По ту сторону темноты (гет)

Длинную серую панельку обнимает голубое небо. Трава на лужайках еле слышно шуршит, отвечая на перешептывания деревьев, чьи листья подгоняет ветер. Лавочки вдоль подъездов заняты бабушками, обсуждающими планы на прошедшую жизнь. Им вторит детский говор и заливистый смех, напоминая о том, что уже упущено. Сверкая в летних лучах, нагреваются припаркованные машины. На крыше одной из них вальяжно развалился длинный пушистый кот, подставляя свое упитанное тело солнечным ваннам. То же солнце жадно облизывает светлую кожу девушки. Агнес пора вернуться домой.

Огибая старый шлагбаум, она медленно входит во двор. Оркестр местной жизни постепенно затихает, словно между брюнеткой и окружающим миром начинает появляться невидимая завеса. Голоса, яркий смех, шум ветра и даже недовольное ворчание старушки поблизости — все словно перемещается по ту сторону стекла, становясь все более отдаленным и искаженным с каждым шагом. Подойдя к домофонной двери подъезда, девушка осматривает знакомый двор метр за метром: её не отпускает чувство, словно она тут никогда не была. На прожатые клавиши родительской квартиры, система отвечает лишь трелью вызова, а прохладная дверная ручка словно вторит о том, что Агнес тут не ждут.

Затхлый сквозняк обдал лицо склонившейся над своей сумкой девушки. Та, найдя ключи, подняла голову и очутилась в темноте. Перед ней возникла вместительная парадная — широкая, с высокими окнами, не пропускающими дневной свет, с зелеными железными ящичками для почты. Позади была все та же холодная домофонная дверь. Списав на свою усталость, Агнес подумала, что не услышала, как ей открыли, и пошла вперед по ступеням — в сторону лифта. Влажный подъездный воздух встретил ее. Брюнетка ощущала, как тот заполнял все естество, проникая во внутренние органы, обволакивая глаза и дыхательные пути, как теплая вода.

Двери лифта открылись, мгновенно отзываясь на отжатую кнопку на стене. Войдя в кабину под свет желтой старой лампочки, девушка нажала на клавишу этажа, и двери со скрипом медленно закрылись за ее спиной. Лифт дрогнул, свет погас.

Не поддаваясь панике, Агнес начала руками изучать темноту. На секунду ей показалось, что пространство становилось меньше, сжималось словно кто-то сдвигал стены. Лампочка зажглась грязно-бордовым свечением, кабина вновь дрогнула. Движение прекратилось. Нажалась кнопка. Сомнительно длинная, для пятого этажа, поездка со скрипом продолжилась, а двери лифта начали двигаться, постепенно прижимая девушку к задней стенке, которая старалась сохранить себе жизнь, упираясь руками и ногами.

Когда пространства оставалось разве что выпрямиться и дышать, аппарат остановился и открыл двери. В темноте коридора эхом отозвался номер этажа. Не сомневаясь, что в кабине опасней, Барроу шагнула во мрак.

Тишина оглушала. Оцепенение овладело телом. Прислушиваясь к собственному сердцу, девушка замерла. Ее встретило чужое дыхание. Громкий тяжелый вздох раздался из ниоткуда, поразил сознание, вызывая мурашки на коже. Страх начинал перегоняться вместе с кровью. Нужно идти. Нужно двигаться хоть куда-нибудь. Как по требованию в конце коридора зажглась красная лампа, прокладывая путь. Шаги мягких кроссовок поглощались пространством, нет ни единого звука, вакуум чувств.

За красным светом оказался поворот налево. Там, в тускло освещенном старыми свечами коридоре, Агнес встречал ликорис — "цветок смерти". Большой куст вызывал очарование богатыми соцветиями. Искусственно синий цвет лепестков приковывал внимание. Аромат пленял сознание, растение вызывало желание коснуться его. Нужно идти. Нужно идти. Нужно идти.

Еще один поворот. Направо. Такой же тусклый коридор. Такие же горшки с цветами. Но уже с белыми, с желтыми, с красными. Теряя самообладание и понимание зачем идти дальше, Барроу решила развернуться, дойти до первого цветка и вернуться в лифт. План прост, но оказался абсолютно невозможным. За поворотом оказался коридор, а там еще один. Появлялись новые двери, новые заколоченные окна, но никакой возможности найти дорогу обратно.

