По ту сторону темноты (гет)

Тьма отступила не сразу, уходила медленно и неохотно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется, и оставляла после себя след, липкий, холодный, чужой, который ещё долго не смывался с кожи. Но она ушла.

Агнес открыла глаза и первое, что увидела, — небо.

Серое, ровное, без солнца, но настоящее. Оно висело над ней, высокое и пустое, и в первые секунды она не могла понять, где находится. Взгляд скользил по пушистым выпуклостям облаков. Тело лежало на чём-то мягком и шершавом, пахло сухостоем и пылью, старой, въевшейся, как память о забытых вещах. Она повернула голову.

Поле.

Трава по колено, сухая, шуршащая, уходила во все стороны и терялась в дымке, не туман, а что-то среднее между молоком и забвением. Только трава, небо и колючий ветер, который гнал по земле пыль, не освежая. Тишина окутывала и поглощала, даже мелодичность природы не могла разогнать эту тяжёлую обволакивающую пустоту тишины. Определить время суток кажется невозможным: холодное, словно крышка бабушкиной эмалированной посуды, небо затянуло пеленой ватных рваных облаков, угрожающе несущихся по высокому небосводу. Неестественная влажность в воздухе вызывала ощущение мерзостной промозглости. Холодно, невыносимо холодно, вещи казались мокрыми, хотя дождя не было.

Агнес села медленно, опираясь на дрожащие руки. Тело ныло, мышцы сводило так, будто она прошла весь путь перемещения сама, своими ногами, по битому стеклу и ржавым гвоздям. Икры непроизвольно напрягались, а следом за этим волна из "бегущих" иголок накрывала нервные окончания. Девушка старалась зажать пальцами страдающие связки, проминать костяшками беспокоящие места, а затем решила, что нужно просто идти, понадеявшись, что пешая разминка разгонит кислоты в мышцах, и спазм отступит.

Агнес пошла вперёд. Хотя такой обстановке очень сложно определить, куда конкретно ты идёшь вперёд — ни намёка на направление, кругом лишь купол белой туманной завесы. Трава шуршала под ногами, и в этом шуршании слышалось что-то живое. Не ветер — ветер шёл поверху, — а сама трава, будто шепталась голосами прошлых путешественников, задавая темп и направление. Через какое-то время девушка увидела столбы. Старые, серые, покосившиеся, они стояли неровной линией, уходя в дымку, как зубы в гнилом рту, а между ними висели провода, оборванные, скрученные, некоторые лежали на земле, как мёртвые змеи. Один столб был наклонён особенно сильно, и на нём, на уровне глаз, Агнес заметила царапины: кто-то вырезал ножом буквы и цифры «К. 17». Может, имя. Может, счёт. Может, дата. Она провела по ним пальцами, пытаясь из начирканных послание выявить тайну прошлого. Под столбом лежал чемодан. Старый, коричневый, он лежал весь забытый в пыли и с оторванной ручкой. Девушка присела, расстегнула потрескавшиеся замки: внутри оказалась свёрнутая одежда, погрызенная молью, пара чёрных туфель на каблуке-рюмке с серебряной набойкой, которая всё ещё блестела ярко и вызывающе, неуместно, и жестяная коробка из под печенья. В коробке — разноцветные пуговицы, разноглавые булавки, ключ без познавательный признаков замка. Ничего полезного. Она закрыла чемодан и оставила его на месте, пусть лежи. Дальше в кустистой траве жил блёклый детский ботинок. Один, маленький, красный, с развязанным шнурком. Стоял посреди травы, будто ребёнок только что снял его и убежал босиком по колючкам, по холоду, куда-то, где его ждали, или не ждали. Агнес долго смотрела на него, потом пошла дальше. На столбе, третьем по счёту, висел серый вязаный свитер с растянутым горлом. Видимо, кому-то он был настолько дорог, что носили эту старенькую кофту до последней капли достойного вида. Свитер был надет на столб, как на человека, и рукава болтались по ветру. На всем пути по алее из покореженных электростолбов девушку сопровождал осколки чьих-то потерянных жизней.

Она шла долго. Время здесь не чувствовалось: не было ни солнца, чтобы понять, сколько прошло, ни часов, ни усталости. И где-то на самой кромке видимости, в абажуре из туманной травы, в сером мареве, начало проступать что-то тёмное. Силуэт проступал отчетливей с каждым шагом, становился все более фактурым и очерченным.

