На расстоянии вытянутой руки (гет)

После долгой болезни зеркало у постели открывали только утром. До этого человеку следовало сначала увидеть живого, а уже потом — самого себя.

— Из английских домашних обычаев

— Мерлин, Тилли, милая, держи крючки крепче. Края сходятся.

Уши эльфийки дрогнули от напряжения, но серебряные крючки с трудом развели упрямые края раны. Снова послышалось тихое шипение от соприкосновения пульсирующих нитей проклятия и потемневшего металла. Если бы только чужая магия не реагировала на фиксационные чары так непредсказуемо, не пришлось бы мучить неопытную эльфийку целительским инструментарием.

Розентайн сидела, склонившись к ране. Рукава были закатаны выше локтя — утром за это наверняка пришлось бы выслушать замечание. Кисти тускло светились защитным составом, на левом запястье темнели круглые следы от серебряных пуговиц.

Раствор из чёрной бутыли, тот самый, что она вылила на повязки почти кипящим, сделал своё дело. Глубокие обрывки проклятия поднялись к коже; теперь их можно было хватать зажимом, а не искать вслепую между рёбрами.

Левая рука держала тонкий лунно-серебряный зажим. Правая — палочку. Зажим тянул нить, палочка отсекала связь и сразу закрывала ход, по которому проклятие могло уйти обратно.

На третьей нити Сириус запрокинул голову и перестал дышать дольше обычного.

Розентайн уже вскинула палочку для стимулирующего заклинания, но грудь наконец дрогнула.

— Ради Мерлина, — прошептала она, — дыши.

Мерлин сегодня действительно был милосерден, поэтому Блэка снова выгнуло от боли.

— Четыре капли зимовника, — в горле пересохло, будто Розентайн проглотила горсть песка.

Айви потянулась не к тому флакону.

— Серое стекло. Медная пробка.

— Мисс, четыре?.. Обычно две…

— Четыре. Пусть хоть не мучается от кошмаров.

От очередного хриплого стона Блэка и брызг крови прямо на оголённую кожу предплечий захотелось всхлипнуть вместе с Тилли.

Розентайн вытерла лоб о плечо. Кровь с запястий медленно сползла к сгибам локтей и потекла под рукава. Она дёрнула рукой, чтобы стереть ощущение чужой крови на своей коже, и снова сомкнула зажим.

Ним, самый молчаливый домовик из персонала Мунго, стоял у изголовья на табурете и считал интервалы губами. На каждый третий счёт — капля кроветворного состава. Три капли, как велит протокол, она уже пробовала дважды. Оба раза таз потом приходилось держать ближе.

К половине пятого утра рана стала похожа на обычный разрез. Глубокий, рваный и всё такой же мерзкий — но уже обычный. Без той неестественной подвижности, из-за которой хотелось плюнуть на гордость и звать Уилкса обратно. Тёмная магия ещё оставалась по периферии: в отмерших краях, особенно ближе к сердцу. Розентайн задержала взгляд на этом участке, где среди разорванных тканей проглядывали отломки рёбер.

— Костескрепляющую камедь растопить. И подайте кисть с волосом единорога.

Айви забрала зажим и палочку, Ним тут же опустил инструмент в лунно-солевую воду. У самых кончиков по металлу пошёл серый налёт.

Кисть с волосом единорога оказалась новой, щетина ещё держала форму и не расходилась на конце. Айви поднесла чашу с расплавленным тягучим содержимым ближе к ране, стараясь не смотреть внутрь рассечения.

Костескрепляющую камедь редко наносили прямо на кость, но при открытом переломе так она работала быстрее. Главное — точно сопоставить отломки. Иначе потом целителю оставалось долго делать вид, что этого нельзя было избежать.

Первое ребро легло плохо. Она убрала кисть, поставила палец на выступающий край и дождалась, пока Сириус перестанет хрипеть после очередного вдоха.

— Ним, плечо держи. Ниже. Да, так.

Край ребра поддался с неприятным мягким ходом. Розентайн прижала его ровнее, взяла кисть и провела по линии перелома один раз, очень тонко. Кость схватилась сразу. Сириус дёрнулся, Тилли взвизгнула и ослабила крючок — край раны тут же пополз обратно.

— Троллья мать, Тилли, не отпускай, когда я держу ребро!

Эльфийка замерла, уставившись на неё мокрыми глазами.

— Простите, мисс…

— Крючок на место.

