, — говорит он. — Я не имею права вас ни к чему принуждать.

Король, не имеет права.

— Если вы до сих пор... этого хотите, — он двигает меч к Лоену — золотой королевский меч, огромная честь, наивысшая, — знайте, что... что мне это невыносимо. Я не знал истинной причины, и надеялся со временем убедить вас, что теперь все будет по-другому. Что я — не мой брат.

У Лоена сжимается горло.

«Не имеет значения, — слышит он собственный голос, — на чьей голове корона, под ней нет места ни искренности, ни доброте...»

Джонас глубоко вздыхает.

— Но это ваше право, как принца. Никто, даже я, не может его отобрать. Лекарство, которое я вам дал, будет действовать ещё час.

Он идёт в кладовку, приносит оттуда часы и ставит на стол. Песок начинает сыпаться. Лоен смотрит на струйку остановившимся взглядом.

— Пока оно действует, вы не будете чувствовать боли. Вот так.

Он замолкает. Стоит, заложив руки за спину, и смотрит себе под ноги. Потом произносит:

— Если что-то хотите сказать, можете говорить.

Лоен хочет сказать очень много. Мысли в его голосе сменяют одна другую. Но когда он все-таки разлепляет пересохшие губы, говорит всего одно слово:

— Спасибо.

Джонас вздрагивает, и, не глядя на него, отвечает:

— Пожалуйста.

Потом снова молчит. И говорит:

— Я пойду, если вы не против.

Потом он окидывает комнату взглядом, будто что-то в ней ищет, и выходит за дверь. Она за ним закрывается. Лоен слышит его шаги, пока они не стихают, а потом остаётся один, в тишине, как и в прошлые дни до этого.

Медленно он поднимает руку — слабость действительно есть, но не такая сильная, как он ждал, — и берет письмо. Читает его. Потом читает ещё раз.

Документ составлен с умом. Лоен видит: Джонас с кем-то советовался, чтобы его написать, и это так странно. Аккуратные подписи высших лордов Совета стоят под размашистым росчерком короля, а тот — под словами о том, что Лоен свободен.

С его высочества Шань Ло Е из Кан-Ши сняты все обвинения в пособничестве тирану и узурпатору; он волен покинуть Корвуд по своему желанию, или остаться, в качестве почетного гостя его величества. Никаких прежних ограничений. Никакой лишней благосклонности, что сделала бы его опасным в глазах придворных. Свобода, о которой он не смел даже мечтать.

Лоен опускает бумагу обратно, и вынимает из ножен меч. Он блестит на свету. Лоен в нем отражается. Лезвие безупречно, отбалансировано, рукоять украшена рубинами и изумрудами. Кромка острая — принц пробует пальцем — очень острая. Не только символ, но и оружие. Есть чем полюбоваться. Он любуется. Прижимает палец сильнее — и даже немного пугается того, как легко режется. Ранка глубокая, но боли действительно нет.

Никакой боли.