Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

И снова белый свет. И снова пустой вокзал Кингс-Кросс, где царила тишина и одиночество. Я снова стоял на платформе и тяжело дышал, пытаясь унять дрожь, которая не проходила, потому что только что был холод, вода и всепоглощающая беспомощность.

Не дав себе времени на истерику, обдумывание и анализ ситуации, я с каким-то остервенением бросился обратно в белую арку, чтобы на адреналине отыграть свой третий дубль.

* * *

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

В этот раз я, видимо, не сумел скрыть свою ярость, так как вторая реплика новоявленного папаши изменилась:

— Хватит смотреть на меня своими бесовскими глазами! — Тобиас отступил от меня подальше и чуть быстрее, чем в первый раз выскочил за дверь.

Я не последовал за ним, а отправился на маленькую захламлённую кухню.

Найдя тупые ножницы в ящике кухонного стола, сразу принялся за дело, не раздумывая. Штаны, подвёрнутые "на вырост" в несколько раз, я обрезал по своей длине, оставив необработанный край, который в моей собственной жизни мог бы сойти за дизайнерскую фишку.

— Что за черт, — бормотал я, скручивая отрезанную ткань в подобие пояса и провздевая её в шлевки штанов. — Эйлин, зачем ты одеваешь пацана в то, что выглядит как мишень для любой местной шпаны? Это же прямая провокация.

И я продолжил резать. Ножницы скрипели, безбожно тупили, но я упрямо кромсал кружева, срезал жабо, обрывал лишние оборки, пока блузка не стала похожа на что-то мужское, грубое и без претензий.

Закончив, я надел эту импровизированную рубашку, поправил её и посмотрел на себя в мутное оконное стекло. Уже лучше, не идеально, но хотя бы не бомж и не кукла.

— Ну что ж, — усмехнулся я, — если у тебя нет костюма, сделай его сам.

Эйлин по-прежнему молчала за своей дверью, и я не стал её беспокоить, а вышел на улицу и пошёл по посёлку, но теперь уже не к озеру, а просто куда глаза глядят.

Когда моему взору открылась смутно знакомая площадка с качелями — обрадовался, потому что уже знал, кого там встречу.

Рыжая девочка раскачивалась на качелях, и, как только увидела меня, спрыгнула на землю, даже не дав им остановиться. Она парила в воздухе чуть дольше, чем того позволяли законы физики, и звонко рассмеялась, плавно опустившись на землю.

Вторая девочка, чуть старше и серьёзнее, стояла поодаль, прижав руки к лицу, и смотрела на выходку первой с тревогой, которую та, казалось, не замечала.

— Лили! Ты можешь расшибиться! — голос её сорвался на высокую ноту, и в нём был естественный испуг, который чувствует старшая сестра, когда младшая делает что-то, что кажется ей безумным и опасным.

Я подошёл ближе: это точно были сёстры Эванс — девочки были точными копиями актрис, сыгравших их в фильме, но в голове моей уже возникла и другая ассоциация: две сестры, две судьбы. Одна живёт сердцем — рисковая, вспыльчивая, ищущая ярких эмоций. Другая — головой: терпеливая, практичная, готовая жертвовать собой ради порядка.

Сёстры Эванс были словно сёстры Дэшвуд — Элинор и Марианна из фильма "Разум и чувства".

— Северус! — воскликнула Лили, подбегая ко мне. — Я думала, ты не придёшь! Смотри, что я умею!

Она протянула руку, и сорванный жёлтый одуванчик, который она держала в руке, вдруг распустился, превратившись в маленького мотылька с жёлтыми крылышками.

— Здорово, — сказал я ровно, без энтузиазма, внутри у меня не было того восторга, которого она, видимо, ждала.

Мне было не до бабочек — я чувствовал, как пустой желудок сводит судорогой, а одежда, в которой я пришёл, висела на мне как тряпка, напоминая о том, что я здесь не для игр.

Я перевёл взгляд на Петунию, которая, по всей видимости, ожидала от меня любой грубости и непредсказуемых выходок. Её лицо было красным от злости, и она явно собиралась что-то сказать, но я опередил её.

