Бермудский треугольник. (гет)

Прошло ровно две недели с тех пор, как Гермиона переступила порог приюта Вула. Заведение миссис Коул вопреки заверениям директриссы не стало ей домом, и всё так же, как и в первый день, напоминало казарму. Воспитатели своей строгостью могли посоперничать с надсмотрщиками, а воспитанники имели меньше прав, чем рабы на плантациях — об этом Гермина могла рассуждать со знанием дела, ознакомившись по совету мисс Шелтик с творчеством Марка Твена. Да и трудились они ничуть не меньше — пол дня проводя за партами, а вторую на всевозможных дежурствах по приюту. Вдохновившая её по началу учёба — разочаровала. Она была какой-то ... примитивной. Грамота, чистописание, простейшие навыки в арифметике и минимальные познания о том, как устроем мир. Вот, пожалуй и всё. Но и этому Гермиона была рада, впитывая всё, как губка, она готова была проводить часы в библиотеке, зарываясь в книги со смутным ощущением, что когда-то она всё это уже изучала и знала куда больше, чем было написано в примитивных учебниках. С соседками по комнате дружеских отношений у неё так и не сложилось. Лучше всего она ладила с Дороти — сдержанной и серьёзной, и с Элис. Нэн была ещё слишком маленькой, а Пэм и Сьюзи даже не старались принять новенькую.

Стоило Гермионе взяться за книги, как она ловила на себе недоумённые взгляды — её тягу к знаниям никто не разделял, впрочем, как и она желание поболтать о мальчиках и о том, какая причёска больше идёт Рите Хейворд* и какой красавчик Лоуренс Оливье*. Пока библиотека была открыта, Гермиона уходила туда, стараясь как можно больше прочитать и законспектировать. Под тихое бормотание радио работать над внеклассными заданиями было легко и комфортно. Иногода к ней присоединялся Гарри, изредка — Дороти. Вместе они переписывали параграфы из энциклопедии и решали задачи по арифметике. Вернее, решали Дороти и Гермиона, а Гарри сокрушенно перелистывал страницы учебника и тяжко вздыхал. Всё заканчивалось тем, что тетрадь девочек оказывалась перед ним, а его ответы копией их решения. Когда передовали новости, они прерывались и подсаживались ближе к радиоприёмнику. Немцы наступали по всем фронтам, сэр Черчилль призывал укреплять оборону Британии и не ждать, когда враг ударит всей своей мощью по острову. Король Георг говорил о стойкости, терпении и силе духа. Военные сводки перемежались сообщениями о Женской вспомогательной службе и принцессе Елизавете, своим примером вдохновлявшей британцев**.

— Я хочут быть, как она — приносить пользу людям, — сосредоточенно сказала Дороти.

— Елизавета очень смелая, — кивнула Гермиона. Сама она сомневалась, что смогла бы вот так сесть за руль грузовика и разъезжать по Англии, а уж тем более отправиться на войну.

— А я буду моряком, — в очередной раз заявил Гарри.

— Мы это уже слышали! — хмыкнула Гермиона.

— Сомневаешься?

— Нет, что ты. Я вот идти на войну — точно побоюсь, а в госпиталь, помогать, пошла бы.

— И я, — кивнула Дороти. — Я хочу пойти на курсы медсестёр, когда выросту.

— А я не буду ждать, когда я выросту! — заявил Гарри.

— Если бы и нам было тринадцать, мы бы тоже не ждали, — осадила его Дороти.

Прозвеневший звонок, прервал их спор — время после обеденного перерыва закончилось, и сейчас у них по расписанию стояла арифметика с первой в этом году контрольной работой.

Контрольная, к разочарованию Гермионы, оказалась слишком лёгкой. Быстро всё сделав, она лениво рассматривала желтевший день ото дня клён.

— Мисс Далтон, у вас всё готово? — раздался строгий голос мисс Смит.

— Да, — тут же ответила Гермиона.

— Очень хорошо. Можете пока попробовать решить этот пример, — кивнула учительница и выдала ей дополнительное задание.

— Всезнайка! — раздалось за её спиной злобное шипение Пэм.

Стараясь не обращать внимание на одноклассницу, Гермиона углубилась в задачу.

Несмотря на потерю памяти, оказалось, что она может стать лучшей в классе, чем тут же расположила к себе мисс Смит. Мисс Паулинг, преподававшая чтение и словесность, тоже была довольна новенькой. А вот мисс Тапикс, отвечавшая за физвоспитание, Гермиону явно не взлюбила. Вообще, она мало кого любила, как по секрету сообщила ей Элис, и с большим удовольствием бралась за наказание учеников.