Дыхание вновь настигло Агнес. Влажное, едкое, оно словно облизывало ее. Поддавшись панике, девушка побежала. Повороты сменялись поворотами, номера дверей не поддавались никакой логике, коридоры душили своими пыльно-желтыми стенами. Крича от отчаяния, Барроу дергала ручки, долбила в безмолвные тела дверей, разбивала стекла во внутренних окнах. Обуздавший ее страх перерос в неконтролируемую агрессию, и дверь поддалась.

Девушку встретила прохлада летнего подъезда. Высокие витражные окна озаряли пространство радужным отблеском, пропуская сквозь себя солнечные лучи. Открытой двери позади уже не было. Как и любого другого выхода. Помещение состояло только из лестницы, идущей вдоль стены. Агнес подошла поближе перилам. Миллионы балясин сменяли друг друга в танце, поднимаясь и спускаясь по винтовому квадрату. Голова закружилась, или это лестница двигалась, медленно проворачиваясь вокруг своей оси, как огромный механизм. Девушка вцепилась в холодный поручень, чувствуя, как металл вибрирует под ладонями. За спиной, в полушаге, воздух сгустился. Она не слышала шагов. Дыхание, влажное и едкое, теперь совсем близко, у самого затылка. Инстинкт умолял обернуться, защищаться, страх обуял сознание неподвижностью.

Что-то мягко, почти нежно легло ей между лопаток. Легкое, как ладонь.

Перила выскользнули из пальцев.

Мир накренился. Балясины понеслись навстречу: вверх, вниз, уже неважно.

Летний двор встретил её тишиной. Ни бабушек, ни детей, ни кота на тёплом капоте. Только трава, еле слышно шуршащая под голубым, равнодушным небом.

Где-то на пятом этаже медленно закрылись двери лифта.

Темнота разбежалась, словно кто-то вкрутил обратно старую лампочку. Запыленный свет озарил сознание.

Девушка висела в собственной голове, как марионетка, подвешенная за нити, которых не видно. Стойка, прямая спина, безвольные расслабленные руки вдоль тела — всё это существовало отдельно от неё, чужое, выставленное кем-то на нужную позицию. Она попробовала шевельнуть пальцем и не нашла пальца. Попробовала вдохнуть и не нашла лёгкие. Сердце тоже, казалось, не билось.

А потом чувства начали возвращаться рывками, будто кто-то включал в ней участки, медленно, неохотно, с помехами. Твердость холодного пола встретила вес Агнес подошвами кроссовок. Тяжесть налилась в бёдрах, в коленях. Спина затекла, будто она долго стояла в одном положении. Плечи, шея, и только тогда пришла боль. Сначала тонкой ниткой по позвоночнику, от затылка до копчика, а после разлилась по рёбрам, по бокам, по животу. Острая, тупая, тянущая, вся сразу, вперемешку, будто тело вспоминало, что с ним случилось, и мстило за забытьё.

Агнес задохнулась. Горло сжалось, и из него вырвался крик: короткий, рваный, как кашель. Боль была настоящей. Такой настоящей, что на секунду ей показалось: падение не закончилось. Она всё ещё летит, всё ещё бьётся о ступени, всё ещё чувствует, как ломается что-то внутри. Каждая клетка ныла так, словно и вправду прошла через падение и выжила вопреки всему. Барроу вцепилась пальцами в собственные предплечья.

Тело. Оно болело, оно весило, оно держало её на ногах — это было первым доказательством, что она ещё что-то из себя представляет.

Перед ней была дверь.

Обычная, деревянная, крашеная в грязно-бежевый, с потёртой ручкой. Такие двери бывают в старых поликлиниках, в школьных библиотеках, в архивных подвалах. На уровне глаз маленькая табличка без намека на какой-либо номер. Агнес протянула руку и коснулась пальцами дерева. Ощущение шершавой прохладной поверхности вернуло её в реальность. По крайней мере в ту, в которой она сейчас находилась.

Позади девушки не было ничего: обернувшись, взгляду не за что было зацепиться. Не было ни темноты, ни коридора, ни даже двора с котом на капоте. Просто ничего — не серая муть, а полное отсутствие всего, что можно было бы назвать пространством. Глаза не находили опоры и сползали обратно на дверь. Дверь была единственным, что имело смысл.

