По ту сторону темноты (гет)

Длинную серую панельку обнимает голубое небо. Трава на лужайках еле слышно шуршит, отвечая на перешептывания деревьев, чьи листья подгоняет ветер. Лавочки вдоль подъездов заняты бабушками, обсуждающими планы на прошедшую жизнь. Им вторит детский говор и заливистый смех, напоминая о том, что уже упущено. Сверкая в летних лучах, нагреваются припаркованные машины. На крыше одной из них вальяжно развалился длинный пушистый кот, подставляя свое упитанное тело солнечным ваннам. То же солнце жадно облизывает светлую кожу девушки. Агнес пора вернуться домой.

Огибая старый шлагбаум, она медленно входит во двор. Оркестр местной жизни постепенно затихает, словно между брюнеткой и окружающим миром начинает появляться невидимая завеса. Голоса, яркий смех, шум ветра и даже недовольное ворчание старушки поблизости — все словно перемещается по ту сторону стекла, становясь все более отдаленным и искаженным с каждым шагом. Подойдя к домофонной двери подъезда, девушка осматривает знакомый двор метр за метром: её не отпускает чувство, словно она тут никогда не была. На прожатые клавиши родительской квартиры, система отвечает лишь трелью вызова, а прохладная дверная ручка словно вторит о том, что Агнес тут не ждут.

Затхлый сквозняк обдал лицо склонившейся над своей сумкой девушки. Та, найдя ключи, подняла голову и очутилась в темноте. Перед ней возникла вместительная парадная — широкая, с высокими окнами, не пропускающими дневной свет, с зелеными железными ящичками для почты. Позади была все та же холодная домофонная дверь. Списав на свою усталость, Агнес подумала, что не услышала, как ей открыли, и пошла вперед по ступеням — в сторону лифта. Влажный подъездный воздух встретил ее. Брюнетка ощущала, как тот заполнял все естество, проникая во внутренние органы, обволакивая глаза и дыхательные пути, как теплая вода.

Двери лифта открылись, мгновенно отзываясь на отжатую кнопку на стене. Войдя в кабину под свет желтой старой лампочки, девушка нажала на клавишу этажа, и двери со скрипом медленно закрылись за ее спиной. Лифт дрогнул, свет погас.

Не поддаваясь панике, Агнес начала руками изучать темноту. На секунду ей показалось, что пространство становилось меньше, сжималось словно кто-то сдвигал стены. Лампочка зажглась грязно-бордовым свечением, кабина вновь дрогнула. Движение прекратилось. Нажалась кнопка. Сомнительно длинная, для пятого этажа, поездка со скрипом продолжилась, а двери лифта начали двигаться, постепенно прижимая девушку, которая старалась сохранить себе жизнь, упираясь руками и ногами, к задней стенке.

Когда пространства оставалось разве что выпрямиться и дышать, аппарат остановился и открыл двери. В темноте коридора эхом отозвался номер этажа. Не сомневаясь, что в кабине опасней, Барроу шагнула во мрак.

Тишина оглушала. Оцепенение овладело телом. Прислушиваясь к собственному сердцу, девушка замерла. Ее встретило чужое дыхание. Громкий тяжелый вздох раздался из ниоткуда, поразил сознание, вызывая мурашки на коже. Страх начинал перегоняться вместе с кровью. Нужно идти. Нужно двигаться хоть куда-нибудь. Как по требованию в конце коридора зажглась красная лампа, прокладывая путь. Шаги мягких кроссовок поглощались пространством, нет ни единого звука, вакуум чувств.

За красным светом оказался поворот налево. Там, в тускло освещенном старыми свечами коридоре, Агнес встречал ликорис — "цветок смерти". Большой куст вызывал очарование богатыми соцветиями. Искусственно синий цвет лепестков приковывал внимание. Аромат пленял сознание, растение вызывало желание коснуться его. Нужно идти. Нужно идти. Нужно идти.

Еще один поворот. Направо. Такой же тусклый коридор. Такие же горшки с цветами. Но уже с белыми, с желтыми, с красными. Теряя самообладание и понимание зачем идти дальше, Барроу решила развернуться, дойти до первого цветка и вернуться в лифт. План прост, но оказался абсолютно невозможным. За поворотом оказался коридор, а там еще один. Появлялись новые двери, новые заколоченные окна, но никакой возможности найти дорогу обратно.