После арифметики был урок Закона Божия — преподобный Шелтон из соседней церкви говорил о любви и смирении. Гермиона молча слушала, готовая принять и поверить в любовь на благо ближнему, но смирение никак не укладывалось в её голове. Смириться с жестокостью и несправедливостью? Молча смотреть на то, что творит Гитлер и ждать, когда его солдаты ступят на английский берег? Гарри был с ней согласен, горячо шепча на ухо, о том, как он будет топить наци в море. Пэм и Сьюзи, судя по всему, тоже много чего могли сказать, абсолютно невоспитанно переговариваясь за спиной Гермионы. Впрочем, в этом не было ничего нового — они только и делали, что шептались и говорили гадости.

День пролетел быстро, на смену которому шла очередная холодная ночь с почти негреющей грелкой. Готовясь ко сну, Гермиона, распустила волосы. Пушистые и непослушные, они были её наказанием — их обязательно нужно было расчесать, что стоило большого труда. Вот и сейчас Гермиона дёрнула расчёску так, что часть зубьев сломалась, застряв в волосах.

От окна послышались смешки:

— Что, швабра, твои лохмы вшиголянку сломали? — Пэм не скрывала своей радости.

— Это ты?!

— Я? Скажи спасибо своим папочке с мамочкой — это их сиятельства наградили тебя такой ... причёской!

— Ой, Гем, ты как одуванчик! — бесхитростно восхитилась Нэн, в то время, как Гермионе хотелось плакать — если она не приведёт в порядок волосы, то завтра её голова будет похожа на воронье гнездо.

— Не обращай на неё внимания, — Элис, подсев, принялась помогать Гермионе.

— Легко сказать, — тихо вздохнула Гермиона, но Пэм её услышала.

— Любовь и смирение, принцесса! — тут же прилетело ей в спину.

Стиснув зубы, Гермиона едва сдержалась. При ближайшем рассмотрении расчёски оказалось, что зубья кто-то надломил, и не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять — кто.

Совместными усилиями девочки успели распутать ей волосы до отбоя. Ложась спать, Гермиона искренне надеялась, что с сюрпризами на сегодня покончено. Но она ошибалась — ночью о себе напомнила война. Напомнила воем сирен и воздушной тревогой, прозвучавшей когда все уже видели десятый сон.

— Налёт!!! — взвизгнув, закричала Нэн.

— Все вниз, вниз! — Дороти, впопыхах налетев на Гермиону, едва не сбила её с ног.

Когда мисс Лингтом говорила о бомбёжке, лестницах и о том, что следует соблюдать порядок, Гермионе казалось, что всё это просто. Но воспитательница не сказала, что самолёты прилетают ночью, когда все спят, что нельзя включать свет, что у тебя есть пара минут, чтобы успеть добежать до подвала, пока не упали первые бомбы, и совсем нет времени на то, чтобы одеться.

Единственное, что успела сделать Гермиона — это набросить кофту и сунуть ноги в ботинки. Выбежав в коридор, она запнулась и едва не упала, если бы не Дороти, оказавшаяся у неё на пути.

— Ой, мамочки, сегодня нас точно убьют! — причитал кто-то совсем рядом.

— Да замолчи ты! — рявкнула Пэм.

Приютский звонок, надрываясь, не затихал ни на мгновение, а когда замолчал, ушей коснулся отдалённый, мерный гул, накатывавший с востока. Что-то застрекотало, потом засвистело и раздалось гулкое «бум», сотрясшее приют.

— Ой, куда-то попали!!! — взвизгнула Элис.

Шлёпая босыми ногами — ботинки с неё слетели едва она сделала пару шагов — Гермиона старалась не смотреть на окно в конце коридора, в котором розоватым заревом пожарищ занимался юго-восток Лондона. Отдалённое эхо взрывов накладывалось на рёв моторов и канонаду, которые становились всё ближе и ближе...

Спуск в подвал показался Гермионе бесконечным. Наконец они оказались в бомбоубежище — длинном и мрачном, тянувшемся под приютом, с матрасами на полу, запасом еды и воды в ящиках и канистрах, и керосиновыми лампами, скудно освещавшими кирпичную кладку. Подвал был настолько глубок, что грохот бомбёжки от сюда казался гудением пчёл в летний день.

Мисс Паулинг, пересчитав последних спустившихся воспитанников, объявила:

— Рассаживаемся и ждём.

Обмякнув, как тряпичная кукла, Гермиона рухнула на матрас.

— Эй! — дёрнула её за рукав Элис, подсаживаясь рядом. — Теперь можно не бояться — нам тут бомбы не страшны.

— У-у-гу, — только и смогла протянуть Гермиона.

— А давайте помолимся, — предложила незнакомая девочка.