Дом.

Агнес ускорила шаг.

* * *

Дом был деревянный, старый, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Доски на окнах потемнели от времени, кое-где отходили, как рёбра, которые пытались сломать, но не смогли. Дверь была приоткрыта — узкая щель хищника, достаточная, чтобы протиснуться боком. Девушка приложила руку к шершавой влажной поверхности, но пасть сопротивлялась лёгкому движению. Плотный толчок плечом, и дверь поддалась со скрипом, который ушёл в тишину, как камень в воду. Внутри было темно и пыльно. Свет проходил через щели в досках тонкими полосами, как лезвия, и в этих полосах висела пыль, медленная, как планктон. Агнес остановилась на пороге, побоявшись нарушать внутренний покой дома.

Здесь жили.

Не просто были как на перевалочном пункте, а именно жили. В углу стоял стол, на столе огарок свечи в блюдце, бутылка без крышки, чашка с засохшей чайной коркой на дне. На спинке стула висел вязаный серый шарф с бахромой, сорочка с накрахмаленным воротником, впитавшим посеревшую ауру дома. Под стулом стоял второй красный детский ботинок с аккуратно завязанными шнурками, как будто его только намыли перед важным днем. На стене, у окна, был приколот детский рисунок — кривой домик, солнце с лучами, две палочки-человечка. Рисунок выцвел, бумага пожелтела, но линии были живые, нажимистые, как будто рисовали в спешке. Девушка прошла в тёмную глубь дома, поближе к столу и стулу: очень хотелось сесть не на холодную землю,а на что-то человеческое. Она провела пальцем по кромке чашки, собирая в пушистый комок тяжёлую застарелую пыль.

И тут её накрыло. Внезапно перед глазами пронеслась пелена кадров из чьей-то чужой жизни: руки, держащие эту самую чашку длинными, натруженными пальцами, низкий приятный мужской голос рассказывает о чем-то абсолютно неразборчивом, и смех. Чей-то молодой звонкозвучащий смех из другой комнаты. Агнес одёрнула руку и резко встала, отшатнувшись от стола, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони покрылись холодным потом. Никого. Пусто. Только пыль, медленно оседающая в полосах света, да запах старого дерева и застоявшейся тоски.

Она стояла посреди комнаты и тяжело дышала, пытаясь унять дрожь в руках, но та не унималась, шла изнутри, откуда-то из-под рёбер. Память не знала этих людей и не помнила их лиц, их имён, их судеб, но что-то в ней узнавало этот смех, эти руки, этот голос. Узнавало и тянулось навстречу, как тянутся во сне к уходящему человеку, и обрывалось — как плёнка, как будто кто-то невидимый взял ножницы и вырезал из неё кусок, аккуратно, но без анестезии. Девушка прислонилась к стене, ища опору, и под ладонью что-то сухо хрустнуло, как ломается крыло насекомого. Агнес отлепилась и посмотрела. На стене, прямо под детским рисунком — под кривым домиком, под солнцем с лучами-палками, под двумя человечками, которые держались за руки, — было написано от руки. Не краской, а чем-то тёмным, въевшимся в древесину, как если бы писали углём или обугленной палочкой. Крупно, с нажимом, от которого дерево треснуло вдоль букв:

«ТЫ НЕ УЙДЁШЬ».

Агнес прочитала ещё раз, медленно шевеля губами, как учительница в младших классах, водящая указкой по слогам, и только тогда до неё дошло, что в доме стало тихо. Не просто тихо, а неправильно тихо, потому что ветер, который только что гнал пыль через щели в досках, стих совсем, как будто кто-то взял его за горло и сжал, а пыль в полосах света, тонких, как лезвия, замерла на месте и не двигалась, не кружилась, не танцевала в воздухе, как положено пыли, которая всегда куда-то движется, всегда живёт, а просто висела, застыв, как будто время в этом доме перестало течь и превратилось в густой вязкий сироп, как будто дом набрал воздуха в грудь и не выдохнул.