Остальные два ребра пошли быстрее. Ключицу Розентайн вправила заклинанием, коротко и без подготовки: сустав щёлкнул, плечо опустилось ниже, дыхание на секунду сбилось и вернулось. Разорванные сосуды, нервы, связки и мышцы пришлось закрывать временными сцепляющими чарами, слой за слоем. Фиксирующий состав могли запрашивать только старшие целители.

Отмершие края раны сняли раскалённой иглой, смоченной в растворе чёрной соли и отвара чертополоха. Запах пошёл тяжёлый, горький. Айви зажала рот обеими руками, Ним подвинул таз ближе, а Розентайн просто перестала дышать носом. Кожа отходила тонкими тёмными полосками. Там, где под ней ещё оставался след проклятия, соль шипела и оставляла на игле чёрный налёт.

Полностью закрывать рану пока нельзя. Нужно было оставить доступ для осмотра и убедиться, что под кожей не всплывёт ещё хоть одна нить. Розентайн наложила только внутреннюю фиксацию, потом отдала Айви повязки. Домовики работали быстро: грязные полотна ушли в таз, испорченная мантия исчезла с пола, стену у кушетки оттёрли одним щелчком пальцев. Когда уборка была закончена, домовики поспешили покинуть палату.

Только после этого Розентайн встала. Колени повело не сразу, а на втором шаге. Она успела ухватиться за изголовье кровати и постояла так, пока в глазах не перестали плыть тёмные пятна.

В зеркало она не посмотрела. Смыла с рук кровь, остатки раствора, чёрной соли и защитных чар; вода несколько секунд уходила розовой, потом серой. Манжеты застёгивать не спешила. На левом запястье темнели пять округлых синяков — ровно там, где серебряные пуговицы вдавились в кожу, когда Сириус сжал её руку. Розентайн провела большим пальцем по ближайшему следу и тут же убрала руку.

Когда она вернулась к кушетке, Сириус лежал спокойно. После криков это спокойствие пугало сильнее.

— Ты всегда был излишне драматичен, — сказала она и снова села рядом.

Влажной хлопковой тканью протёрла ему лицо, затем шею и грудь, осторожно обходя край повязки.

Настой зимовника заканчивал действие: брови Сириуса сдвигались к переносице, рот приоткрывался на вдохе, но крика уже не было, только сорванный, сухой звук в горле.

Волосы на виске прилипли к коже. Розентайн убрала прядь большим пальцем, потом ещё одну со лба. Его губы слабо зашевелились:

— Не уходи…

Она замерла с тканью в руке и непроизвольно коснулась его лба. Жара не было. Проверила ещё раз — тыльной стороной пальцев.

Бред, скорее всего. Остатки боли, зимовник, кровопотеря.

— Я здесь, — слова прозвучали излишне мягко, совсем не так, как говорят пациентам.

* * *

Часы показали половину седьмого. Розентайн сидела за простеньким письменным столом, который трансфигурировала из опустевшей манипуляционной стойки. Перо царапало по пергаменту очередную вымученную ложь:

«Обстоятельства получения магического повреждения: со слов пациента, дуэль за внимание дамы. Имени оппонента не знает».

Для пациента это было безопаснее: дуэль из-за дамы звучала глупо, почти прилично. Не то что политика. Для целителя — тоже. Министерство охотнее принимало кровь, если в документах она выглядела чьей-то частной неосторожностью, приправленной человеческой глупостью.

За окном тяжелело влажное лондонское небо. После вчерашнего внезапного сентябрьского тепла воздух казался особенно мерзким. Ночью так и не пошёл дождь, и это раздражало сильнее, чем бессонная ночь.

— Сохатый, я же говорил… это хорошая идея, — голос Сириуса Блэка зазвучал неприлично живо для того, кто совсем недавно трижды забывал дышать со вскрытой грудью.

Перо остановило свой ход. Розентайн повернулась в сторону ожившего Блэка. Его глаза, не привыкшие к свету, то открывались, то снова жмурились. Взгляд был мутный, но наглый — это, видимо, не лечилось ни зельями, ни кровопотерей. Пальцы уже сжимали простыню, грудь вздымалась резче, чем во сне.

— Вы, как всегда, ошиблись, — Розентайн поднялась, стул скрипнул, каблуки туфель дважды стукнули, прежде чем она оказалась у постели своего пациента.

— Арджент, — выдохнул Сириус, — тогда это была блестящая идея.