— Да, давайте помолимся, — поддержала её Нэн.

Сидевшие рядом тут же подтянулись в кружок и, взявшись за руки, синхронно заговорили:

— Матерь Божия, Пресвятая Дева Мария...

Гермиона, судорожно стиснув чьи-то ладошки, подхватила слова...

Налёт закончился ближе к утру, когда все, устав от ожидания, уснули в повалку. Разбудила их мисс Тапикс:

— Подъём! Гансы улетели! Расходимся по спальням!

Гермиона, коченея от холода, зашлёпала босыми ногами к лестнице.

— Эй, а где твоя обувь? — пробубнил ей в ухо Гарри.

— Потеряла, пока бежала, — тяжко вздохнула Гермиона.

— На мои ! — остановившись, мальчик начал стягивать с себя ботинок.

— Не надо.., — смущённо пробормотала Гермиона.

— Ещё как надо, у меня-то носки тёплые, а ты босиком, — присаживаясь перед ней на корточки и помогая обуться, возразил Гарри. — Заболеешь, уроки попустишь — и кто мне будет помогать?

— Ну, да! — фыркнула Гермиона, но перестала отказываться — перспектива пропустить уроки по причине простуды была более чем реальной.

— Что, нашей принцесс нужна прислуга? — знакомый противный голос резанул по ушам, а от тычка в спину Гермиона едва не упала.

— Эй, Пэм, по-аккуратней там! — прикрикнул Гарри, вовремя успев подхватить подругу.

— Да ну её, злыдню, — бросила Элис, замерев ступенькой выше. — Не обращай внимания, Герм.

— Я и не обращаю.

В спальню они вернулись, когда начало светать.

— Ложись и спи — скоро подъём — Цербер правил не меняет — ей хоть бомбы, хоть потоп, — зевая, сообщила Дороти. — Кстати, Гарри нашёл твои ботинки — больше не теряй их. И вообще, сложи всё на стул — будет проще.

— Хорошо, — кивнула Гермиона и провалилась в сон.

Весь следующий день прошёл, как в тумане, а вечером её поджидал неприятный сюрприз в виде мокрого пятна, расползавшегося по кровати. Откинув одеяло, Гермиона уставилась на подозрительно тощую грелку.

— Кому-то не спится? — хмыкнула из своего угла Сьюзи.

— Моя постель намокла, — стараясь не злиться, ровно произнесла Гермиона.

— О, кто-то с испугу обмочился? — громко «посочувствовала» Пэм.

— Нет! — рявкнула Гермиона. — Просто кто-то подложил мне дырявую грелку!

— Это не смешно, — вылезая из-под одеяла, нахмурилась Элис. — Я за мисс Лингтом.

— Ну, иди, давай, сопли за принцессой подтирай! — крикнула ей в спину Пэм.

Явившаяся мисс Лингтом была крайне недовольна тем, что её потревожили. Не особо разбираясь, она с ходу назначила старшей по комнате и Гермионе наказание за невнимательность — обе просмотрели дыру в грелке. За это завтра утром им предстояло дежурство по кухне.

Стараясь не обращать внимание на злобное шипение Пэм, Гермиона перестелила постель новым, выданным бельём и легла спать. Без грелки, ибо свободных не было.

На следующее утро, поднятые миссис Толмери — младшей кухаркой — раньше всех, они с Пэм поплелись на кухню.

Кухня встретила их шкварчанием и парением готовящейся еды, а ещё тремя ящиками грязного картофеля и моркови.

— Вымыть, чтоб ни унции земли не осталось! — скомандовала миссис Толмери и, подобно каравелле, покачивая широченной юбкой, уплыла к плите, готовить овсянку.

— Мой! — пихнула Пэм в сторону Гермионы ведро с водой.

— Сама мой! — процедила сквозь зубы Гермиона.

— А ну, цыц! — пароходной трубой рявкнула миссис Толмери. — Молчать, а то обе без завтрака останетесь!

— Вы не имеете права! — возмутилась Гермиона.

— Это кто тут про права говорит? — обернулась «каравелла».

— Молчи уже! — прошипела Пэм. — Немцы не убили, так с голоду сдохнуть хочешь?

Гермиона с голоду умирать не собиралась, а уж тем более по вине Пэм. Молча взяв картофелину, она окунула её в воду.

С мытьём овощей они справились, как раз к завтраку. Всё так же молча, не говоря ни слова, они помогли раздать кашу, толкая тележку с кастрюлей вдоль столов, после чего получили разрешение сесть и поесть вместе со всеми.

В тот день Пэм с Гермионой не разговаривала и никаких гадостей больше не устроила.