Тишину нарушил звук. Шаги на чердаке — медленные, тяжёлые, будто кто-то ходил по балкам взад и вперёд не спеша, размеренно, с уверенностью хозяина, который знает каждый гвоздь в этом полу. Скрипнула половица за спиной, и Агнес резко обернулась, вскинув руки, готовая схватить что угодно, лишь бы оружие, но увидела только пустую комнату, стол, стул, шарф на спинке. Скрипнула вторая, уже с другой стороны и ближе, она повернулась туда, прижав кулаки к груди, и снова ничего, только тени в углах стали чуть плотнее и темнее, чем должны быть, как будто кто-то стоял в них и ждал, когда она отвернётся. Дверь, которую она только что открыла, с грохотом захлопнулась сама.

Агнес вздрогнула всем телом, отшатнулась, врезалась бедром в стол, схватилась за столешницу, чтобы не упасть, и замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось чаще и чаще, как пойманная птица, которая бьётся о рёбра, пытаясь вырваться наружу. Заколоченные окна начали тихо дрожать, еле слышно, будто кто-то снаружи прижал ладони к доскам и пробовал их на прочность, медленно, терпеливо, как человек, который никуда не спешит, потому что точно знает: доски поддадутся рано или поздно. Потом стук стал громче, потом ещё громче, уже не ладони, а кулаки, много кулаков, били в доски снаружи, пробуя, где поддастся, где треснет, где впустит, и казалось, весь дом ожил: стены скрипели, как старые кости, половицы ходили ходуном под ногами, с потолка посыпалась труха, мелкая и серая, как прах, и Агнес вжала голову в плечи, прикрывая лицо руками, чувствуя, как пыль оседает на волосах, на коже, на губах.

И тогда она услышала голос. Слов не разобрать — только интонацию, низкую, спокойную, с той самой тёплой хрипотцой, которая минуту назад звучала в её видении. Голос говорил откуда-то из угла, из тёмного слепого угла за печкой, и девушка шагнула туда, протянув руку, ощупывая воздух перед собой. Голос переместился за спину, и девушка обернулась так резко, что хрустнула шея, а тот ушёл под пол, туда, вниз, в темноту, в сырую землю под домом.

Из-под досок, из чёрной щели между половицами, поднимался смех молодой, звонкий, чужой, тот самый смех из видения, но теперь он звучал не из прошлого, он звучал здесь, сейчас, под ней, за ней, в ней. За смехом шёл женский, тихий, безнадёжный плач, как плач человека, который знает, что его никто не услышит, а потом добавились ещё голоса, мужские, женские, детские, шёпот, крик, молитва, всё сразу, из разных углов, из стен, из потолка, из-под пола, и дом говорил сотней голосов, и каждый голос знал её имя.

Краем глаза она уловила движение: в проёме между комнатами стояла тень — человеческая, высокая, неподвижная, слишком длинная для человека, слишком тонкая, с конечностями, которые гнулись не туда, и Агнес повернула голову, и тень исчезла, но осталась там, где была, потому что она чувствовала её взгляд, если у тени может быть взгляд. В отражении осколка зеркала на стене, криво висевшего и треснувшего по диагонали, мелькнуло лицо: не её, чужое, слишком бледное, с глазами, которые были чуть ниже, чем должны быть, и ртом, который улыбался, хотя не должен. Девушка рванулась к зеркалу, схватила осколок, порезав палец о край, но там уже ничего не было, только она сама, бледная до синевы, с расширенными зрачками, в которых плескалась темнота, и кровь, тонкой струйкой стекающая по стеклу. В окне, за досками, прошла фигура, и брюнетка бросилась к окну, прижалась лицом к щели между досками, вцепившись пальцами в грубое дерево. За досками была только трава, сухая и серая, и небо, серое, ровное, пустое, никакой фигуры, никого, только трава и ветер, который все еще шёл поверху, не касаясь земли.

Агнес зажала уши ладонями и вдавила их так сильно, что зашумело в голове, но смех стал громче, и она зажмурилась, вжавшись спиной в стену, сползая по ней вниз, а голоса не утихли, потому что они уже были не снаружи, они были внутри, заполнили череп, как вода заполняет лёгкие, тяжёлые, ледяные, чужие, они текли по костям, по венам, по позвоночнику, и она чувствовала их под кожей: как что-то ползёт, медленно, извиваясь, пробираясь глубже, в горло, в живот, в самые потаённые места, о которых она сама не знала.

Тьма играла. Она не нападала, не рвала на части, не жрала, не убивала — пока. Она пробовала, прощупывала, пугала так, как пугают ребёнка, чтобы посмотреть: заплачет или нет, сломается или выстоит. Она была терпеливой и никуда не спешила, у неё было всё время мира. Агнес это поняла, и от этого понимания стало только страшнее, потому что это значило, что Тьма здесь, рядом, живая, внимательная, она смотрит, она слушает, она ждёт.