Дыхание вновь настигло Агнес. Влажное, едкое, оно словно облизывало ее. Поддавшись панике, девушка побежала. Повороты сменялись поворотами, номера дверей не поддавались никакой логике, коридоры душили своими пыльно-желтыми стенами. Крича от отчаяния, Барроу дергала ручки, долбила в безмолвные тела дверей, разбивала стекла во внутренних окнах. Обуздавший ее страх перерос в неконтролируемую агрессию, и дверь поддалась.

Девушку встретила прохлада летнего подъезда. Высокие витражные окна озаряли пространство радужным отблеском, пропуская сквозь себя солнечные лучи. Открытой двери позади уже не было. Как и любого другого выхода. Помещение состояло только из лестницы, идущей вдоль стены. Агнес подошла поближе перилам. Миллионы балясин сменяли друг друга в танце, поднимаясь и спускаясь по винтовому квадрату. Голова закружилась, или это лестница двигалась, медленно проворачиваясь вокруг своей оси, как огромный механизм. Девушка вцепилась в холодный поручень, чувствуя, как металл вибрирует под ладонями. За спиной, в полушаге, воздух сгустился. Она не слышала шагов. Дыхание, влажное и едкое, теперь совсем близко, у самого затылка. Инстинкт умолял обернуться, защищаться, страх обуял сознание неподвижностью.

Что-то мягко, почти нежно легло ей между лопаток. Легкое, как ладонь.

Перила выскользнули из пальцев.

Мир накренился. Балясины понеслись навстречу: вверх, вниз, уже неважно.

Летний двор встретил её тишиной. Ни бабушек, ни детей, ни кота на тёплом капоте. Только трава, еле слышно шуршащая под голубым, равнодушным небом.

Где-то на пятом этаже медленно закрылись двери лифта.

Темнота разбежалась, словно кто-то вкрутил обратно старую лампочку. Запыленный свет озарил сознание.

Девушка висела в собственной голове, как марионетка, подвешенная за нити, которых не видно. Стойка, прямая спина, безвольные расслабленные руки вдоль тела — всё это существовало отдельно от неё, чужое, выставленное кем-то на нужную позицию. Она попробовала шевельнуть пальцем и не нашла пальца. Попробовала вдохнуть и не нашла лёгкие. Сердце тоже, казалось, не билось.

А потом чувства начали возвращаться рывками, будто кто-то включал в ней участки, медленно, неохотно, с помехами. Твердость холодного пола встретила вес Агнес подошвами кроссовок. Тяжесть налилась в бёдрах, в коленях. Спина затекла, будто она долго стояла в одном положении. Плечи, шея, и только тогда пришла боль. Сначала тонкой ниткой по позвоночнику, от затылка до копчика, а после разлилась по рёбрам, по бокам, по животу. Острая, тупая, тянущая, вся сразу, вперемешку, будто тело вспоминало, что с ним случилось, и мстило за забытьё.

Агнес задохнулась. Горло сжалось, и из него вырвался крик: короткий, рваный, как кашель. Боль была настоящей. Такой настоящей, что на секунду ей показалось: падение не закончилось. Она всё ещё летит, всё ещё бьётся о ступени, всё ещё чувствует, как ломается что-то внутри. Каждая клетка ныла так, словно и вправду прошла через падение и выжила вопреки всему. Барроу вцепилась пальцами в собственные предплечья.

Тело. Оно болело, оно весило, оно держало её на ногах — это было первым доказательством, что она ещё что-то из себя представляет.

Перед ней была дверь.

Обычная, деревянная, крашеная в грязно-бежевый, с потёртой ручкой. Такие двери бывают в старых поликлиниках, в школьных библиотеках, в архивных подвалах. На уровне глаз маленькая табличка без намека на какой-либо номер. Агнес протянула руку и коснулась пальцами дерева. Ощущение шершавой прохладной поверхности вернуло её в реальность. По крайней мере в ту, в которой она сейчас находилась.