Поначалу Гермиона пыталась не обращать внимания на выходки Пэм, потом пробовала поговорить, но была высмеяна и возведена в ранг "нытиков". То, что та её не взлюбила, Гермиона поняла с первого дня. А вот почему потом возненавидела — не понимала. Всё прояснила Элис:

— Так она по Гарри вздыхает, а он за тобой хвостом ходит!

— Но это глупо! — возмутилась Гермиона. — Он мне просто друг.

— Но Пэм так не считает, — авторитетно заявила Элис. — Ну и потом, ты потеснила её с Олимпа.

— Какого Олимпа?

— До этого она была самой умной в классе, и все обращались к ней за советом. А сейчас — к тебе.

— А-а.., — вот это уже больше походило на правду.

— И ещё, до тебя у Пэм была самая невероятная история, а сейчас, это ты у нас "принцесса".

— Как это?

— Ну, её спасли после кораблекрушения, все в лодке умерли, а младенец выжил. И про него, то есть про Пэм тоже ничего не было известно. Только одеяльце с вышивкой — "Памэла". Ну, она и придумала, что она дочь герцога. Только всё это враньё.

— А вдруг — нет?

— Враньё! На "Королеве Виктории" был только один герцог — Бэкингемский, а у него дочерей не было.

— А если...

— Никаких если! — захлопнув учебник, Элис решительно поднялась. — Эта дура по глупости показала одеялко Льюису, а тот всем растрепал, что никакое оно не "герцогское", а грубое, шерстяное. В такое детей кокни заворачивают, а не принцы. Ну и герцог Бэкингем спасся и никого не искал. Вот так вот!

— А при чём здесь я? — собирая тетради, Гермиона никак не могла понять суть рассуждений.

— Ещё как при чём! — ухмыльнулась Элис. — А твоя подвеска? Она же самая настоящая! Из золота! И какая! Да ни одной прачке в голову не придёт так назвать дочь, да и ещё купить ей вещь из золота! И не просто купить — такое могли сделать только на заказ. Вот и сложи два и два. Получается, ты у нас девушка не бедная и если уж не графиня, то из семьи художников, ну или всяких там эстетов богатых!

— Сама ты богатая эстетка! — не сдержавшись, Гермиона засмеялась и пихнула подругу в бок.

Та ответила ей тем же. Так, дурачась, они дошли до класса. Появившаяся было мысль о перимерии с Пэм родилась и улетучилась. А в субботу Пэм перешла к более решительным действиям. Дело было в душевой.

Повесив свои вещи на крючок, Гермиона шагнула за дверку и крутанула краны. Струи воды забарабанили по шее, плечам, голове, моча волосы и даря блаженное ощущение тепла и неги. Намыливая себя мылом, Гермиона мурлыкала под нос незатейливую песенку, которую часто крутили по радио. В её планах было помыться, обсохнуть и пойти в библиотеку. А вечером к ней обещали прийти Мэри и Джек Далтон.

Помывшись, Гермиона быстро оделась и сунула руку в карман. Карман был пуст. Обшарив всё вокруг, она нахмурилась — она точно помнила, как сняла цепочку и куда её положила.

Озарение, мелькнув шальной молнией, заставило Гермиону взбежать по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и в два счёта оказаться в спальне.

В спальне была Пэм. Одна. Девочка сидела спиной к двери, разглядывая себя в зеркале.

— А ну отдай! — выпалила Гермиона.

— Что тебе надо, принцесса? — фыркнула Пэм, даже не пошевелившись.

— Мою цепочку!

— Ты что, хочешь сказать, что я украла твою поганую безделушку?

— Отдай, — тихо проговорила Гермиона, чувствуя, как в ней закипает ярость.

Пэм, вальяжно рассевшись на кровати, снисходительно смотрела на неё снизу вверх:

— А то что? — цокнула она языком.

Тяжело дыша Гермиона уставилась на воровку. Если бы не она... Если бы не она... У Гермионы даже слов не находилось, как ей хотелось бы, чтобы Пэм здесь не было. Чтобы её наконец удочерили, или нашлись её четвероюродные дядя с тётей и забрали куда подальше. Да хоть герцог Бэкингем, собственной персоной!

— Попробуй забери, принцесса! — усмехнувшись, Пэм вытянула из-под ворота цепочку. — Думаешь, у тебя есть шанс, малявка? Только через мой труп!

И тут Гермиону переклинило. Она живо представила скорбные лица директрисы и воспитателей, провожающие завёрнутое в простыню тело — точно так же, как она видела однажды в больнице, а медсестра Мэри потом на неё накричала — «такое не для детских глаз».

Покрывало за спиной Пэм странно запузырилось, словно под ним кто-то спал. Вздыбившаяся серая шерсть откинулась, выпуская на волю простыню.