Девушка вспомнила Ника, его голос, его слова, сказанные где-то там, уже как будто в другой жизни другого мира: не паниковать, не отдаваться, держать себя в руках. Она опустила руки от ушей, разжала кулаки, чувствуя, как ногти оставили в ладонях глубокие следы на мягких ладонях, вдохнула медленно, через нос, как учили в детстве перед выступлением на сцене (раз, два, три), выдохнула через приоткрытые губы тонкой струйкой до конца. А затем поднялась на ноги.

Голоса не исчезли, но стали тише, как будто отступили на шаг, и дом всё ещё скрипел, но уже не так яростно, словно устал или сделал паузу. Агнес встала посреди комнаты, прямая, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, смотрела в темноту перед собой, в тот угол, откуда всё началось, и сказала:

— Я тебя не боюсь.

Голос дрогнул, совсем немного, но прозвучал. Тьма замерла. На секунду всё стихло: шаги на чердаке, стук в окна, голоса, смех, плач, всё оборвалось разом, как отрезанное ножом, как будто кто-то затаил дыхание, как будто слушал.

Потом свет мира погас. Рывком, сразу, целиком, без предупреждения, без милосердия, не так, как гаснет лампа, а так, как гаснет сознание. Дом дёрнулся, стены пошли в стороны, разъезжаясь, как рёбра вскрытой грудной клетки, пол ушёл из-под ног, потолок начал опускаться медленно и неумолимо, как крышка гроба. Девушка вскрикнула и попыталась схватиться за стол, но стол уходил вниз, проваливался в темноту, как и всё остальное, её подняло, крутануло, бросило куда-то вбок, в пустоту, в холод, в ничто.

Холод обнял её со всех сторон сразу, изнутри, будто он всегда был в ней, в каждой клетке, в каждом вдохе, и теперь просто проснулся. Дыхание, влажное и едкое, везде, оно не касалось её, оно было ею, она дышала этим холодом, она была сделана из него. Агнес не контролировала ничего: её тащило, крутило, выдирало из пространства, как выдирают гвоздь из доски, с мясом, с треском, с болью, которую нельзя локализовать. Она попыталась закричать, но крик застрял в горле, свернулся там комком и задохнулся, и вокруг была только тьма, только холод, только дыхание, чужое, вездесущее, терпеливое, оно было повсюду: в ушах, в носу, во рту, в лёгких, оно заполняло её, как вода заполняет утопленника, и она тонула в нём, медленно, безвольно, как тонут во сне, когда не можешь пошевелиться.

Она держалась, за что — сама не знала, просто держалась, не паниковала, дышала, считала. Раз. Два. Три.

Тьма выпустила её.

* * *

Перемещения с Тьмой были беспощадны. Не неприятные или выматывающие, а именно беспощадные, как удар по почкам от того, кого ты считал другом. Она швыряла Агнес, как тряпичную куклу, выкручивала, выдирала из пространства, не спрашивая согласия, не давая времени собраться, не оставляя даже вшивого шанса на то, что это прекратится. И это, если честно, начинало надоедать. Как надоедает будильник, который звонит в шесть утра, как надоедает дождь, который идёт третьи сутки, как надоедает человек, который всё время говорит одно и то же, одним и тем же голосом, с одними и теми же интонациями.

«Ну спасибо, — подумала Агнес, лёжа на чём-то твёрдом и холодном, уткнувшись щекой в бетон, — хоть не в лужу. Хоть какая-то забота». Агнес встретилась с новым миром рукой, боком, щекой, и боль прострелила тело резко, как ток, выбивая дыхание, заставляя мышцы сжаться в комок. Она лежала, прижавшись лицом к холодной поверхности, вдавливаясь в неё, будто надеясь провалиться ещё глубже, и слушала, как возвращается тело: пульс в висках, тяжёлый и настойчивый, тяжесть в ногах, налившихся свинцом, ноющая боль в разбито локте, которая отзывалась на каждое движение, на каждый вдох, на каждую мысль. Потом села, опираясь на здоровую ладонь, и медленно подняла голову, чувствуя, как шея сопротивляется, как будто позвонки заржавели за то время, пока она лежала.