Позади девушки не было ничего: обернувшись, взгляду не за что было зацепиться. Не было ни темноты, ни коридора, ни даже двора с котом на капоте. Просто ничего — не серая муть, а полное отсутствие всего, что можно было бы назвать пространством. Глаза не находили опоры и сползали обратно на дверь. Дверь была единственным, что имело смысл.

За дверью оказался длинный и узкий коридор с низким потолком. Стены цвета старой бумаги, местами облупившиеся, с тёмными полосами на уровне плеча, как будто сотни людей шли здесь, ведя ладонью по штукатурке. На потолке висели секционные лампы, гудящие и стрекочущие, как цикады. Их поочердное мигание оживляло коридор, пространство будто дышало: одна вспыхивала, другая гасла, третья начинала дрожать. Длинная кишка света и тени уходила вдаль и терялась в жёлтом мареве.

Агнес шагнула внутрь, и лампы отозвались, встречая незваную гостью: ближайшая к ней стрекотнула громче, мигнула, но не погасла. Воздух, пропитанный историей, обволакивал со всех сторон. Парфюм пыли, старых архивов и разбившихся ампул. И ни единого звука, кроме говора старых ламп. Девушка боялась что-либо сказать, бросить в помещение хоть какое-то слово, обозначить себя, чтобы не нарушить встречавшие её устои.

Но что, если в этом мире не существует больше никого, кроме нее?

Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, до потолка забитые книгами. Вперемешку с книгами на полках стояли картонные папки с завязками, штативы для капельниц, стеклянные банки с мутной жидкостью. Полки и книги были подписаны от руки: таблички, наклейки, обрывки бумаги.

Стрелка внутреннего компаса дернулась, заставляя Агнес двигаться вперед. Ее присутствие выдавали только следы на пыльном полу, звук шагов терялся в новом пространстве, стрекот лампы и шелест собственного дыхания глохли в пыльном воздухе. По обе стороны тянулись закрытые двери без ручек. До безобразия одинаковые в своей шершавости каждая из них, по-видимому, скрывала за собой либо очередную пустоту, либо ворох новых бумаг. Только одна в веренице длинных отказов внезапно поддалась. Агнес толкнула её плечом еще раз, дверь открылась с оглушающе громким скрипом. За дверью таилась комната без окон, заставленная стеллажами до потолка. Ни единого следа чьего-либо присутствия, только пыль и запах старой бумаги. Девушка стала неосознанно свыкаться со своим одиноким существованием.

Она шла дальше, считая лампы. Седьмая мигнула особенно яростно и погасла совсем, потом вспыхнула снова — и в её коротком свете Агнес увидела его.

Он сидел на полу.

Прислонился спиной к стене, вытянув одну ногу и поджав другую, и читал книгу. Настоящую, твёрдую, с тёмным корешком, лампы стрекотали над ним, тени скользили по лицу, но он не поднимал глаз. Темная замшевая куртка цвета полночной травы, синие мятые джинсы, кроссовки с развязанными шнурками. Настоящее лицо, с морщинкой между бровей, с тенью от лампы на щеке.

Агнес остановилась в трёх шагах от него.

Он не поднял головы. Переворачивал страницы не спеша, будто сидел не в кишке мигающего коридора, а в читальном зале городской библиотеки в четверг после обеда. Стрекот лампы над ним шёл ровно, как метроном.

Она ждала. Он читал.

— Стоять там неудобно, — сказал он, не поднимая головы. — Я проверял.

Голос был негромкий, ровный, приглушенно раскатистый. Он мягко рассек спертый воздух, нарушая саму суть этого места.

Он поднял голову в ответ на молчание Агнес.

Глаза у него были голубые. Не просто голубые — светлые, почти прозрачные, как вода в мелком озере, и в этой голубизне, ближе к зрачку, рассыпались золотые вкраплины. Мелкие, как искры, как пыль в солнечном луче. Она никогда таких не видела.

Он посмотрел на неё без интереса, без настороженности, как смотрят на вошедшего в комнату, где уже давно сидят.

— Сядь, — сказал он. — Не изображай из себя очередную дверь.

Агнес сделала шаг. Потом второй. Затем опустилась на пол — не рядом, но и не так далеко, чтобы тень от стеллажа падала на лицо. Привалилась спиной к стене. Стена оказалась холодной и пыльной, с шершавой полосой на уровне лопаток. Девушка поморщилась, но не встала, по ногам разлилась теперь уже приятная усталость.