Он повернул голову, серые глаза рвано бегали по ней, пытаясь задержаться на её лице. Губы уже были растянуты в слабой улыбке, а руки заметно напряглись.

— Выглядишь отвратительно. Щетина тебе не идёт, — Розентайн сжала губы, пытаясь сдержать улыбку и не выдать подступающую дрожь в голосе.

Он выжил. И сейчас будет говорить что-то раздражающее, наглое и самодовольное, но будет. А утром пара старших целителей найдут несколько ошибок, скажут, что для такого повреждения она сносно справилась и что это не самое страшное, что могло быть.

— Ты выглядишь не лучше, — он хрипло засмеялся.

— Хам, — Розентайн крепче сжала палочку, над раной вспыхнули диагностические чары. — Посмотрю, как заговоришь, когда действие обезболивающих зелий закончится.

— Боюсь, не посмотришь, — резким, неточным движением пальцев он смахнул чёрные пряди со щеки. — Я чувствую себя превосходно и хочу уйти.

Розентайн медленно выдохнула через нос и только потом коротко рассмеялась. Она быстро вернула лицу спокойное выражение и продолжила наблюдать за тем, как Сириус пытается перевалиться на здоровый бок и сесть. Боль вспыхивала в теле, но он старался сохранить такое лицо, будто снова вошёл в Большой зал на завтрак и намерен разбить пару девичьих сердец, а заодно какую-нибудь люстру.

— Где моя палочка? — волосы Блэка снова спали на лицо, он раздражённо мотнул головой.

— Здесь, — Розентайн кивнула на угол стола в трёх шагах от его кровати.

Его палочка лежала поверх сложенного чёрного плаща на дальнем краю стола: тёмная, почти чёрная, с гладкой рукоятью без украшений. Эбеновое дерево и сердечная жила дракона — Розентайн помнила её ещё со школы. Дорогая, упрямая и непредсказуемая вещь — такая же, как и её хозяин.

— Отдай, — теперь на его лице проступила плохо скрываемая злость на собственную слабость.

— Бери, — Розентайн не двигалась, наблюдая за его упрямой попыткой сесть.

— Так просто? — Сириус с вызовом взглянул на неё.

— Ты же собрался уходить, — её глаза сверкнули раздражением, — вот и уходи, Блэк.

Розентайн отошла в сторону, внимательно наблюдая за попытками Сириуса Блэка сдержать поток ругательств.

Надо отдать должное отменным составам из аптеки Святого Мунго. Обезболивающие зелья делали свою работу действительно превосходно. А фиксирующие чары первые сутки держали достаточно крепко, чтобы резкие движения самоуверенных волшебников не разорвали восстановленные ткани. Конечно, когда спустя сутки возвращалась невыносимая боль, им было не до героизма. Блэк, как ни странно, не отличался терпением и уважением к постельному режиму, как и многие пациенты в этом отделении.

Послышалось шуршание ткани: Сириус откинул простыню. Розентайн стояла достаточно близко, чтобы в любой момент подхватить его, когда он решит познакомиться с полом и дать повод Уилксу сказать ей что-то неприятно справедливое.

Ноги Сириуса коснулись холодного пола. На секунду показалось, что он просто встанет, за два резких шага дойдёт до края стола, заберёт палочку и, прежде чем хлопнуть дверью, скажет какую-нибудь отвратительную вещь и исчезнет, оставив после себя красивую, убедительную злость. Потом его рука сильнее вцепилась в край постели.

Он поднялся медленно — куда медленнее, чем пытался изобразить. До стола было три шага, но тело уже спорило с ним всерьёз. Он мог бы ухватиться за стол и пройти эти несчастные три шага. Однако там стояла Розентайн и смотрела на него со скрещёнными на груди руками и раздражающей снисходительностью во взгляде. Сириус пошатнулся — она не двинулась.

Первый шаг помогла совершить гордость. На втором — колени отказались принимать в этом участие. Розентайн оказалась рядом раньше, чем он рухнул вниз, и подхватила Сириуса под здоровое плечо. Тело у него было тяжёлым от слабости и зелий. Злость, как выяснилось, веса не держала.

Он осел на край кушетки, утянув её за собой ближе, чем следовало. Розентайн упёрлась ладонью в его плечо, удерживая равновесие. Рука Блэка легла ей на талию. Сначала — неловко, вслепую. Потом пальцы сомкнулись плотнее.