Платформа.

Длинная, серая, с навесом на ржавых опорах, которые гнулись под тяжестью лет и сырости, как старые кости, которые уже не держат. Пути уходили в туман — два ряда рельсов, блестящих от влаги, хотя дождя не было и в помине, и блеск этот был таким же неправильным, как блеск глаз у мертвеца. Над платформой висело табло с перечёркнутыми строками, которые не читались, расплываясь в серую кашу, как будто кто-то специально стёр буквы, чтобы никто не узнал, куда и откуда идут поезда. На столбе висели часы, стрелки которых замерли на половине четвёртого, и Агнес почему-то подумала, что они замерли здесь задолго до её появления, что это время здесь вообще никогда не шло, что оно застыло, как муха в янтаре. В зале ожидания за стеклянными дверями было пусто: ни людей, ни теней, ни отражений, только серый свет, разлитый по полу, как вода.

Она встала, чувствуя, как ноги дрожат мелкой подлой дрожью, которая идёт откуда-то из глубины, из-под коленей, из самых костей, и отряхнулась, хотя отряхивать было нечего, потому что одежда оставалась чистой, как будто падение ей только померещилось, как будто тело болело само по себе, без причины. Тьма выпустила её. Опять. Но выпустить не значит отпустить. Агнес чувствовала присутствие госпожи душ, но воздух здесь был другой, не тот густой вязкий сироп, что заливал дом, а просто пустой, мёртвый, как выдох, как последний вздох, после которого уже ничего не будет.

Она пошла вдоль платформы, и шаги гулко отдавались в тишине, будто она шла по груди спящего, по позвонкам, и каждый шаг отзывался где-то в глубине, в темноте, в пустоте. Рельсы не гудели, ветер не шевелил туман, ни звука — только её собственное дыхание и глухой стук подошвы по бетону, который был слишком громкий, слишком отчётливый, слишком живой для этого места. Тишина была мёртвая, плотная, как вата, набитая в уши, как одеяло, наброшенное на клетку с птицей, которая уже не поёт.

На лавке у стены что-то лежало.

Агнес подошла, присела на корточки, чувствуя, как холод бетона пробивается сквозь ткань брюк, впивается в колени. На серой крашеной доске, рядом с чьим-то забытым выцвевшим рюкзаком с болтающимися лямками лежали две вещи. Первая — вязаный браслет из красной нитки мулине, потёртый местами до розового, с узлом, который развязался и был завязан снова криво, чужой рукой, как будто торопились, как будто боялись не успеть. Вторая — сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший по краям, с загнутыми уголками и пятнами ушедшей жизни. Казалось, что этот лист видел много карманов и ещё больше смотрящих в него глаз.

Девушка взяла браслет, и он оказался тёплым, хотя лежал на холодной лавке, как будто кто-то только что снял его с запястья. Она надела плетенку, и она села как влитая, будто нитка помнила форму её руки, а узел был завязан именно для неё. Но Агнес не помнила эту вещь, и не знала принадлежала ли она ей когда-нибудь.

А затем развернула лист.

Рисунок. От руки, простым карандашом, с чуть смазанными линиями, как будто рисовали на коленке очень мягким карандашом, который легко теряется чёткость линий от трения ладони. На пожелтевшей бумаге красовалась лавочка во дворе у подъезда, с облупившейся краской на спинке, с одной сломанной доской, которую так и не починили. Панелька за ней, серая, скучная, с рядами одинаковых окон, деревья с растрёпанными кронами, кот на капоте чьей-то припаркованной машины, свернувшийся клубком. На лавочке сидели пятеро.

Агнес узнала себя сразу. По позе — она подпирала голову рукой, откинувшись на спинку, как делала всегда, когда уставала, когда не хотела ни с кем говорить, когда просто ждала, пока день закончится. По волосам, по тому, как были сложены ноги, по наклону плеч, по тому, как она держала локоть другой рукой. Она. Точно она.

Рядом с ней — парень похожий на Ник. Черты простые, но узнаваемые: линия носа, посадка головы, то, как он сидел, вытянув одну ногу и обняв её рукой, как будто защищал. Ник. Она провела пальцем по его лицу, и что-то в груди отозвалось тупой ноющей болью, как будто она трогала шрам, который ещё не зажил, который ещё кровоточил под кожей. Её чувства, как и сам рисунок, вызывал вопросов больше, чем давал ответов. Девушка была уверена, что до момента их встречи в том захолустном коридоре, они никогда раньше не виделись, а теперь кто-то нарисовал их вместе в обнимку на этой лавочке. Может это Тьма ведёт счёт спрятавшихся от неё? Но почему не списком? Почему у них тогда такой дружелюбный вид и, казалось бы, тёплые отношения? Кто он, если не отголосок настоящей жизни?