— Петуния, я хотел извиниться перед тобой. В прошлом я вёл себя безобразно. Ты была права, когда беспокоилась о Лили. И я не хотел тебя обидеть.

Я с трудом договорил эту фразу. Не потому, что мне было тяжело извиняться, а потому, что из моего горла вырывались звуки, которых я не узнавал. Тонкий, срывающийся голос десятилетнего мальчишки, который ещё не научился управлять своим дыханием. Я внутренне скривился, поражённый тем, насколько чужим он был. Этот голос не имел ничего общего с тем низким, бархатным баритоном, который я носил с собой всю взрослую жизнь — тем самым, который позже назовут "идеальным" и будут узнавать из тысячи.

Этот новый голосок никого бы не смог убедить, не смог бы заставить слушать, поверить. Я больше не был тем человеком, который мог произнести фразу так, что комната, сцена, школа магии замирала. Мой взрослый голос — тот, низкий, с хрипотцой и паузами, которые я научился держать, был результатом долгих лет работы: травма нижней челюсти в детстве, бесконечные упражнения в театральной академии. Я превратил этот дефект в свою силу, научился растягивать гласные, делать паузы там, где их не было, и ввинчивать в слова угрозу или иронию.

Я сделал глубокий вдох: "Ну, что ж, мне предстояло научиться управлять своим голосом заново."

Петуния тем временем смотрела на меня, потрясённая моим извинением, и я увидел, как напряжение в её плечах слегка ослабло.

Лили же, напротив, нахмурилась, не понимая, почему я обращаюсь к её сестре, а не к ней: она схватила меня за рукав.

— Зачем ты с ней говоришь? — спросила она, и в её голосе послышались капризные нотки. — А как же я? Это же я особенная!

Я мягко высвободил руку и посмотрел на неё с отработанной вежливой отстранённостью, с которой общался с назойливыми фанатами на премьерах.

— Лили, — сказал я, — сейчас мне нужно поговорить с Петунией.

Лили надулась и отошла к качелям, всем видом показывая, что она обижена.

Петуния подошла ближе, с подозрением оглядывая мою обрезанную блузу и неровные штаны, и спросила:

— Чего тебе от меня нужно?

— Я в безвыходной ситуации, — сказал я, пытаясь сделать свой новый звонкий голос ниже и убедительнее. — Дома нет еды, нет воды, отец — алкоголик. Мне нужна работа. Любая. Я могу прополоть грядки, починить забор, принести дрова. Я не прошу милостыню, я прошу работу.

И я знал, что это был правильный шаг — обратиться не к Лили, а к Петунии, к той, кто действительно могла понять, что такое страх и ответственность.

Петуния уставилась на меня с недоверием. Она явно ожидала подвоха.

— Почему ты просишь именно меня? — спросила она, прищурившись.

— Потому что ты взрослее, — сказал я. — Ты понимаешь, что мне нужна не игра, а помощь. Ты можешь поговорить с родителями, объяснить им, что я могу быть полезным.

Петуния замялась, и я увидел, как её лицо смягчилось — только чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы понять, что я попал в точку. Она была практичной, и она видела, что я не вру.

Лили, наконец, заметила, что наш разговор зашёл слишком далеко без её участия. Она снова подбежала к нам и, встав между мной и Петунией, упёрла руки в бока, как маленькая фурия.

— Вы что, секретничаете? — спросила она, и в её голосе послышалась обида за то, что я не восторгаюсь, что смотрю на Петунию, а не на неё. — Хотите сговориться против меня?

Она переводила взгляд с меня на Петунию и обратно с выражением потерянной принцессы.

Петуния вздохнула и покачала головой, глядя на сестру. Она шагнула вперёд, и попыталась объяснить сестре ситуацию:

— Лили, он просто хотел поговорить. Никто не пытается тебя обидеть.

Ещё мгновение Лили стояла, глядя на нас, а потом развернулась и побежала прочь, к своему дому, не оглядываясь.

— Ты просто завидуешь, потому что у тебя ничего не получается, а у меня — да! — кричала она на ходу.