Парень вернулся к книге.

Они сидели так долго. Стрекот лампы, шелест страниц, её собственное дыхание — всё, из чего состоял этот мир. Агнес разглядывала молодого человека краем глаза. Короткая стрижка, но челка ниспадала на глаза, пальцы, которые держали книгу так, как держат её люди, читавшие много и часто.

— Ты не спросишь, что я здесь делаю, — сказала она наконец, просто чтобы нарушить тишину.

— А ты знаешь?

— Нет.

— Тогда что спрашивать.

Он перевернул страницу. Агнес сжала пальцы в кулаки от того, что не знала, куда девать руки.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ник.

— Ник, — повторила девушка. Имя осело в ней, знакомое и чужое одновременно. — А меня Агнес.

Он кивнул. Не удивился, не оживился, а просто принял к сведению, как принимают погоду за окном.

— Хорошо, что помнишь, — сказал он. — Значит, ты новенькая среди нас.

— А почему не должна?

— Воспоминания здесь стираются, — Ник пожал плечами. — Многие быстро забывают детали своей жизни, например, что ели в последний раз, свое имя и даже как выглядят.

Агнес поёжилась. Она помнила вкус свежесваренного кофе и простенький бутерброд, съеденный стоя, у окна. Вспомнила, что собиралась заехать к родителям, но не заехала.

— Я помню, — сказала она.

— Хорошо, — повторил Ник. — Значит, ты пока ещё Агнес. А не сломанная блуждающая душа.

— А ты? Ты кто?

Молодой человек оторвал глаза от книги не сразу, будто взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор. Посмотрел на неё ровно, без улыбки.

— Ник, — сказал он. — Просто Ник. И это всё, что я о себе помню точно.

— Не может быть.

— Может, — парень вернулся к чтению. — Ты просто недолго здесь.

Агнес хотела спросить, сколько именно «недолго», но поняла, что не получит ответа. Лампа над ними удручённо стрекотнула, но не погасла. Коридор дышал своим жёлтым светом, и в этом свете было что-то почти уютное.

— Что ты читаешь?

Ник на секунду замер. Потом поднял книгу обложкой к ней. Корешок потёртый, название почти стёрлось.

— Не знаю, — сказал он. — Я её открываю, читаю страницу, закрываю, открываю снова. Слова всё время разные.

— Как это — разные?

— А вот так, — он пожал плечами. — Ты тоже скоро заметишь. Здесь всё немножко не то, чем кажется.

Агнес посмотрела на полки вдоль стены. Книги стояли плотно, корешок к корешку, но некоторые были вставлены перевёрнутыми, некоторые — страницами наружу, как веер. Между книгами торчали папки, банки, какая-то проволока. На полу под стеллажом лежала забытая кем-то перчатка: одна, левая, с дыркой на большом пальце.

— Тут кто-то был, — сказала Агнес.

— Тут многие были.

— И где они?

Ник не ответил. Он смотрел в книгу, но глаза его не двигались по строчкам. Агнес поняла, что он не читает, а просто держит книгу, чтобы руки были заняты.

— Ты голодная? — спросил он вдруг.

Агнес прислушалась к себе. Странно, но нет ни голода, ни жажды. Только тяжелая усталость давила на сознание, слова давались с трудом, осознание происходящего — тем более.

— Нет, — сказала она. — Хотя должна бы. Я, кажется, целый день ничего не ела.

— И не будешь. Здесь не хочется.

— Совсем?

— Совсем, — Ник закрыл книгу, положил её на пол рядом с собой. — Я сначала думал, что это от стресса организм переключился на какой-то особый режим энергосбережения. Но потом понял, что это место так влияет на меня. Я словно законсервирован.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь нет голода и жажды. Воздух кажется таким тяжелым и теплым, но я сижу тут в теплой куртке и мне не жарко. Холод стал привычным ощущением, настолько привычным, что я даже не могу сказать холодно ли здесь в действительности. Я даже не могу сказать, стучит ли мое сердце и двигаются ли легкие. Тело как будто… — он поискал слово, не нашёл, повёл рукой, — как будто отключилось. Первое время постоянно хотелось спать. Сейчас — это больше способ скоротать время нежели потребность.