За дверью оказался длинный и узкий коридор с низким потолком. Стены цвета старой бумаги, местами облупившиеся, с тёмными полосами на уровне плеча, как будто сотни людей шли здесь, ведя ладонью по штукатурке. На потолке висели секционные лампы, гудящие и стрекочущие, как цикады. Их поочердное мигание оживляло коридор, пространство будто дышало: одна вспыхивала, другая гасла, третья начинала дрожать. Длинная кишка света и тени уходила вдаль и терялась в жёлтом мареве.

Агнес шагнула внутрь, и лампы отозвались, встречая незваную гостью: ближайшая к ней стрекотнула громче, мигнула, но не погасла. Воздух, пропитанный историей, обволакивал со всех сторон. Парфюм пыли, старых архивов и разбившихся ампул. И ни единого звука, кроме говора старых ламп. Девушка боялась что-либо сказать, бросить в помещение хоть какое-то слово, обозначить себя, чтобы не нарушить встречавшие её устои.

Но что, если в этом мире не существует больше никого, кроме нее?

Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, до потолка забитые книгами. Вперемешку с книгами на полках стояли картонные папки с завязками, штативы для капельниц, стеклянные банки с мутной жидкостью. Полки и книги были подписаны от руки: таблички, наклейки, обрывки бумаги.

Стрелка внутреннего компаса дернулась, заставляя Агнес двигаться вперед. Ее присутствие выдавали только следы на пыльном полу, звук шагов терялся в новом пространстве, стрекот лампы и шелест собственного дыхания глохли в пыльном воздухе. По обе стороны тянулись закрытые двери без ручек. До безобразия одинаковые в своей шершавости каждая из них, по-видимому, скрывала за собой либо очередную пустоту, либо ворох новых бумаг. Только одна в веренице длинных отказов внезапно поддалась. Агнес толкнула её плечом еще раз, дверь открылась с оглушающе громким скрипом. За дверью таилась комната без окон, заставленная стеллажами до потолка. Ни единого следа чьего-либо присутствия, только пыль и запах старой бумаги. Девушка стала неосознанно свыкаться со своим одиноким существованием.

Она шла дальше, считая лампы. Седьмая мигнула особенно яростно и погасла совсем, потом вспыхнула снова — и в её коротком свете Агнес увидела его.

Он сидел на полу.

Прислонился спиной к стене, вытянув одну ногу и поджав другую, и читал книгу. Настоящую, твёрдую, с тёмным корешком, лампы стрекотали над ним, тени скользили по лицу, но он не поднимал глаз. Темная замшевая куртка цвета полночной травы, синие мятые джинсы, кроссовки с развязанными шнурками. Настоящее лицо, с морщинкой между бровей, с тенью от лампы на щеке.

Агнес остановилась в трёх шагах от него.

Он не поднял головы. Переворачивал страницы не спеша, будто сидел не в кишке мигающего коридора, а в читальном зале городской библиотеки в четверг после обеда. Стрекот лампы над ним шёл ровно, как метроном.

Она ждала. Он читал.

— Стоять там неудобно, — сказал он, не поднимая головы. — Я проверял.

Голос был негромкий, ровный, приглушенно раскатистый. Он мягко рассек спертый воздух, нарушая саму суть этого места.

Он поднял голову в ответ на молчание Агнес.

Глаза у него были голубые. Не просто голубые — светлые, почти прозрачные, как вода в мелком озере, и в этой голубизне, ближе к зрачку, рассыпались золотые вкраплины. Мелкие, как искры, как пыль в солнечном луче. Она никогда таких не видела.

Он посмотрел на неё без интереса, без настороженности, как смотрят на вошедшего в комнату, где уже давно сидят.

— Сядь, — сказал он. — Не изображай из себя очередную дверь.

Агнес сделала шаг. Потом второй. Затем опустилась на пол — не рядом, но и не так далеко, чтобы тень от стеллажа падала на лицо. Привалилась спиной к стене. Стена оказалась холодной и пыльной, с шершавой полосой на уровне лопаток. Девушка поморщилась, но не встала, по ногам разлилась теперь уже приятная усталость.

Парень вернулся к книге.