Петуния кивнула мне головой, чтобы следовал за ней, и пошла за сестрой так быстро, что я едва поспевал за ней в своих неудобных разваливающихся на ходу ботинках. Когда мы подошли к калитке, она остановилась и повернулась ко мне, глядя прямо в глаза.

— Ты должен говорить правду. Отец не любит, когда ему лгут. Скажем, что ты из бедной семьи, он поймёт.

Я кивнул, и мы вошли в дом.

Только что, впервые встретив сестёр Эванс, я мысленно сравнил Петунию с Элинор Дэшвуд — старшей сестрой из "Разума и чувств", которую играла Эмма Томпсон. Та же сдержанность, та же практичность, та же готовность жертвовать собой ради семьи. А теперь я посмотрел на её отца, и сразу понял, что мой план сработает, так как передо мной был живой портрет Хью Лори — актёра, который играл в том же самом фильме мистера Палмера.

Мистер Эванс, на первый взгляд, был типичный английский джентльмен: немного сноб, с виду равнодушный и склонный к саркастичным замечаниям, что читалось по острым чертам лица и лёгкой усмешке в уголках губ. Но физическое сходство с моим приятелем и коллегой Лори обещало мне, что за этой слегка циничной маской скрывается порядочный, внимательный и по-настоящему заботливый человек — особенно когда дело доходит до помощи близким.

Петуния шагнула вперёд, и уверенно обратилась к отцу, который тоже уже несколько секунд внимательно нас разглядывал, оторвавшись от утренней газеты.

— Папа, это Северус. Он живёт рядом, и ему нужна помощь.

Я подошёл ближе, и вступил со своей репликой, стараясь добавить в свой детский голосок убедительности, силы и правды.

— Мистер Эванс, я не хочу вас беспокоить, но я не ел уже несколько дней. Мой отец... он пьёт. И бьёт мою мать. Я могу делать любую работу по дому, что вы скажете. Я просто прошу еды и, если можно, немного старой одежды.

Мистер Эванс молчал, глядя на меня, и я видел, как его лицо меняется — от удивления к пониманию. Он перевёл взгляд на Петунию, и та кивнула, подтверждая мои слова.

— Работы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Ты, наверное, единственный мальчик в этом районе, который просит работу, а не деньги.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло. Я узнал эту манеру говорить — сдержанную, чуть ироничную, но не злую, уловку человека, который прятал доброту за маской равнодушия. И я подумал: "Интересно, если бы я сказал ему, что он похож на одного известного актёра, он бы улыбнулся или просто пожал плечами?" Но я промолчал. Это был не тот момент, чтобы говорить о кино.

— Ладно, мальчик. Миссис Эванс сейчас накормит тебя, и мы найдём тебе работу.

И я поел впервые после своей смерти... после всех смертей... Суп с хлебом, а потом ещё и яблочный пирог. Это было прекрасно — есть с аппетитом и не испытывать болей при этом. Я уже почти забыл это приятное тепло, разливающееся внутри от сытости.

Миссис Эванс смотрела на меня с той тихой добротой, которая не требовала слов, и я чувствовал себя почти неуютно от этой заботы.

Потом я вызвался помыть посуду после обеда, а Петуния поднялась наверх и вернулась со второго этажа, держа в руках аккуратно сложенную стопку одежды. Она протянула её мне, и я увидел выцветшие, но ещё крепкие джинсы (с застёжкой на женскую сторону, но это была такая мелочь по сравнению с тем, в чём я ходил) и пару однотонных, без рисунков футболок. И кроссовки — старые, но ещё очень крепкие.

— Мама разрешила отдать тебе мои вещи, — сказала она, и в голосе её звучала свойственная ей практичная нота, что так раздражала её волшебную сестру, что до сих пор дулась в своей комнате. — Я из них выросла, а тебе как раз по размеру — ты худой, как воробей.

Я взял одежду, чувствуя, как от неё пахнет чистотой и мылом — как же этого запаха не хватало в Тупике Прядильщиков.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос опять резанул меня по ушам. — Ты не представляешь, что это для меня значит.

