Последнее приключение. (гет)

* * *

Они оставили старика у высокого дуба в обнимку с внуком и пистолетом в его руке. Прощание прошло быстро, без слов, после чего волки продолжили бежать сквозь лес.

Когда они достигли леса, морда Балто коснулась бока Алу , его дыхание согревало её обожжённую шерсть.

—На восток значит. — пробормотал он, слова были грубыми, как кора старого дерева. Алу не нужно было спрашивать, почему. Шахты за перевалом маячили в ее памяти, словно гноящаяся рана, где цепи впивались глубже зимы, а камни пульсировали зловещим светом. Где Дженна, возможно, всё ёще была запряжена в какой-нибудь тюремный фургон, склонив свою гордую голову под кнутом. Алу мотнула головой, прогоняя плохие воспоминания. Не сейчас.

— Шахты далеко, и скорее всего хорошо охраняются, но я тебя не брошу пап. — пообешала волчица, игриво толкнув отца плечом — Догоняй!

Они двигались синхронно, их шаги совпадали, несмотря на усилившуюся хромоту Алу. Лес сгущался вокруг них, поглощая зловоние дыма и крови. Сосновые иголки заглушали их шаги, но волчица не ослабляла бдительность, прислушиваясь к характерному хрусту преследования. Каждый сломанный побег заставлял её сердце биться чаще.

Они бежали так пару часов, пока Балто не замер под поражённой молнией елью, раздувая ноздри. Алу наблюдала, как встала дыбом шерсть на его затылке, прежде чем сама уловила запах — волчий мускус, едва уловимый под слоями сосновой смолы и влажной земли. У неё перехватило дыхание. Отметины на стволе были сделаны намеренно: когти оставляли на коре параллельные линии. Территориальное обозначение, да, но расстояние между ними… У Алу перехватило дыхание. Верхние отметины были слишком высоко, чтобы любой обычный волк мог до них дотянуться, не вставая на дыбы. Если только волк не стоял на трёх лапах. А запах... Волчица замерла уставившись на метки. Следы когтей буд-то смотрели на неё в ответ — три глубокие борозды на уровне плеч, четвертая едва касалась коры. Только один волк в этом лесу стоял так же криво, как она. Сильверфанг. Предатель. Уши Балто дернулись вперёд, его нос коснулся бороздок, где сок сочился, словно старые раны.

Запах ударил их одновременно — мускус и обморожение, перемежающиеся кислым привкусом заражённой плоти. Хвост Балто напрягся.

— Сильверфанг. Так вот почему ты замерла дочь. И как эту мразь по свету носит? — пробормотал полуволк, нахмурившись. Имя тянулось между ними, словно дым от угасающего костра. Когти Алу рефлекторно выпустились и впились в землю, когда она вспомнила их последнюю встречу: снег был настолько красным, что в лунном свете казался чёрным, а её нога кричала от боли, когда челюсти Сильверфанга сжались на её загривке. Тогда солдаты спасли её, оттащив от предателя, за что она была им благодарна... совсем чуть-чуть.

Запах Сильверфанга разносился по соснам, словно ядовитая лоза — мускусный, дикий, пронизанный безошибочным смрадом старой крови и гниющего мяса. Больная нога Алу дрогнула, заставив волчицу заскулить — не от боли, а от воспоминаний: от щелчка собственной кости между пожелтевшими зубами, от того, как Сильверфанг смеялся сквозь морду, пенящуюся от крови.

Плечо Балто прижалось к её боку, поддерживая их обоих, когда ветер изменил направление. Следы когтей были несвежими — возможно, им было около двух дней, — но смола всё ещё медленно сочилась там, где была содрана кора. Ноздри Алу расширились,когда она уловила другой запах: обугленного дерева и влажного пепла. Старый, но такой знакомый. Близко.

— Пойдём посмотрим, может удастся узнать, что случилось там шесть лет назад? — предложила волчица отцу, тот несогласно качнул головой, но тем не менее пошёл за дочерью, понимая, что её не отговорить. Спустя несколько минут волки прибыли на место.

Сгоревшая мельница вынырнула из-за сосен, словно разбитая грудная клетка, её почерневшие бревна торчали в небо. Нос Алу недовольно сморщился ибо под зловонием обугленного дерева скрывалось нечто более мерзкое. Шерсть на загривке Балто встала дыбом, когда он обошёл руины, его лапы молча ступали по покрытому пеплом снегу. Клочок синей ткани всё ещё развевался на обломке столба, его края были обожжены пламенем, рядом болтался красный. Пропавшая сестра Петра носила одежду такого же оттенка.