— Блэк, не заставляй меня пожалеть о сегодняшней ночи, — она вздохнула и резко выпрямилась. Его пальцы соскользнули с тонкой ткани блузы.

— Ночь была настолько ужасной? — Сириус поморщился, когда рука целительницы бесцеремонно надавила ему над здоровой ключицей, вынуждая наконец лечь.

— Ты бредил, оставил мне синяк на запястье, следы крови на двух моих рабочих мантиях, бюрократический ад, вероятные проблемы с начальством и дёргающийся глаз. Боюсь, ты превзошёл все мои представления об ужасных ночах.

— Я старался.

— Это всегда опасно для окружения.

Он отвернулся, плечи дёрнулись. Розентайн взмахнула палочкой над повязками. Белые бинты растянулись в воздухе и сами смотались в несколько рулонов. В нос ударил запах крови, но на этот раз без примеси проклятия и магического разложения. Перед глазами снова встал Блэк — злой, измученный, бледный до серости, — который тратил свои силы на то, чтобы сказать глупость. Только теперь она вспомнила, что можно снова дышать.

— Сюда заходил Фредерик Уилкс. Думаю, он тебя узнал, — Розентайн склонилась ниже к ране, внимательно осматривая края. — Я не писала твоё имя в карте. Официально — я тебя не узнала, неофициально — Уилкс смотрел на меня как на идиотку.

— Не указала имя? — он резко повернул голову к ней.

Флаконы стукнулись друг о друга в воздухе над открытой раной. Розентайн считала капли. Раз. Два. Что ответить, когда он спросит, почему не указала? Три.

— Да. Не указала, — капля одного из зелий попала прямо на рукав мантии, оставляя расползающееся ржавое пятно.

— Розентайн…

— Сириус, — его имя было сказано тихо, чтобы даже потрескавшиеся стены не смогли стать свидетелями этого, — это не ради какого-то великого благородного дела. Ты знал, что в нашем отделении пропало три целителя? Нас было всего-то восемь. А знаешь почему?

— Знаю.

— Поэтому не делай такое благодарное лицо, будто я принесла тебе на серебряном подносе своё сердце, драконий паштет и позолоченную ложечку. Я испугалась, что однажды вечером палочку приставят уже к моему горлу — и заставят молчать о том, чьё именно проклятие не добило тебя.

Сириус молчал. А Розентайн переставляла флаконы на столике, пытаясь достичь какого-то особого порядка. Взгляд поочерёдно оценивал белизну простыней и собственные уставшие сухие руки с ярким пятном отвара на белой манжете. Но когда она наконец встретилась взглядом с Блэком, рука над флаконом на мгновение застыла.

— Что? — Розентайн вспомнила про осанку и выпрямилась.

На лице Сириуса наконец появилось выражение, с которым было проще работать.

— Я не бредил.

— Как угодно. Но по официальным данным ты бредил и к тому же получил рану в дуэли за внимание дамы.

— Ты велела мне дышать.

— Целительская рекомендация, — взмах палочки вышел резким.

— Ты сказала: «я здесь».

— Ты просил остаться, — бумаги на столе зашелестели, собираясь в аккуратную стопку.

— Убирала волосы с моего лица.

Стопка документов смялась в её пальцах, а письменный стол с особенно выразительным хлопком снова стал манипуляционной стойкой. За дверями палаты отделение постепенно оживало: хлопки аппарации домовиков, торопливые шаги целителей, возмущённые крики пациентов с требованиями более действенных зелий и мягких простыней.

— Ты бредишь до сих пор.

Он засмеялся и почти сразу поморщился от боли.

— Я хоть выиграл? — Блэк кивнул на карту «безымянного» пациента.

— Это медицинская карта, а не исповедь твоего тщеславия, — Розентайн позволила себе усталую улыбку, — но мне кажется, раз уж ты здесь, ты позорно проиграл.

— Значит, дама была не слишком вдохновляющей.

— Подумай над подробностями. В следующий раз я приду с людьми, которые захотят задать пару уточняющих вопросов. Если что, зови Айви.

Каблуки Розентайн отстучали по палате звонкий, быстро удаляющийся ритм. Через распахнутую дверь в палату ворвались утренний шум отделения, сплетни проснувшихся портретов и запах чьих-то фруктовых духов, подхваченный сквозняком.

— Извини за синяки.

Сквозняк сразу же захлопнул дверь.