Они сидели так долго. Стрекот лампы, шелест страниц, её собственное дыхание — всё, из чего состоял этот мир. Агнес разглядывала молодого человека краем глаза. Короткая стрижка, но челка ниспадала на глаза, пальцы, которые держали книгу так, как держат её люди, читавшие много и часто.

— Ты не спросишь, что я здесь делаю, — сказала она наконец, просто чтобы нарушить тишину.

— А ты знаешь?

— Нет.

— Тогда что спрашивать.

Он перевернул страницу. Агнес сжала пальцы в кулаки от того, что не знала, куда девать руки.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ник.

— Ник, — повторила девушка. Имя осело в ней, знакомое и чужое одновременно. — А меня Агнес.

Он кивнул. Не удивился, не оживился, а просто принял к сведению, как принимают погоду за окном.

— Хорошо, что помнишь, — сказал он. — Значит, ты новенькая среди нас.

— А почему не должна?

— Воспоминания здесь стираются, — Ник пожал плечами. — Многие быстро забывают детали своей жизни, например, что ели в последний раз, свое имя и даже как выглядят.

Агнес поёжилась. Она помнила вкус свежесваренного кофе и простенький бутерброд, съеденный стоя, у окна. Вспомнила, что собиралась заехать к родителям, но не заехала.

— Я помню, — сказала она.

— Хорошо, — повторил Ник. — Значит, ты пока ещё Агнес. А не сломанная блуждающая душа.

— А ты? Ты кто?

Молодой человек оторвал глаза от книги не сразу, будто взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор. Посмотрел на неё ровно, без улыбки.

— Ник, — сказал он. — Просто Ник. И это всё, что я о себе помню точно.

— Не может быть.

— Может, — парень вернулся к чтению. — Ты просто недолго здесь.

Агнес хотела спросить, сколько именно «недолго», но поняла, что не получит ответа. Лампа над ними удручённо стрекотнула, но не погасла. Коридор дышал своим жёлтым светом, и в этом свете было что-то почти уютное.

— Что ты читаешь?

Ник на секунду замер. Потом поднял книгу обложкой к ней. Корешок потёртый, название почти стёрлось.

— Не знаю, — сказал он. — Я её открываю, читаю страницу, закрываю, открываю снова. Слова всё время разные.

— Как это — разные?

— А вот так, — он пожал плечами. — Ты тоже скоро заметишь. Здесь всё немножко не то, чем кажется.

Агнес посмотрела на полки вдоль стены. Книги стояли плотно, корешок к корешку, но некоторые были вставлены перевёрнутыми, некоторые — страницами наружу, как веер. Между книгами торчали папки, банки, какая-то проволока. На полу под стеллажом лежала забытая кем-то перчатка: одна, левая, с дыркой на большом пальце.

— Тут кто-то был, — сказала Агнес.

— Тут многие были.

— И где они?

Ник не ответил. Он смотрел в книгу, но глаза его не двигались по строчкам. Агнес поняла, что он не читает, а просто держит книгу, чтобы руки были заняты.

— Ты голодная? — спросил он вдруг.

Агнес прислушалась к себе. Странно, но нет ни голода, ни жажды. Только тяжелая усталость давила на сознание, слова давались с трудом, осознание происходящего — тем более.

— Нет, — сказала она. — Хотя должна бы. Я, кажется, целый день ничего не ела.

— И не будешь. Здесь не хочется.

— Совсем?

— Совсем, — Ник закрыл книгу, положил её на пол рядом с собой. — Я сначала думал, что это от стресса организм переключился на какой-то особый режим энергосбережения. Но потом понял, что это место так влияет на меня. Я словно законсервирован.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь нет голода и жажды. Воздух кажется таким тяжелым и теплым, но я сижу тут в теплой куртке и мне не жарко. Холод стал привычным ощущением, настолько привычным, что я даже не могу сказать холодно ли здесь в действительности. Я даже не могу сказать, стучит ли мое сердце и двигаются ли легкие. Тело как будто… — он поискал слово, не нашёл, повёл рукой, — как будто отключилось. Первое время постоянно хотелось спать. Сейчас — это больше способ скоротать время нежели потребность.

Агнес обхватила себя за плечи. Ледяные пальцы чувствовались сквозь ткань ее рубашки.

— Мне холодно, — спросила она.