Алу впилась когтями в замёрзшую грязь, отодвигая обрушившуюся балку. Запах усиливался — не просто запах смерти, а сладкий гнилостный смрад клеймённой плоти и разложения. Балто зарычал, увидев это: три человеческих тела, свернувшиеся калачиком, словно щенки, ищущие тепла, их спины были испещрены следами от ударов плетью. Между ними остывал клеймо, его буква «Т» все еще слабо светилась в утренней темноте.

Клеймо ещё шипело, когда лапа волчицы ударила по нему, и оно раскрутилось, улетев куда-то в пепел. Её ноздри расширились — тела были свежие.

— Убиты несколько часов назад. — нахмурившись вынес вердикт Балто обойдя тела, его морда сморщилась от запаха пороха, въевшегося в их кожу и одежду — Не казнены. Убиты при попытке убежать, если это Сильверфанг...

— Это сделао не Сильверфанг отец. — покачала головой волчица, задумчиво нюхая воздух — Он конечно тот ещё ублюдок, но он никогда не опуститься до убийства детей. Вот смотри — её голос сорвался на сдавленный хрип, став как ветер в сухой траве, когда она осторожно толкнула самое маленькое тело — девочку не старше Петра, пальцы которой все еще сжимали полуобгоревший батон хлеба. Клеймо на её плечах было неровным, нанесенным торопливо — Это знак гарнизона Толмачёва, охранявшего шахту, солдаты.

Морда Балто сморщилась, когда он вдохнул зловоние места убийства. Раны рассказывали историю, словно рваные знаки препинания: приклады винтовок в виски, каблуки сапог, раздавливающие горло. Не волчья работа. Когти Алу цокнули по сплющенной винтовочной пуле, застрявшей в жёрнове.

— Это были не солдаты. — тихо произнесла Алу, нарягшись — Они убежали от своих. Это были дезертиры, они хуже. — пробормотала она. Ветер доносил эхо далеких криков из гарнизона, они искали дезертиров, виновных в этом преступлении.

— Как не жаль погибших детей нам надо идти дальше. — спокойно произнёс Балто, слегка опустив уши — Идём дочь. — и сразу же направился к выходу, Алу ещё немного поскорбела над телами и уже хотела пойти за ним, как... её ухо уловило новый звук, заставивший её резко обернуться к деревьям на противоположной стороне леса, и она увидела, как из-за деревьев выскочила фигура — солдат без левого глаза, глазница была покрыта черной коркой. Его форма висела в лохмотьях, клеймо «Т» Толмачево криво выжжено на груди. Рычание также услышавшего его Балто сотрясло пепел под лапами, солдат... нет, дезертир замер. Его оставшийся глаз побелел, как у испуганной лошади. Дыхание у него было прерывистым, влажным — таким, словно он всю ночь бегал по колючим зарослям. Алу напряглась от исходящего от него зловония: горелая одежда и плоть, застоявшийся порох, а под всем этим — кислый запах поднимающейся лихорадки.

— Дезертир. — прорычал старый полуволк, подтвердив догадку дочери, его морду перекосило от презрения, и он приготовился к прыжку. Бывший солдат вздрогнул от звука, его потрескавшиеся губы бесшумно шевелились. Алей уловила форму слова, прежде чем оно вырвалось из его уст:

— Пощадите. — старый волк проигноировал просьбу и бросился вперёд, его выпад был бесшумным — тень, разворачивающаяся из пепла. Оставшийся глаз солдата расширился, когда клыки устремились к его горлу. Алу увидела момент, когда он принял свою смерть: плечи опустились, колени согнулись, словно он собирался встать на колени перед неизбежным. И тогда она прыгнула.

Алу врезалась в бок Балто всем телом, её больная нога буквально завыла, но своё дело она сделала, отбросив полуволка в сторону. Он стиснул зубы в пустоте, ветер донёс до него металлический привкус отчаяния. Солдат рухнул, как растерзанный заяц, его дыхание стало поверхностным, паническим и прерывистым, волки немного покатались по земле, прежде чем Балто смог сбросить её с себя.