— Что за чёрт?! — Пэм безуспешно отбивалась от ожившей простыни. Мелькавшие в белом коконе руки и ноги показывались всё реже и реже. — Ы-ы-ы.., ы...ы...ы.., — речь её, перейдя на завывание, становилась всё тише и тише, пока не угасла совсем.

Гермиона, сросшись с полом, смотрела на кровать, простыню, Пэм. Она была словно не она. Исчезли все мысли, слова, осталось только желание — жгучее, нестерпимое, пронзающее зубной болью, затмевающее всё и вся. Желание больше... никогда... не видеть... Пэм... Никогда... Никогда... Никогда... Как и тех людей, что на каталках увозили в больничный морг...

— Что здесь ... происходит..? — ворвавшаяся в спальню мисс Тапикс замерла на пороге. Из-за её спины в ужасе таращились Элис и Нэн.

Гермиона вздрогнула, и наваждение спало. А вместе с ним спала и простыня, выпустив обмякшую, как тряпичную куклу, Пэм.

Надрывно кашляя и хватаясь за горло, Пэм прохрипела:

— Это всё она! Она!

— Я..? — растерянно повторила Гермиона. — Но я...

— Но кроме вас двоих тут никого не было, — бледная, как та самая простыня, проговорила Элис. А Нэн и вовсе спряталась за спину мисс Тапикс.

Мисс Тапикс, отойдя от увиденной картины, стремительно шагнула к Гермионе, схватив её за руку.

— Таким штукам здесь не место! — прошипела она и потащила Гермиону из комнаты.

Гермиона не сопротивлялась. Только оказавшись в каморке, примыкавшей к гимнастическому залу, она пришла в себя:

— Где мы?

— Здесь вопросы задаю я! — рявкнула мисс Тапикс, уже окончательно став похожей на саму себя. — Что это было?

— Я ... не знаю...

— Не знаете, мисс?! — лицо мисс Тапикс побогровело, а на глазах появились красные прожилки. Казалось, ещё немного и они выскочат из глазниц. Дёрнувшись, Гермиона попыталсь вырваться из цепких пальцев, но те лишь сильнее впились ей в локоть. — Ещё раз повторяю — что это было?! Что за трюк?!

— Это не трюк... Я и правда не знаю.., — пролепетала Гермиона.

— На скамейку.

— Что?!

— Подобное — недопустимо, и я хочу, чтобы вы это запомнили раз и навсегда, мисс! На скамейку — ложитесь, живо!

Не совсем понимая, что её ждёт, Гермиона улеглась поперёк гимнастической скамейки от которой они отжимались — неужели физкультурница решила заставить её выполнять упражнения в качестве наказания?

Гермиона ошиблась. Резким движением её кофта вместе с блузкой были задраны вверх, а по спине прошлась огненная дуга.

— А-а-а!!! — выгибаясь, взвыла Гермиона. Розги взмыли вверх, чтобы через мгновение вновь опуститься ей на спину. — Пожа-а-а-луста!!! ... Не-е-ет!!!

— Это будет вам уроком, мисс Далтон! — холодный голос, полный собственного превосходства, прозвучал где-то в высоте. — Никогда! ... Ничего! ... Подобного! — каждое слово сопрождалось краткой передышкой, дуновением ветерка и свистом расскаемого розгами воздуха. А потом на спину обрушивалась кипящая лава чужой ярости. Снова и снова. Боль, объявшая Гермиону, была сродни пожару. Ей казалось, что не расщеплённая деревяшка, а полыхающий хлыст, касается её спины.

Внезапно всё прекратилось. Вместо свиста рассекаемого воздуха сзади послышался надсадный вой и звук падения чего-то на пол. А потом топот ног и открывающаяся дверь.

— О Господи, Тапикс! Что с вашими руками?! — в голосе директрисы звучал неприкрытый ужас. — Это ожёг?!

— Это всё она!!! Она!!! — завывала мисс Тапикс.

— Мисс Далтон?

— Она такая же, Энн, она такая же!!!

До слуха Гермионы долетали только судорожное дыхание миссис Коул и постанывания мисс Тапикс. Повернуться и что-либо сказать у неё не было сил.

— Но.., Джинджер, вы не должны были так... с ней...

— Энн, ты не слышишь, что я тебе говорю? Она — странная! Такая же, как и он!

— Джинджер, вы вновь дали себе волю, — голос директрисы обрёл строгость. — Если об этом узнают, то нас ждут неприятности...

Что там дальше говорила миссис Коул, Гермиона уже не слышала — на разум опустилась пелена, и она потеряла сознание.