Агнес обхватила себя за плечи. Ледяные пальцы чувствовались сквозь ткань ее рубашки.

— Мне холодно, — спросила она.

— Потому что ты недавно. — Он посмотрел на её руки, на то, как она растирает и массирует свои кисти. — Первое время все мёрзнут, вскоре перестанешь ощущать. А вообще, мороз и холод сопровождают Её, а я так понимаю, ты уже с ней встретилась. Я тоже через это прошел.

— И тебя это не пугает?

Ник помолчал. Лампа над ними горела ровно и без дрожи, она подслушивала, но не отвечала.

— Пугает, — сказал он. — Но не так, как раньше.

— А как раньше?

— Раньше я бился в каждую дверь, я хотел найти ответы, выбраться отсюда, сбежать. Я проходил через свои кошмары раз за разом, не понимая к чему все ведет, — он снова взял книгу, но не открыл. — А теперь я здесь: провожу время в пыльном забытие, и жду.

— Чего?

— Не знаю, наивно полагаю, что все само исправится, — Он улыбнулся впервые. Улыбка вышла кривая, усталая, но настоящая. — Может, тебя.

Агнес фыркнула. Холодные пальцы сами собой потянулись к его куртке — ближе к теплу. Она не заметила, как придвинулась. Не заметила, как её плечо оказалось у его плеча. Ник не двинулся. Он просто чуть приподнял руку (приглашая, без слов), и Агнес привалилась к нему под куртку боком, как приваливаются к печке в холодном доме, подтянув к себе ноги.

Он был тёплый.

Не горячий, не обжигающий, просто по-живому теплый. Агнес положила голову ему на плечо, поджав ледяные руки друг к другу на его теплой груди, и от этого прикосновения девушку пробрала дрожь. Её руки были как у мертвеца, от него же исходило тепло как от человека, который только что вернулся с прогулки под летним зноем.

— Греешься, — Ник не отстранился. Наоборот, накрыл её руки своей большой, сухой, спокойной ладонью.

— Можно?

— Можно.

Она закрыла глаза. Стрекот лампы стал тише, дальше, будто уходил куда-то вниз, под пол. Агнес чувствовала, как его ровное, глубокое дыхание шевелит волосы у неё на виске. Она не помнила, когда в последний раз слышала, как дышит кто-то живой.

— Ник, — позвала она.

— Да?

— Как ты думаешь, что с нами случилось? — Она не открывала глаз. — Ты помнишь что-нибудь?

— Отрывками, — его голос слышался через грудь, глухо, как через стену. — Я помню, что куда-то ехал. Темноту пронизывала сильная боль, а потом я очнулся уже в пустоте.

Агнес промолчала. Её собственные воспоминания были такими же обрывками, клочками, без начала и конца.

— Я не помню, что со мной случилось до того, как я попала сюда, — сказала она тихо. — Здесь меня столкнули с лестницы.

— А я, наверное, разбился, — Ник сказал это спокойно, без надрыва. Это был давно принятый им факт. — Или утонул, или ещё что-нибудь. Я всё-таки думаю, что я умер.

— И ты не хочешь узнать?

— Хочу. Но не знаю как, — он медленно погладил её пальцы. Это ничего не означало кроме того, что им обоим было до необходимости приятно ощущать присутствие настоящего человека рядом. — Здесь не у кого спросить. Здесь вообще никого нет, кроме тех, кто так же, как мы, ничего не помнит.

Агнес открыла глаза. Коридор всё ещё тянулся в обе стороны — жёлтый, пыльный, бесконечный. Лампы стрекотали. Где-то далеко, за поворотом, мигнула и погасла одна.

— А если мы действительно умерли? — спросила она.

Ник не ответил сразу. Она почувствовала, как его грудь поднялась и опустилась, сопровождаемая глубоким тяжелым выдохом.

— Может быть, — сказал он.

Агнес задумалась. Все эмоции смешались в одну непонятную цепочку событий, стали неотличимыми друг от друга и из-за этого казались неправильно плоскими. События предыдущей жизни показались ей далёкими, плоскими, как фотография в чужом альбоме. Девушка снова прикрыла глаза. Его тепло растекалось по ней медленно, как горячий чай, и она чувствовала, что проваливается — вниз, в мягкое, в тёмное, но не страшное. Усталость навалилась разом, как одеяло.