— Зачем ты это сделала? — рычание Балто застыло в воздухе между ними — звук, которого Алу не слышала от своего отца со времен ледяных пещер своей зимней спячки. — Отойди с дороги! Я его убью! — его мышцы дрожали, прижавшись к её плечу, где она его загородила, а жар разносился по его шерсти, словно по раскалённой печи. Солдат заскулил у их ног, его пальцы шарили по пеплу, словно он пытался похоронить себя заживо.

— Не так — рыкнула она в ухо отцу, её шёпот был словно жернова. Она почувствовала его колебание в подёргивании лопаток, в том, как когти напрягались, ударяясь о обугленную древесину, а не о плоть. Оставшийся глаз солдата закатился в их сторону, из его клейма текла свежая кровь там, где корка треснула во время бега.

— Не надо. Пожалуйста не надо—дыхание солдата сорвалось на дребезжащую ноту, похожую на треск льда, переливающегося через реку. Нос волчицы брезгливо дёрнулся от исходящего от него зловония: пот от страха и инфицированная плоть, жирный запах немытой кожи и нестираной одежды, пропитанной старой кровью. Дрожащими пальцами он потрогал свою испорченную форму, обнажив второе клеймо под первым — на этот раз более старое, буква «Т» размылась, превратившись в сморщенный шрам.

Рычание Балто замерло у него в горле. Алу внезапно осознала кое что и это осознание ударило по ней словно удар кнута: этого человека заклеймили дважды. Сначала как заключённого. Потом как солдата, палача пленных и беззащитных. Жертва, не достойного жалости.

Неверно истолковав жест, дезертир разорвал форму на груди, обнажая сморщенный шрам под свежим клеймом. Когти Балто царапали пепел, когда он кружил вокруг, его морда морщилась от зловония инфекции. Этот человек был не просто дезертиром. Он был освобождённым пленником, которого принудительно заставили служить. Хвост Алу резко хлестнул по земле, когда она узнала этот приём: любимый трюк гарнизона шахты Толмачево. Сломить человека, потом ударить его кнутом и назвать это милосердием. Алу сочувственно рыкнула, Балто нахмурился.

Оставшийся глаз солдата дёрнулся к трупам у мельничного жёрнова. Его губы беззвучно шевелились, произнося слово, которое Алу не нужно было слышать, чтобы понять.

—Семья. Мне жаль. — полуволку стоило огромных усилий, чтобы не убить его на месте, но новый ударивший его в ноздри запах заставил его остановиться. Мужчина пах по-другому — не просто страхом, а едким запашком вины, перерастающий в решимость. Его пальцы дрожали, проводя ими по засохшим краям свежего клейма. Когда он заговорил, его голос звучал как тлеющие угли, превращающиеся в пепел.

— Половина гарнизона дезертировала. — слова сорвались с губ дезертира с решимостью обречённого, взгляд его единственного глаза метнулся к почерневшему жёрнову и лежащим там телам — А остальные? Остальные берут деньги, закрывая глаза, на то, что комендант продаёт пленных дальше на рудники. — от такой новости едва убраные когти Балто снова впились в обугленную древесину. Алу почувствовала перемену в воздухе — кислый привкус разложения, скрывавшийся за словами этого человека. Она слышала тот же хриплый тон от торговцев, торгующихся за шкуры в Номе. Звук мужчин, которые продавали свои души по частям. Мерзко. Мерзко и подло. А солдат продолжил говорить.

—Слабых отправляют на восток в цепях, — прохрипел он, сплюнув мокроту в снег, в его словах промелькнула едкая горечь — А сильных либо в шахту, либо клеймо и винтовка с постоянным местом службы. — его потрескавшиеся губы отслоились от пожелтевших зубов — Когда пришло время выбирать мой брат взял винтовку, а потом... Он застрелил нашего отца, когда он попытался убежать. — после такого признания на поляне повисла мёртвая тишина, пока волки переваривали услышаное, а когда переварили...

Алу вскинулась при воспоминании, всплывшем в его запахе — не горе, а что-то более мерзкое. Протухший запах человека, наблюдавшего, как гниет его собственная мораль. Морда Балто нахмурилась, когда он уловил ту же самую скрытую истину: этот человек сбежал не из-за совести. Он сбежал, потому что закончились взятки.