Очнулась она в отдельной комнате, лёжа на животе с перевязанной спиной. Позже к ней зашла сама миссис Коул, как всегда строгая и собранная, но с едва уловимой настороженностью в глазах. Она долго говорила о трудных военных временах, сиротах и о том, как важны заведения, подобные её. О том, что мисс Тапикс не хотела наказывать Гермиону, просто перенервничала, приняв сквозняк, сорвавший простыню с кровати, за нечто странное. И никому не нужны лишние проверки и инспекции, если кто-то узнает об этом. Гермиона выслушала все доводы, но ответ у неё был один — никто не имеет права наказывать другого человека — они не рабы, а воспитатели — не надсмотрщики на плантации. Миссис Коул лишь поджала губы и, выразив надежду, что они поняли друг друга, ушла. Вечером, не смотря на все возражения директрисы, мадсестра Мэри, пригрозив позвать инспектора Пэрриса, прорвалась к Гермионе. Гермиона не стала ничего скрывать. Засомневалась только в истории с простынёй, на что Мэри отмахнулась: «Конечно, это был сквозняк!». После этого в приют нагрянули проверки, продолжавшиеся вплоть до декабря. Директриса держалась стойко, а мисс Тапикс никто больше не видел, и, в итоге, от приюта отстали. Гермиону отселили от остальных, выделив комнату, в которой она провела первые дни после наказания. Её спина почти зажила благодаря усилиям сестры Мэри и доктора Грина, приведённого инспектором Пэррисом.

Пока Гермиона поправлялась, её никто не навещал, кроме Мэри, Джека Далтона и воспитателей. Она думала, что это запрет директрисы, чтобы воспитанница не болтала лишнего, но первый же день за пределами комнаты показал, что это не так.

— Привет, Нэн! — радостно поздоровалась Гермиона, увидев знакомые косички, подрагивавшие в такт торопливым шагам.

Девочка, услышав её голос, вздрогнула, втянула голову в плечи и замерла.

— Нэн, ты чего? — перепугалась Гермиона. — Тебя кто-то обидел? — догнав Нэн, она схватила её за руку и развернула.

— Пусти-и-и..! — не своим голосом пропищала Нэн.

Ничего не понимая, Гермиона уставилась в бледное лицо и полные ужаса глаза.

— А ну отошла от неё!

Обернувшись, Гермиона увидела старшеклассницу Джин, Пэм, а ещё Элис, Гарри и пятилетнего Алекса, вжавшегося в стену.

— Оставь её в покое! — глухо повторила Джин.

— Нэн, иди к нам, — тихо позвала Элис, не сводя напряжённых глаз с Гермионы.

Нэн, послушавшись, сорвалась с места и спряталась за спинами ребят.

— Вы, что..? — не могла найти слов Гермиона.

Ей никто не ответил. Бросая на неё настороженные взгляды, ребята покинули коридор оставив Гермиону одну.

В тот день Гермиона поняла, что друзей у неё нет, а саму её стали сторониться — и воспитанники, и воспитатели. В столовой и на занятиях теперь она сидела одна, как и в библиотеке. В душевой к ней старались не подходить и лишний раз не заговаривать. Она не раз слышала обидное «ведьма» у себя за спиной, и то, как она «прокляла Пэм и мисс Тапикс».

Вернувшись вечером к себе, она рухнула на кровать и тихо заплакала. Она одна. Совсем одна. Долгожданная тишина и возможность без помех заняться уроками не принесли ни радости, ни облегчения. Только горькую, звонкую пустоту. Но ведь она ничего не сделала! Или ... сделала?

Поднявшись, Гермиона подошла к окну.

Надсадно прозвеневший звонок оповестил об отбое. Лампочка под потолком, моргнув, погасла.

За окном, медленно кружась, тихо падал снег. Прямо под её комнатой был кабинет директрисы. Миссис Коул, судя по всему, ещё не спала — из её окна лился мягкий, тёплый свет, выхватывая припорошенные деревья и кусты. Белые хлопья плавно оседали на ветвях, скамье с изогнутыми ножками и утоптанных за день дорожках. Чуть дальше темнота загадочно сгущалась, скрывая сад и ограду приюта, отгородившую их от Лондона.

Горько улыбнувшись, Гермиона прижалась лбом к холодному стеклу. Было красиво, как в сказке. Только вот не с кем ей разделить эту сказку.

Снег, кружась, падал и падал. Слегка прищурившись, Гермиона, тихо позвала:

— Иди ... ко мне. Расскажи, как там наверху, среди облаков?

Белёсая завеса, дрогнув, колыхнулась. Свернулась крылом диковинной птицы, сложилась в оперение, хвост.

Едва не выдавив лбом стекло, Гермиона, смотрела, как чудо-птица делает круг над садом и летит к ней.