Она пожала плечами, словно это не стоило благодарности, но я заметил, как ей было приятно. В этот момент в комнату влетела Лили. Она остановилась, увидев одежду в моих руках, и её лицо мгновенно изменилось — от любопытства к возмущению.

— А почему ты отдаёшь ему свои вещи? — спросила она, уставившись на Петунию. — Ты что, его подружка теперь? Я думала, он со мной дружит, а ты... ты просто хочешь отнять его у меня!

Она топнула ногой и отвернулась, но я видел, как она косится на меня, проверяя, обращаю ли я на неё внимание. Мы с Петунией одновременно закатили глаза.

— Лили, я просто помогаю... Северусу. Это не значит, что я отнимаю его у тебя. Ты можешь дружить с ним, сколько хочешь, — опять попыталась вразумить младшую сестру Петуния.

— Я не хочу дружить с ним, если ты будешь вмешиваться! — крикнула Лили и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Было заметно, как Петуния переживала, что не может найти подход к сестре, а мне, если честно, было совершенно наплевать на капризы этой девчонки, что была в книгах и на экране "любовью всей жизни Северуса".

Я проработал у Эвансов весь день, и к вечеру, когда моё маленькое тело гудело от усталости, вернулся домой с несколькими монетами, и, к счастью, не встретив ни Тобиаса, ни Эйлин, забился в свою комнату, упал на кровать и провалился в сон — глубокий, без сновидений, в котором не было ни белого вокзала, ни Дамблдора, ни капризного личика Лили, усеянного россыпью веснушек.

* * *

Около двух недель я благополучно работал у Эвансов, и почти привык к этому ритму: утром отправлялся к ним, выполнял нехитрые поручения, разговаривал с Петунией, удивлялся выходкам Лили и замечал, что она любит делать гадости сестре, но всегда с невинным лицом, всегда прикрываясь милыми улыбками и репутацией "хорошей девочки", а вечером возвращался в дом, где пахло перегаром и сыростью. Всё шло своим чередом: Тобиас напивался, Эйлин молчала, фабрика за окном гудела ровно и монотонно.

Но сегодня я вернулся в дом в самый разгар скандала. Тобиас, красный и запыхавшийся, что-то кричал, размахивая кулачищем, но, увидев меня, угрожающе замолчал. Эйлин тоже обернулась, и на мгновение оба уставились на меня.

— Ты! — Тобиас шагнул ко мне, и я брезгливо отшатнулся от запаха, что он источал. — Ты думаешь, мы не узнаем, где ты пропадаешь? К кому это ты, щенок, нанялся в прислуги?

Я перевёл взгляд на Эйлин, и она вдруг впервые на моей памяти подала голос. Я не ожидал этого. Она всегда молчала, а сейчас обратилась ко мне надрывно, почти истерически.

— Я запрещаю тебе ходить к этим магглам, — прокричала она. — Они недостойны вытирать пыль у нас под ногами. Эти люди никогда не будут нам равными. Ты слышишь меня? Мы — Принцы. Мы выше этого!

Я смотрел на неё и не мог поверить своим ушам. Она стояла в этом грязном доме, где царила плесень и разруха, в платье, которое было заштопано в трёх местах, и говорила о достоинстве, которого не было. В её голосе звучала заученная убеждённость, которую я не мог понять. Она действительно верила в то, что была аристократкой, которая случайно оказалась в этой нищете. Что её род был выше всех этих порядочных, обеспеченных людей, которые давали мне еду и одежду.

Я смотрел на неё, и внутри меня как маленький тайфун поднималась волна раздражения. И это раздражение помимо моей воли несоразмерно росло и начало закипать. Я почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно электричество, которое вот-вот вырвется наружу. Потом воздух вокруг меня стал плотнее, тяжелее, будто он сгущался, готовясь к чему-то.

Я вдруг осознал, что стёкла в окнах уже мелко дрожали. Пыль посыпалась с потолка, мелкие предметы на столе (ложки, блюдца, пустые бутылки) сдвинулись с места, а потом начали подниматься в воздух.

Тобиас резко побледнел, будто уже сталкивался с подобным.