Ветер изменил направление, донесся запах сосновой смолы и чего-то более резкого — оружейного масла. Близко. Взгляд солдата расширился от страха. Ему не нужны были волчьи чувства, чтобы распознать этот смрад. Пальцы зачесались по его изорванному рукаву, как у нервного зайца, вылизывающего шерсть.

— Комендант держит восточных работорговцев, ожидающих у старой сторожевой башни, — пробормотал он. — Три золотые монеты за голову. Пять за волков. Всё честно.— Рычание Балто сотрясало пепел после такого заявления . Алу вздрогнула — не от боли, а от внезапно обрушившегося на неё понимания. Клеймо. Исчезновения. Всё это было инвентаризацией. Бухгалтерская книга, написанная рубцовой тканью.

Уши Балто дернулись в сторону далекой сторожевой башни — скелетообразного силуэта на фоне рассвета. Дыхание солдата перехватило, когда Алу подошла ближе, её морда зависла в нескольких сантиметрах от его изуродованного глаза. Она глубоко вдохнула его запах: отчаяние, да, но под ним — отвратительный смрад самоненависти. Человек, который уже определил свою собственную ценность. Язык Алу скользнул по его клейму дезертира, заставив его вздрогнуть. Его пульс бешено колотил у нее на усах. Балто низко зарычал, но она проигнорировала его, прижимая нос к кровоточащей ране, пока мужчина не застонал. Затем она отступила назад, довольная.

— На восток. Нам пора идти отец. — тихо сказала волчица , отвернувшись от дезертира, вместе с полуволком устремившись назад в лес. Вздох солдата пронёсся сквозь деревья — отчасти облегчение, отчасти недоверие к тому, что его пощадили. Плечо Балто коснулось её плеча, когда они растворились в соснах, его тепло проникало сквозь ее обгоревшую шерсть. Никто из них не оглянулся на руины мельницы или на сломленного человека, стоящего на коленях в пепле. Лес поглотил их шаги, но уши Алу оставались прижатыми к голове из-за мрачных мыслей. Через десять шагов сквозь сосны пронесся горохот выстрела— одиночный, резкий гул. Балто не вздрогнул. Хвост Алу дернулся один раз. Беглый солдат сам выбрал себе способ уйти, волки ускорили бег.

Запах пороха всё ещё долетал до них, когда Балто остановился под сосной, испещрённой следами от ударов молнии. Алу наблюдала, как вздымаются его ребра при каждом вдохе — том медленном, обдуманном вдохе, который он сделал перед тем, как произнести что-то необратимое.

— Торговцы уже должны быть на сторожевой башне. — сказал он, голос его был хриплым от дыма и невысказанных скорбных слов.

— Работорговцы. Заключённые. — он поднял морду к востоку, где небо на горизонте окрасилось в ржаво-красный цвет. — Дженна. — они бежали ещё некоторое время, но тут...

Больная нога Алу предательски подогнулась и волчица упала, ударившись о корни. Она знала, что это произойдет, с того самого момента, как они покинули руины мельницы, по тому, как напряглись плечи Балто, когда солдат заговорил о "восточных покупателях" . Рана на боку волчицы пульсировала болью — не старая рана от Сильверфанга, а относительно свежая, которую Рози тайно зашила ей много месяцев назад, её пальцы были на удивление нежны, несмотря на боль Алу поднялась на лапы.

— Отец, мы несёмся за призраком. — рыкнула она Балто, решительно мотнув головой — Мы даже не знаем, она ли…

— Мальчик узнал её . — сухо ответил Балто, его когти впились в землю, оставляя параллельные борозды, похожие на следы на поражённой молнией ели — Шахта забрала её. Шахты забирают всех. Ты же знаешь это.

— Знаю. — рыкнула в ответ Алу, восстановив дыхание — Также мы оба знаем, что шахта забирает не только волков и собак, но и людей. — слова сорвались прежде, чем она поняла, что сказала, знание повисло между ними, словно третье присутствие — невысказаная правда о том, что волки были не единственными, кто исчезал в глотке Колымы. Собачьи упряжки. Охранники аванпоста. Даже глупые, мягкотелые люди, которые думали, что размахивание винтовкой делает их хищниками, а не жертвами.

Хвост Алу хлестнул один раз, разбрасывая сосновые иголки и давая понять, что она готова двигаться.