— Я, кажется, сейчас усну, — пробормотала она.

— Спи.

— Ты сказал, сна здесь нет.

— Ты не увидишь снов — ярких, цветных, насыщенных как киноленты, — его голос шёл откуда-то издалека, глухо, убаюкивающе. — Тебе нужно восстанавливаться, это не более, чем процесс регенерации твоей души. Так устроен этот мир.

Сон был тёплый и пустой. Без снов, без картинок, без лиц. Только ровное дыхание рядом и стрекот лампы где-то на самом дне слуха. Агнес провалилась в него, как в воду, и вода была мягкая, и в ней было хорошо. Но постепенно в сознание стал проникать стальной холод, мелкими иголками отравляя атмосферу. Мороз тонкими пальцами коснулся щеки, пробежался дрожью по шее, спустился вдоль позвоночника по спине. Агнес заворочалась, не понимая, что её разбудило. Влажное, едкое, близкое дыхание настигло её, девушка ощущала нутром как приближение грозы, как чужой взгляд в спину.

Она открыла глаза.

Ник сидел рядом, всё так же, прислонившись к стене. Голова Агнес лежала у него на коленях, а его теплая, тяжёлая рука лежала у неё на волосах. Он смотрел прямо перед собой — туда, где только что мигала лампа. В последний раз свет проскрипел, издавая предсмертный вздох, и больше не зажегся.

Агнес села слишком резко, и мир поплыл спросонья: стены исказили свой угол, узор на полу спутался. Ник придержал её за плечо.

— Тише, — сказал он. — Не торопись.

— Что это было? — Она не отводила взгляд от противоположной стороны коридора. Холод окутывал их отовсюду, опоясывал, исходил из-под пола, сочился из-за дверей, спускался из каждой трещины в потолке. Лампы вдалеке гасли одна за другой — методично, как по команде. Жёлтый свет уходил из коридора, ячейка за ячейкой, и на его месте оставалась всепоглощающая темнота.

— Она вернулась, — сказал Ник.

— Кто?

— Тьма, — он смотрел вглубь коридора без паники, но лицо у него было другое — напряжённое, собранное. — Она всегда рядом, всегда голодная.

Агнес вцепилась в его руку.

— О чем ты? Что это вообще такое?

Ник помолчал. Его взгляд метался по лицу девушки, тишина становилась более гнетущей, чем обычно. Он подтянул девушку ближе к себе. Говорил тихо, почти шёпотом, и слова падали в надвигающуюся темноту, как камни в воду.

— Я расскажу тебе то, что знаю и понимаю сам. То, что я узнал от других, более опытных, от тех, кто спас меня самого. Это место.. — он запнулся, поискал слово, — не является чем-то конкретным. Его нет картах, отсюда не выйти, сколько бы раз ты не перемещалась. Я вообще не уверен, что оно существует относительно всей «настоящей» реальности, как и мы с тобой. Это ловушка, или гнездо. Сюда попадают те, кто не дошёл, кто застрял на полпути. Никто не знает точно, как это работает. Во многих культурах и религиях есть такое понятие как лимбо. Это особая локация, предшествующая всем, когда-либо созданным мирам, отождествляющим переход жизни и смерти. В каком-то смысле этопромежуточное, неопределённое состояние забвения.По какой-то причине, если мы действительно уже мертвы, то наши души почему-то очутились здесь, понимаешь?

— Насколько это возможно, думаю, что да. Но причем здесь это существо?

— Это Тьма. Она местная хозяйка поместья, рыцарь забвения, страж душ. Мы находимся в ее владениях, и мы обречены на вечные скитания в качестве подножного корма. Она питается человеческими душами, вытягивает их из сосуда-носителя буквально.

— Вытягивает?

— Через эмоции, — Ник сжал её пальцы. — Тьма блуждает по своему миру. Она слепа, но это не мешает ей охотиться. Чтобы поддерживать завесу, ей необходимы силы. Прикоснуться к человеческой душе можно только в момент ее истинного проявления. Для этого нужна сильная, яркая эмоциональная искра, когда отдаёшься чувству целиком. Человека наполняет множество чувств, от наивысшего счастья до всепоглощающего страха смерти. Тьма создает иллюзии, нагнетает твои эмоции. Но так как человек по натуре своей сам не знает, что ему нужно для счастья, то она загоняет нас в ловушки из животного страха.