На рисунке были ещё трое. Девушка и двое парней возраста Агнес. Лица нарисованы тщательно, с деталями: у девушки ямка на щеке, глубокая, как будто она часто улыбалась, у одного парня очки, круглые, в тонкой оправе, у другого — улыбка набок, кривая, будто он всё время что-то замышлял, будто знал что-то, чего не знают другие. Они сидели рядом, все пятеро, плечом к плечу, как сидят люди, которым хорошо вместе, которые не испытывают неловкости, когда молчат, которым не нужно поводов, чтобы встретиться. Агнес смотрела на них и не помнила: ни девушки с ямкой, ни парня в очках, ни второго с улыбкой набок. Но что-то в груди сжималось, тянуло, ныло, будто она знала их, но потеряла. Как теряют ключ от двери, за которой осталась вся жизнь, как теряют имя, которое забываешь во сне, как теряют людей, которых любила, но больше не помнишь, что любила. Подписи на рисунке не было.

Агнес сложила лист и убрала в карман, прижимая ладонью, будто боялась, что он исчезнет, что его не было, что всё это ей только кажется. Браслет на запястье впитывал тепло пульса. Она пошла дальше по платформе.

На путях стоял поезд.

Она увидела его не сразу: он был тёмный, но сливался с туманом, растворялся в нём, как будто был не поездом, а продолжением мглы, её плотной, сгустившейся частью, и если бы не рельсы, которые вели прямо к нему, блестящие от влаги, как два мокрых ножа, она бы прошла мимо, не заметив. Старый состав, тёмно-зелёный, с облупившейся краской на боках, с окнами, затянутыми серой плёнкой грязи, сквозь которую не рассмотреть внутренностей. Двери закрыты, ни огней, ни пара, ни гула — он выглядел мёртвым, как всё вокруг: как табло с перечёркнутыми строками, как часы, замершие на половине четвёртого, как зал ожидания с пустыми стеклянными дверями. Просто часть декорации, которую забыли убрать, когда закончился спектакль, когда актёры ушли, а свет погас.

Агнес подошла ближе, и туман медленно расступился перед ней нехотя, как занавес, который тянут против воли, обнажая то, что лучше было бы не видеть. Она провела ладонью по борту, и холодный металл обжёг кожу, шершавый от ржавчины, цепляющийся за пальцы, как будто не хотел отпускать. Постучала по двери костяшками и ответом стала тишина. Звук удара ушёл вглубь вагона и не вернулся, растворился в темноте. Девушка пошла вдоль состава, стуча по каждой двери, дёргая каждую ручку, чувствуя, как металл впивается в ладони, оставляя красные полосы на коже, как будто поезд сопротивлялся и не хотел её пускать. Ничего. Только её шаги, гулкие, одинокие, и дыхание, которое она слышала так же хорошо, как эхо в пустой комнате с голыми стенами.

У третьего вагона дверь поддалась, но не сразу. Металлический скрежет резанул по тишине, как нож по стеклу, оставив после себя звенящую пустоту. Агнес дёрнула ещё раз, упёрлась ногой в край, потянула на себя, чувствуя, как металл сопротивляется, но дверь отъехала в сторону, открывая тёмный тамбур. Внутри пахло старой тканью и металлом, пылью и чем-то ещё, сладковатым и затхлым, как в чулане, который не открывали годами. Тусклый свет откуда-то из глубины вагона разливался по потолку неровными пятнами, казалось, что светился сам воздух.

Агнес постояла на пороге, держась за край двери, чувствуя, как холод металла проникает в кости, словно поезд пробовал её на вкус. Оглянулась на платформу, ища решимости войти в темноту. Но её взгляд встретило только отсутствие чьего-либо присутствия, а ещё табло, часы, лавка, туман. Никого.

Она вошла.