— Твоей стаи больше нет, Балто. Их убили солдаты. — её запоздалые слова пахли горелым мясом и старым снегом. — А кто выжил... до тех не добраться. Шахты не… — она не стала продолжать, всё было ясно без слов, старый волк опустил голову, оплакивая своих товарищей по упряжке, но внезапно он решительно вскинул голову.

— Тогда мы создадим новую Алу. — его морда коснулась её плеча, где сморщилась рубцовая ткань, его дыхание согревало её шерсть. — И начнём мы с поиска твоей стаи. Если кто и мог выжить так это они. — Алу не ответила на заверения отца, не было нужды и волки продолжили бег, к сумеркам достигнув аванпоста.

Ветер доносил до них далёкий скрип колёс повозок — работорговцы, перевозившие свой груз на восток. Уши Алу прижались к голове, а её тело к земле, избегая чужих взглядов. Она слышала истории о восточных стаях, о том, как они передвигались сквозь метели, словно очертавшиеся тени. Как они принимали заблудших из руин Нома, чтобы затем загнать их в вечную мерзлоту, когда железные ошейники заканчивались.

Зубы Балто задели её ухо, но осознание оказалось острее любого укуса.

—Ты тоже их чувствуешь? — рыкнул Балто и это был не вопрос. Мускус восточных волков въелся в сосновую кору, словно масло — приторный и неестественный, пронизанный чем-то металлическим. У Алу встали дыбом волосы от воспоминания: стальные зажимы впились ей в ногу, а смех Сильверфанга эхом разнесся по загону. Она мотнула головой и попросила отца подойти чуть ближе.

Скрип колеса повозки рассек сумерки, словно последний вздох умирающего. Алу повернулась к звуку — не к медленному стону нагруженных брёвен, а к пронзительному визгу несмазанных осей. Телега работорговца. Морда Балто сморщилась от исходящего от неё запаха: пропитанная потом кожа и медный смрад свежей крови под сосновой смолой. Больная нога Алу подогнулась, когда она нырнула за обгоревший от удара молнии пень.

Сквозь деревья силуэт сторожевой башни выделялся на фоне закатного неба, её деревянные балки были почерневшими от гнили. У её основания мелькало движение — фигуры, с трудом двигающиеся друг за другом, их запястья были связаны изношенными веревками. Работорговцы двигались среди них, словно тени, обретшие форму, их длинные плащи поглощали свет заката. Старому полу волку потребевалось мгновение, чтобы начать анализировать ситуацию.

Его уши резко дернулись, когда он начал осматривать периметр злополучного гарнизона. Запах работорговцев был наиболее сильным у восточной границы леса, где подлесок был растоптан бесчисленными сапогами пленных и их временных хозяев. Старый волк острожно подполз ещё немного ближе, его шерсть на животе касалась замёрзшей травы, он считал силуэты на фоне гниющих балок. Трое охранников у ворот. Еще двое патрулировали периметр вокруг стен. Его ноздри расширились от металлического запаха, что не мог перебить их пот: железные ошейники, свисающие с поясов, еще теплые от недавнего использования.

Внезапно у залёгшей позади него Алу перехватило дыхание, и она замерла неестественно неподвижно, мелко подрагивая и тихо скуля— не как охотница, а как жертва, учуявшая знакомый запах. Старому волку не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что она почувствовала. Мускусный запах, витающий в соснах, был безошибочно узнаваем: влажный пепел и зараженная плоть, перемежающиеся кисло-сладким вкусом гниющих ягод. Сильверфанг и его свора. Они здесь.

Хруст ветки позади них заставил Балто встрепенуться, но головы он не повернул, хруст раздался слишком близко, слишком нарочито. Он резко обернулся, тихо рыча и выискивая противника, и будто по его невысказаной просьбе из-за сосен появилась тень. Не Сильверфанг, но кто-то знакомый . Пока он раздумывал кто это мог быть, фигура припала к земле, её шерсть была покрыта старой кровью и сосновой смолой, одно ухо разорвано в клочья. Узнаваемость пронзила Балто, как пуля из ружья: Ково. Старый соратник Алу, пришедший с ней с той стороны пролива. Волк, который отнес её обратно в логово после засады Сильверфанга, искалечевшего его дочери ногу, оставляя за собой след алого снега.

— Ну привет Балто, давно не виделись. — поздоровался с Балто старый волк, слегка склонив голову — И тебе привет альфа, с возвращением. Мы ждали тебя...