Сев на ветку, птица склонила голову с хохолком и уставилась на неё выпуклыми снежными глазами.

— Ты... кто? — выдохнула Гермиона.

Птица, не ответив, вспорхнула и тут же устремилась прочь, через забор, на волю.

Моргая, Гермиона так и осталась стоять у окна...

Смирившись со своим вынужденным одиночеством, Гермиона всё своё время посвятила учёбе и книгам. Она читала запоем всё подряд — от «Золушки» и «Хижины дяди Тома» до книг по астрономии и искусству. Самым любимым её времяпровождением стало засесть в углу библиотеки, отгородившись от всех огромным толмудом с репродукциями итальянский мастеров и рассматривать картины под звуки Моцарта, льющегося из радио.

Каждое воскресенье Гермиону навещала Мэри, иногда приходил Джек. Они приносили ей конфеты, книги, а на Рождество подарили плюшевого мишку, держащего в лапах мохнатые варежки. Рождество и Новый год она встретила вместе со всеми в столовой, у наряженной ели. Все друг друга поздравляли, дарили подарки, сделанные своими руками. О том, что в приюте есть такая традиция, Гермиона не знала, а ей никто не сказал, поэтому подарков для других воспитанников у неё не было. Да и самой Гермионе ничего не подарили.

Одиноко сидя в конце стола, на котором в честь праздника были пироги и пудинг, она с тоской смотрела на что-то обсуждавших Элис и Дороти, и Нэн, радостно прижимавшую к груди куклу из тех, что подарили попечители приюта. Самой Гермионе на ровне со всеми достался бумажный мешочек с пятью конфетами.

Заметив, что Гарри тоже один, Гермиона, набравшись смелости, встала и подсела к нему:

— Привет. С Рождеством.

— .... С ... Ложлесвом.., — едва не подавившись, с набитым ртом ответил Гарри.

— А... как твои успехи в футболе? — не зная что спросить, Гермиона спросила про футбол — на физвоспитании мальчики играли в футбол и, как она слышала, планировалось организовать команду, чтобы сыграть с приютом «Святого Георгия». Гарри был вратарём.

— Э-э-э... Нолмально... Я... Э-э-э .... меня Кфистофел ждёт.., — промямлил Гарри, вылезая из-за стола.

— Да, конечно, — удручённо вздохнула Гермиона. После случая с Пэм, Гарри тоже перестал с ней разговаривать, как и просить помочь с уроками.

Обернувшись, она увидела, что Элис и Дороти смотрят на неё. Наученная горьким опытом, она лишь кивнула. Девочки сдержанно кивнули ей в ответ и демонстративно вернулись к прерванному разговору.

Сглотнув, Гермиона уставилась на украшенную игрушками ель. Было обидно и горько...

Наступивший новый 1940-й год не принёс ничего нового — Гермиону никто не искал, Гитлер завоёвывал новые страны, а Лондон всё так же бомбили. При звуках воздушной тревоги и дети, и воспитатели спускались в подвал, где сидели на старых матрасах и побитых молью одеялах. Было страшно. Страшно от того, что бомба попадёт в приют, и они все умрут. Или они просидят там настолько долго, что закончится вода и еда, и тогда все умрут от голода. Но им повезло — все снаряды пролетали мимо, и строго размеченная жизнь приюта продолжалась: подъём, зарядка, умывание, завтрак, занятия, обед и снова занятия. Прячась от серой повседневности, Гермиона открывала книги и окуналась совсем в иную жизнь — полную красок и событий. А ещё ... магии.

Магия... Про неё Гермионе хотелось узнать много больше, но «Золушка» оказалась единственной доступной ей книгой, на страницах которой творилось волшебство. Она снова и снова перечитывала о том, как фея-крёстная взмахнула волшебной палочкой, и мыши превратились в лошадей, тыква в карету, а башмаки в хрустальные туфельки. У Гермионы не было палочки, и поэтому ботинки так и остались ботинками, а серая форма уродливым шерстяным платьем. Наверное, только поэтому — потому что у неё не было палочки. Так порой казалось Гермионе, когда с ней случалась очередная удивительная странность, которую она тщательно берегла и хранила в своей памяти не позволяя никому про неё узнать. Про то, как бумажный самолётик взлетел, описав круг под потолком и сел ей на ладонь. Как ворвавшаяся через приоткрытое окно снежинка выросла на глазах, превратившись в хрустальную игрушку. Как шторы сами собой задёрнулись, когда Гермионе так хотелось спать. Наверное, это было волшебство. И, наверное, где-то есть такое место, где живут феи-крёстные, где есть принц, который придёт и заберёт её от сюда в прекрасную страну, где тепло и солнечно, где с неба не падают бомбы, и вместо склизкой каши на завтрак люди едят что-то вкусное и ароматное. Умом Гермиона понимала, что такого места нет, и всё это лишь стечение обстоятельств и игры её разума, и законы физики объясняют все странности, что с ней случаются, она просто ещё не всё знает. Но ей так хотелось верить, так хотелось...