— Я блуждала по коридорам дома, где провела детство. За мной по пятам шло уродливое чудовище, которое убило меня. Я ведь уже умерла, почему она снова пришла?

— Смерть души может быть многократной. Ты будешь умирать до тех пор, пока твоя душа остается с тобой. Смерть — это конец одного цикла. Таких циклов может быть и два, и три, и десять. Все зависит от человека. И чем ближе к истощению, тем меньше человечности в нем остается. Ты медленно сходишь с ума, твоя память истирается. Я прошел через четыре, поэтому помню только мелкие обрывки своей личности и свое имя. Кто знает, может быть следующий станет моим последним. И тогда Она придет за мной лично.

— Лично?

— Да. Она материализуется в самое ужасающее для тебя существо. Со стороны это выглядит, словно человека разрывают на куски невидимые силы. Она съедает тебя как кусок самого сочного мяса.

Агнес замолчала. Ее взгляд потупился в пол. Только что открытая картина мира тяжело укладывалась в голове из-за невозможности происходящего. Хотя, казалось бы, она сама прошла через один такой цикл.

— Если ты уже видел подобное, то как ты смог уйти от нее? — Вопросы не заканчивались.

— Да, видел. Мы для нее словно эти лампочки, — парень поднял глаза к потолку. — Они гаснут в ее присутствии, она их «высасывает». Но если лампочка изначально не горит, то и выключать нечего, понимаешь? Тебе нужно стараться держать себя в руках, держать свои эмоции под контролем вне зависимости от того, что происходит вокруг.

Последняя лампа мигнула. Агнес смотрела на неё — на единственную жёлтую точку в наступающей темноте — и чувствовала, как холод подбирается к лицу.

— Что нам делать? — прошептала она.

— Успокоиться, — сказал Ник. — Тебе нужно позволить ей пройти сквозь тебя. И ты перенесешься с ней дальше. Будешь путешествовать, может когда-нибудь найдешь выход.

— Это сложно.

— Знаю, в первый раз всегда сложно. Но кто знает, какой раз будет последним для тебя?

Лампа погасла.

Тьма сомкнулась вокруг них мгновенно, но не сразу набросилась — обняла, как вода обнимает утопающего. Агнес вдохнула и почувствовала, как влажный, едкий воздух заливается в лёгкие, заполняет всё тело, до самых кончиков пальцев. Дыхание было везде — у затылка, у лопаток, в ушах. Оно не касалось её. Оно ждало.

— Ник, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Я здесь.

Он всё ещё держал её за руку. Тёплый, живой, настоящий. В темноте его ладонь была единственным, что имело вес.

— Мы должны отпустить друг друга, — сказал он.

— Что?

Пальцы начали расцепляться. Медленно, по одному, как отрывают от себя что-то живое. Агнес чувствовала каждую его фалангу, каждый сантиметр, который уходил из её ладони. Ник отходил (она не видела, но знала, что он отходит) вперёд, в темноту, к тому краю пространства, которого не было.

— Мы ещё встретимся? — спросила она.

— Я уверен.

Он ещё держал её за кончики пальцев. Один. Остался последний.

— Ник, — в тишину выдохнула девушка.

Пальцы расцепились.

Ник исчез: не шагнул, не растаял, а просто пропал, как гаснет лампа. Агнес осталась одна в темноте и с ощущением, что у неё что-то отняли.

Тьма обняла её. Влажно, едко, со всех сторон сразу. Она не рвала, не сжимала, не жрала — она просто была. Огромная, голодная, любопытная. Она обнюхивала Агнес, как зверь обнюхивает незнакомый запах, и ждала, когда та дрогнет.

Агнес закрыла глаза. Ей было страшно до тошноты, до дрожи в коленях. Но она крутила в мыслях наставление ее новой надежды с мягко раскатистым голосом.