— Потому что ты недавно. — Он посмотрел на её руки, на то, как она растирает и массирует свои кисти. — Первое время все мёрзнут, вскоре перестанешь ощущать. А вообще, мороз и холод сопровождают Её, а я так понимаю, ты уже с ней встретилась. Я тоже через это прошел.

— И тебя это не пугает?

Ник помолчал. Лампа над ними горела ровно и без дрожи, она подслушивала, но не отвечала.

— Пугает, — сказал он. — Но не так, как раньше.

— А как раньше?

— Раньше я бился в каждую дверь, я хотел найти ответы, выбраться отсюда, сбежать. Я проходил через свои кошмары раз за разом, не понимая к чему все ведет, — он снова взял книгу, но не открыл. — А теперь я здесь: провожу время в пыльном забытие, и жду.

— Чего?

— Не знаю, наивно полагаю, что все само исправится, — Он улыбнулся впервые. Улыбка вышла кривая, усталая, но настоящая. — Может, тебя.

Агнес фыркнула. Холодные пальцы сами собой потянулись к его куртке — ближе к теплу. Она не заметила, как придвинулась. Не заметила, как её плечо оказалось у его плеча. Ник не двинулся. Он просто чуть приподнял руку (приглашая, без слов), и Агнес привалилась к нему под куртку боком, как приваливаются к печке в холодном доме, подтянув к себе ноги.

Он был тёплый.

Не горячий, не обжигающий, просто по-живому теплый. Агнес положила голову ему на плечо, поджав ледяные руки друг к другу на его теплой груди, и от этого прикосновения девушку пробрала дрожь. Её руки были как у мертвеца, от него же исходило тепло как от человека, который только что вернулся с прогулки под летним зноем.

— Греешься, — Ник не отстранился. Наоборот, накрыл её руки своей большой, сухой, спокойной ладонью.

— Можно?

— Можно.

Она закрыла глаза. Стрекот лампы стал тише, дальше, будто уходил куда-то вниз, под пол. Агнес чувствовала, как его ровное, глубокое дыхание шевелит волосы у неё на виске. Она не помнила, когда в последний раз слышала, как дышит кто-то живой.

— Ник, — позвала она.

— Да?

— Как ты думаешь, что с нами случилось? — Она не открывала глаз. — Ты помнишь что-нибудь?

— Отрывками, — его голос слышался через грудь, глухо, как через стену. — Я помню, что куда-то ехал. Темноту пронизывала сильная боль, а потом я очнулся уже в пустоте.

Агнес промолчала. Её собственные воспоминания были такими же обрывками, клочками, без начала и конца.

— Я не помню, что со мной случилось до того, как я попала сюда, — сказала она тихо. — Здесь меня столкнули с лестницы.

— А я, наверное, разбился, — Ник сказал это спокойно, без надрыва. Это был давно принятый им факт. — Или утонул, или ещё что-нибудь. Я всё-таки думаю, что я умер.

— И ты не хочешь узнать?

— Хочу. Но не знаю как, — он медленно погладил её пальцы. Это ничего не означало кроме того, что им обоим было до необходимости приятно ощущать присутствие настоящего человека рядом. — Здесь не у кого спросить. Здесь вообще никого нет, кроме тех, кто так же, как мы, ничего не помнит.

Агнес открыла глаза. Коридор всё ещё тянулся в обе стороны — жёлтый, пыльный, бесконечный. Лампы стрекотали. Где-то далеко, за поворотом, мигнула и погасла одна.

— А если мы действительно умерли? — спросила она.

Ник не ответил сразу. Она почувствовала, как его грудь поднялась и опустилась, сопровождаемая глубоким тяжелым выдохом.

— Может быть, — сказал он.

Агнес задумалась. Все эмоции смешались в одну непонятную цепочку событий, стали неотличимыми друг от друга и из-за этого казались неправильно плоскими. События предыдущей жизни показались ей далёкими, плоскими, как фотография в чужом альбоме. Девушка снова прикрыла глаза. Его тепло растекалось по ней медленно, как горячий чай, и она чувствовала, что проваливается — вниз, в мягкое, в тёмное, но не страшное. Усталость навалилась разом, как одеяло.

— Я, кажется, сейчас усну, — пробормотала она.

— Спи.

— Ты сказал, сна здесь нет.