Вагон был пустой. Старые сидения, обитые выцветшим дерматином, потрескавшимся по швам, из которых торчала желтоватая синтепоновая набивка, как будто вагон распарывали и что-то искали внутри, тянулись в два ряда, уходя в глубину, где свет становился гуще. На полу пыль, клочки бумаги, чей-то забытый билет, пожелтевший от времени, с обтрёпанными краями и номером, который уже не прочитать. Свет шёл откуда-то сверху, был ровным, серым, без источника, но не давал тепла.

Агнес прошла вперёд, ведя ладонью по спинкам сидений, чувствуя под пальцами несовершенность старой обивки, и каждый шаг отдавался в тишине слишком живо для этого места, которое, казалось, умерло давно и не хотело воскресать. Девушка села окна и достала рисунок, развернула на коленях, затем разгладила ладонью. Пятеро на лавочке, которых она не помнит, и ниточный браслет на запястье — это было все, что могло дать хоть какой-то намёк на её прошлую жизнь. Она смотрела в окно на платформу и ждала, сама не зная чего. Может, что кто-то придёт, или что дверь закроется, а поезд тронется. Может, что туман рассеется и она увидит хоть что-то знакомое, хоть чей-то силуэт как намёк на то, что она не одна и всё это не только в её голове.

Агнес прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается разом — тяжёлая, глубокая, как после долгой дороги, когда ноги уже не идут, а тело просто существует и занимает место в ожидании. Она не спала. Просто сидела, держала рисунок обеими руками, прижимая к коленям, и слушала, как бьётся сердце — ровно, спокойно, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед чем-то, что должно было случиться.

А затем поезд дёрнулся.

Резко и без предупреждения, будто его включили рубильником или дёрнул за невидимую заводную нить. Состав ждал, когда девушка хоть немного расслабится, чтобы снова её встряхнуть и напомнить, что этот мир не будет играть по её правилам. Агнес схватилась за поручень под окном, впившись пальцами в холодный металл, и рисунок соскользнул с колен, упал на пол под сидушку на мягкую пыль и на чей-то забытый билет. Двери с шипением закрылись сами, за окнами туман дрогнул, поплыл, платформа начала отъезжать назад — медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее, как будто кто-то тянул её за верёвку, не оставляя для девушки шанса передумать или выпрыгнуть на платформу.

Поезд набирал скорость.

Агнес вскочила, бросилась к двери, прижалась лицом к стеклу, вцепившись в край окна и провожая взглядом уносившиеся постройки. Платформа уходила, табло, часы, лавка, туман уменьшались, сжимались, исчезали, как будто кто-то стирал это ластиком, медленно, тщательно, не оставляя следов существования пункта отправления. За окнами теперь был только единственный пейзаж — густой и плотный туман без единого огонька и искры, без единого намёка на то, что там, за ним, есть что-то живое.

Девушка стояла в тамбуре, держась за поручень обеими руками, и смотрела, как туман поглощала темнота, которая летит мимо, как будто поезд ехал сквозь чёрное горло, сквозь глотку чего-то огромного, что проглотило их всех. Кольцо плетения впилось в запястье, оставляя красный след на коже, и Агнес чувствовала каждый виток нитки как отдельное прикосновение к коже. Браслет был единственным, что держало её в этом мире и отождевстляло с этой реальностью. Девушка вернулась на сидение, рисунок подняла с пола, отряхнула от пыли и прижимала к груди, к самому сердцу, как будто он мог его защитить, а пятеро на лавочке могли встать между ней и темнотой за окном, спасая её от того, что ждало впереди.

Поезд ехал.

И в этом движении сквозь ничто, в этом механического гуле старого вагонного состава было что-то хуже, чем ужас. Что-то, что поднималось откуда-то из-под рёбер и заполняло её медленно, как вода заполняет лодку с пробоиной, как тьма заполняет комнату, когда гаснет свет, а тишина заполняет дом, когда все уходят. Постепенно сознание накрывало смиренно откровение, что от неё ничего не зависит и никогда не зависело. И, может быть, никогда не будет. Сейчас её путь выбирает сама Тьма и место, в котором она находится. Какой путь Агнес бы не избрала: этот путь предначертан для неё далеко не судьбой, а самой Хозяйкой этой пустоты, которая не отпустит девушку, пока не выпотрошит её душу как старую тряпичную куклу.

Агнес прислонилась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза и стала ждать, неизвестно каких последствий и, вероятно, следующего мира, надеясь, что хотя бы этот переход будет для неё менее травматичным.