Дни постепенно становились длиннее, задания для самостоятельной работы сложнее, а обязанностей по приюту — больше. Гермиону с завидной регулярностью ставили дежурной по кухне и этажу, поручая мытьё грязной посуды и полов. Как-то утром, после завтрака миссис Коул объявила о том, что для победы в войне нужны совместные усилия, и никто не может остаться в стороне, поэтому приют берёт на себя обязанность помогать соседней больнице, а именно готовить салфетки, повязки, косынки и прочие вещи для раненых и больных. С тех пор помимо дежурств воспитанники вечерами собирались в столовой, где под звуки неустанно вещавшего радио о новостях из Европы и с Атлантики малыши рисовали открытки морякам, а те, кто постарше, шили всяческие приспособления для нужд хирургов, чем заслужили слова благодарности пожилого военного врача, посетившего их в конце марта. Стоя перед взрослыми и детьми, он говорил про то, как важно и необходимо всё, что они делают. И Гермиона, как и все остальные, верила, что так оно и есть. Учёба и труд не оставляли времени на праздность, а новые заботы и общие тревоги сблизили воспитанников приюта Вула. С Гермионой снова начали разговаривать — пусть и не так, как раньше, но всё же не делать вид, что её не существует. Все, кроме Пэм и Сьюзи. Они так и сторонились Гермионы, говоря у неё за спиной гадости и обзывая «ведьмой-Далтон», когда думали, что она не слышит.

Самая серьёзная размолвка со Сьюзи случилась в разгар мая, когда за окнами во всю светило солнце и заливались пением птицы. С марта в приют зачастила пожилая пара, потерявшая дочь — девочку лет десяти, и все ждали, что они удочерят кого-то похожего. Ждала и Сьюзи, и пара поначалу оправдывала её ожидания, выделяя среди всех воспитанниц, а потом вдруг, как и все, взяла годовалого младенца. В тот день Гермиона сидела на подоконнике, рассматривая свой кулон и не заметила Сьюзи, пока та не остановилась рядом.

— Продай его — толку больше будет, — скривив губы, «посоветовала» она.

— Это память, — не подумав, честно ответила Гермиона.

— Чья?! Твоя?! Да ты всё равно ничего не помнишь! И никому ты не нужна — про тебя все давно забыли! — сорвалась на крик Сьюзи.

— Замолчи! Немедленно замолчи! — проговорила Гермиона всей душой желая, чтобы зловредная девчонка больше не могла сказать ни слова. И Сьюзи замолчала. Она раскрывала рот, как рыба в аквариуме, а из него не издавалось ни звука.

В ужасе округлив глаза, Сьюзи убежала прочь, а Гермиона села на подоконник. Ей было всё равно. И даже не совестно. Сьюзи «отнемела» к обеду, перепугав пол приюта. Кто-то ей верил, кто-то нет, считая «истерической реакций ребёнка на неоправданные ожидания».

Весна постепенно сменилась летом. Занятия в классах закончились, но у воспитанников свободного времени не прибавилось, разве что у малышей. Попечители организовали для старших девочек курсы медицинских сестёр, для мальчиков — автомехаников. Гермиона вместе со своими бывшими соседками по спальне помогала в аптекарском огороде, который развела миссис Коул. Календула, ромашка и валериана отправлялись с него прямо в аптеку больницы, где работала Мэри. Собирая цветы, Гермиона думала о том, что кому-то они если не спасут жизнь, то уж точно помогут быстрее поправиться.

Сорвав ромашку, она залюбовалась её солнечной сердцевиной и белыми лучиками-лепестками. Такая красивая. Невесомая. Вот-вот полетит.

И ромашка полетела. Сама. Поднялась с ладони и зависла, медленно кружась.

— Уродка! Уродка!! — взвизгнула рядом Сьюзи. — Ты — уродка!

Вздрогнув, Гермиона призвала ромашку обратно и обернулась. Позади неё стояла Сьюзи, вся красная от злости, а чуть подальше, среди роз — ... принц. Что-то похожее на гнев полыхнуло во взгляде, которым принц одарил Сьюзи, и на одобрение, когда посмотрел на неё, Гермиону...

*Рита Хейворд и Лоуренс Оливье — голливудские звёзды 30-40-х годов.

right||**Будущая королева Елизавета служила в Женской вспомогательной службе водителем грузовика.