— Ты не увидишь снов — ярких, цветных, насыщенных как киноленты, — его голос шёл откуда-то издалека, глухо, убаюкивающе. — Тебе нужно восстанавливаться, это не более, чем процесс регенерации твоей души. Так устроен этот мир.

Сон был тёплый и пустой. Без снов, без картинок, без лиц. Только ровное дыхание рядом и стрекот лампы где-то на самом дне слуха. Агнес провалилась в него, как в воду, и вода была мягкая, и в ней было хорошо. Но постепенно в сознание стал проникать стальной холод, мелкими иголками отравляя атмосферу. Мороз тонкими пальцами коснулся щеки, пробежался дрожью по шее, спустился вдоль позвоночника по спине. Агнес заворочалась, не понимая, что её разбудило. Влажное, едкое, близкое дыхание настигло её, девушка ощущала нутром как приближение грозы, как чужой взгляд в спину.

Она открыла глаза.

Ник сидел рядом, всё так же, прислонившись к стене. Голова Агнес лежала у него на коленях, а его теплая, тяжёлая рука лежала у неё на волосах. Он смотрел прямо перед собой — туда, где только что мигала лампа. В последний раз свет проскрипел, издавая предсмертный вздох, и больше не зажегся.

Агнес села слишком резко, и мир поплыл спросонья: стены исказили свой угол, узор на полу спутался. Ник придержал её за плечо.

— Тише, — сказал он. — Не торопись.

— Что это было? — Она не отводила взгляд от противоположной стороны коридора. Холод окутывал их отовсюду, опоясывал, исходил из-под пола, сочился из-за дверей, спускался из каждой трещины в потолке. Лампы вдалеке гасли одна за другой — методично, как по команде. Жёлтый свет уходил из коридора, ячейка за ячейкой, и на его месте оставалась всепоглощающая темнота.

— Она вернулась, — сказал Ник.

— Кто?

— Тьма, — он смотрел вглубь коридора без паники, но лицо у него было другое — напряжённое, собранное. — Она всегда рядом, всегда голодная.

Агнес вцепилась в его руку.

— О чем ты? Что это вообще такое?

Ник помолчал. Его взгляд метался по лицу девушки, тишина становилась более гнетущей, чем обычно. Он подтянул девушку ближе к себе. Говорил тихо, почти шёпотом, и слова падали в надвигающуюся темноту, как камни в воду.

— Я расскажу тебе то, что знаю и понимаю сам. То, что я узнал от других, более опытных, от тех, кто спас меня самого. Это место.. — он запнулся, поискал слово, — не является чем-то конкретным. Его нет картах, отсюда не выйти, сколько бы раз ты не перемещалась. Я вообще не уверен, что оно существует относительно всей «настоящей» реальности, как и мы с тобой. Это ловушка, или гнездо. Сюда попадают те, кто не дошёл, кто застрял на полпути. Никто не знает точно, как это работает. Во многих культурах и религиях есть такое понятие как лимбо. Это особая локация, предшествующая всем, когда-либо созданным мирам, отождествляющим переход жизни и смерти. В каком-то смысле этопромежуточное, неопределённое состояние забвения.По какой-то причине, если мы действительно уже мертвы, то наши души почему-то очутились здесь, понимаешь?

— Насколько это возможно, думаю, что да. Но причем здесь это существо?

— Это Тьма. Она местная хозяйка поместья, рыцарь забвения, страж душ. Мы находимся в ее владениях, и мы обречены на вечные скитания в качестве подножного корма. Она питается человеческими душами, вытягивает их из сосуда-носителя буквально.

— Вытягивает?

— Через эмоции, — Ник сжал её пальцы. — Тьма блуждает по своему миру. Она слепа, но это не мешает ей охотиться. Чтобы поддерживать завесу, ей необходимы силы. Прикоснуться к человеческой душе можно только в момент ее истинного проявления. Для этого нужна сильная, яркая эмоциональная искра, когда отдаёшься чувству целиком. Человека наполняет множество чувств, от наивысшего счастья до всепоглощающего страха смерти. Тьма создает иллюзии, нагнетает твои эмоции. Но так как человек по натуре своей сам не знает, что ему нужно для счастья, то она загоняет нас в ловушки из животного страха.