— Останови своего выродка, — завопил он.

Его лицо посерело, глаза расширились. В его взгляде я увидел настоящий страх. Эйлин тоже закричала:

— Северус, нет!

Но было уже поздно. Резкая волна магии вырвалась из меня, и всё, что было в комнате, взлетело в воздух. Вещи кружились в вихре, который разрастался с каждой секундой. Я чувствовал, как моя злость становится сильнее меня... Я попытался остановиться, но не мог.

Ярость лилась наружу, как лава, и я чувствовал, как она течёт по моим венам, наполняя меня силой, которую я не мог контролировать. Сам дом закачался: стены дрогнули, пол под ногами пошёл ходуном. Затем раздался грохот, и потолок рухнул вниз, обрушиваясь на нас с глухим рокотом. Всё посыпалось на голову: куски штукатурки, доски, какие-то плиты. Я почувствовал, как что-то тяжёлое ударило меня по голове, и мир вокруг меня схлопнулся.

Наступила темнота.

* * *

Я открыл глаза в том самом белом свете, который уже начал мне надоедать. В очередной раз я был мёртв, и начал всерьёз прикидывать, как долго я смогу выдерживать эти перемещения. Должен признаться, что будучи Рикманом, я был весьма беспокойным человеком, хоть часто и казался по-английски невозмутимым и даже отстранённым. Но внутри я беспокоился даже о том, что слишком часто беспокоюсь.

А теперь в голове крутилась мысль о том, как Снейп вообще смог выжить в таких жёстких жизненных условиях. Не просто выжил, а стал преподавателем, известным зельеваром, а потом и директором магической Школы. Я никогда не осуждал Северуса как своего героя, невозможно играть персонажа, вживаться в него и осуждать его, но сейчас ощутил искреннее уважение к силе его характера. Мне нужно быть таким же сильным. Нужно снова войти в сияющую арку, снова стать никому не нужным десятилетним ребёнком, обладающим разрушительной магией.

Но сначала надо успокоиться. Я решил, что пока нахожусь в безопасном пространстве межмирья, можно заняться упражнениями в понятной мне сфере, а именно дыхательными и голосовыми. Вот и приду в себя заодно, отойду от шокирующего магического выброса, в котором я предстал живой бомбой. Теперь понимаю, отчего Тобиас так относится к сыну, вероятно, подобные эпизоды, хоть и меньшей разрушительной силы, уже случались и напугали старшего Снейпа.

В памяти всплыли упражнения, которые я делал в RADA (Королевской академии драматического искусства), чтобы в итоге получить голос, который потом станет моей визитной карточкой.

Я начал с самого простого: медленно, на выдохе, произнёс низкий звук "м-м-м", стараясь, чтобы вибрация поднималась вверх, а во рту была воображаемая горячая картофелина. Мычание было похоже на настройку инструмента, и я знал, что понадобится время, чтобы этот инструмент зазвучал так, как нужно. Зато внутри быстро разлилось спокойствие, которое приходит, когда ты начинаешь делать то, что умеешь лучше всего.

* * *

— Я запрещаю тебе ходить к этим магглам! — закричала Эйлин.

Я отстранённо смотрел на своих новоявленных родителей и теперь не чувствовал ни гнева, ни раздражения. Зато неожиданно понял, что совершенно не хочу здесь оставаться. В конце концов, это совершенно чужие мне люди, я не обязан терпеть их крики, унижения и предрассудки. Я развернулся и шагнул на выход.

— Северус, стой! — крикнула Эйлин, но я не обернулся.

В каком-то вдохновенном порыве я вышел на улицу, вдыхая холодный воздух, который тут ощутимо пах гарью, и направился к автобусной остановке. Нескольких фунтов, которые я заработал у Эвансов, должно хватить на билет до Лондона и какую-то простую еду на несколько дней. Внутри разливалась странная лёгкость свободы и предвкушение от скорой встречи с любимым городом, о которой я уже и не мечтал, лёжа последние месяцы в своём госпитале.

Я не знал, что ждёт меня в столице, но знал точно: хуже, чем здесь не будет.