— Я блуждала по коридорам дома, где провела детство. За мной по пятам шло уродливое чудовище, которое убило меня. Я ведь уже умерла, почему она снова пришла?

— Смерть души может быть многократной. Ты будешь умирать до тех пор, пока твоя душа остается с тобой. Смерть — это конец одного цикла. Таких циклов может быть и два, и три, и десять. Все зависит от человека. И чем ближе к истощению, тем меньше человечности в нем остается. Ты медленно сходишь с ума, твоя память истирается. Я прошел через четыре, поэтому помню только мелкие обрывки своей личности и свое имя. Кто знает, может быть следующий станет моим последним. И тогда Она придет за мной лично.

— Лично?

— Да. Она материализуется в самое ужасающее для тебя существо. Со стороны это выглядит, словно человека разрывают на куски невидимые силы. Она съедает тебя как кусок самого сочного мяса.

Агнес замолчала. Ее взгляд потупился в пол. Только что открытая картина мира тяжело укладывалась в голове из-за невозможности происходящего. Хотя, казалось бы, она сама прошла через один такой цикл.

— Если ты уже видел подобное, то как ты смог уйти от нее? — Вопросы не заканчивались.

— Да, видел. Мы для нее словно эти лампочки, — парень поднял глаза к потолку. — Они гаснут в ее присутствии, она их «высасывает». Но если лампочка изначально не горит, то и выключать нечего, понимаешь? Тебе нужно стараться держать себя в руках, держать свои эмоции под контролем вне зависимости от того, что происходит вокруг.

Последняя лампа мигнула. Агнес смотрела на неё — на единственную жёлтую точку в наступающей темноте — и чувствовала, как холод подбирается к лицу.

— Что нам делать? — прошептала она.

— Успокоиться, — сказал Ник. — Тебе нужно позволить ей пройти сквозь тебя. И ты перенесешься с ней дальше. Будешь путешествовать, может когда-нибудь найдешь выход.

— Это сложно.

— Знаю, в первый раз всегда сложно. Но кто знает, какой раз будет последним для тебя?

Лампа погасла.

Тьма сомкнулась вокруг них мгновенно, но не сразу набросилась — обняла, как вода обнимает утопающего. Агнес вдохнула и почувствовала, как влажный, едкий воздух заливается в лёгкие, заполняет всё тело, до самых кончиков пальцев. Дыхание было везде — у затылка, у лопаток, в ушах. Оно не касалось её. Оно ждало.

— Ник, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Я здесь.

Он всё ещё держал её за руку. Тёплый, живой, настоящий. В темноте его ладонь была единственным, что имело вес.

— Мы должны отпустить друг друга, — сказал он.

— Что?

Пальцы начали расцепляться. Медленно, по одному, как отрывают от себя что-то живое. Агнес чувствовала каждую его фалангу, каждый сантиметр, который уходил из её ладони. Ник отходил (она не видела, но знала, что он отходит) вперёд, в темноту, к тому краю пространства, которого не было.

— Мы ещё встретимся? — спросила она.

— Я уверен.

Он ещё держал её за кончики пальцев. Один. Остался последний.

— Ник, — в тишину выдохнула девушка.

Пальцы расцепились.

Ник исчез: не шагнул, не растаял, а просто пропал, как гаснет лампа. Агнес осталась одна в темноте и с ощущением, что у неё что-то отняли.

Тьма обняла её. Влажно, едко, со всех сторон сразу. Она не рвала, не сжимала, не жрала — она просто была. Огромная, голодная, любопытная. Она обнюхивала Агнес, как зверь обнюхивает незнакомый запах, и ждала, когда та дрогнет.

Агнес закрыла глаза. Ей было страшно до тошноты, до дрожи в коленях. Но она крутила в мыслях наставление ее новой надежды с мягко раскатистым голосом.

Она медленно выдохнула. Позволила страху течь сквозь себя — не внутрь, а мимо, как вода сквозь пальцы. Тьма облизывала ее ноги холодным мерзким дыханием, щекотала ее руки, сковывала грудь, подступала к горлу, выжимала весь воздух. А затем просто отпустила. И Агнес почувствовала, что падает — не вниз, а куда-то в сторону, в темноту, в никуда, в следующее пространство, в следующий коридор, в следующий кусок этого бесконечного пути.