Она медленно выдохнула. Позволила страху течь сквозь себя — не внутрь, а мимо, как вода сквозь пальцы. Тьма облизывала ее ноги холодным мерзким дыханием, щекотала ее руки, сковывала грудь, подступала к горлу, выжимала весь воздух. А затем просто отпустила. И Агнес почувствовала, что падает — не вниз, а куда-то в сторону, в темноту, в никуда, в следующее пространство, в следующий коридор, в следующий кусок этого бесконечного пути.

Тьма отступила не сразу, уходила медленно и неохотно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется, и оставляла после себя след, липкий, холодный, чужой, который ещё долго не смывался с кожи. Но она ушла.

Агнес открыла глаза и первое, что увидела, — небо.

Серое, ровное, без солнца, но настоящее. Оно висело над ней, высокое и пустое, и в первые секунды она не могла понять, где находится. Взгляд скользил по пушистым выпуклостям облаков. Тело лежало на чём-то мягком и шершавом, пахло сухостоем и пылью, старой, въевшейся, как память о забытых вещах. Она повернула голову.

Поле.

Трава по колено, сухая, шуршащая, уходила во все стороны и терялась в дымке, не туман, а что-то среднее между молоком и забвением. Только трава, небо и колючий ветер, который гнал по земле пыль, не освежая. Тишина окутывала и поглощала, даже мелодичность природы не могла разогнать эту тяжёлую обволакивающую пустоту тишины. Определить время суток кажется невозможным: холодное, словно крышка бабушкиной эмалированной посуды, небо затянуло пеленой ватных рваных облаков, угрожающе несущихся по высокому небосводу. Неестественная влажность в воздухе вызывала ощущение мерзостной промозглости. Холодно, невыносимо холодно, вещи казались мокрыми, хотя дождя не было.

Агнес села медленно, опираясь на дрожащие руки. Тело ныло, мышцы сводило так, будто она прошла весь путь перемещения сама, своими ногами, по битому стеклу и ржавым гвоздям. Икры непроизвольно напрягались, а следом за этим волна из "бегущих" иголок накрывала нервные окончания. Девушка старалась зажать пальцами страдающие связки, проминать костяшками беспокоящие места, а затем решила, что нужно просто идти, понадеявшись, что пешая разминка разгонит кислоты в мышцах, и спазм отступит.

Агнес пошла вперёд. Хотя такой обстановке очень сложно определить, куда конкретно ты идёшь вперёд — ни намёка на направление, кругом лишь купол белой туманной завесы. Трава шуршала под ногами, и в этом шуршании слышалось что-то живое. Не ветер — ветер шёл поверху, — а сама трава, будто шепталась голосами прошлых путешественников, задавая темп и направление. Через какое-то время девушка увидела столбы. Старые, серые, покосившиеся, они стояли неровной линией, уходя в дымку, как зубы в гнилом рту, а между ними висели провода, оборванные, скрученные, некоторые лежали на земле, как мёртвые змеи. Один столб был наклонён особенно сильно, и на нём, на уровне глаз, Агнес заметила царапины: кто-то вырезал ножом буквы и цифры «К. 17». Может, имя. Может, счёт. Может, дата. Она провела по ним пальцами, пытаясь из начирканных послание выявить тайну прошлого. Под столбом лежал чемодан. Старый, коричневый, он лежал весь забытый в пыли и с оторванной ручкой. Девушка присела, расстегнула потрескавшиеся замки: внутри оказалась свёрнутая одежда, погрызенная молью, пара чёрных туфель на каблуке-рюмке с серебряной набойкой, которая всё ещё блестела ярко и вызывающе, неуместно, и жестяная коробка из под печенья. В коробке — разноцветные пуговицы, разноглавые булавки, ключ без познавательный признаков замка. Ничего полезного. Она закрыла чемодан и оставила его на месте, пусть лежи. Дальше в кустистой траве жил блёклый детский ботинок. Один, маленький, красный, с развязанным шнурком. Стоял посреди травы, будто ребёнок только что снял его и убежал босиком по колючкам, по холоду, куда-то, где его ждали, или не ждали. Агнес долго смотрела на него, потом пошла дальше. На столбе, третьем по счёту, висел серый вязаный свитер с растянутым горлом. Видимо, кому-то он был настолько дорог, что носили эту старенькую кофту до последней капли достойного вида. Свитер был надет на столб, как на человека, и рукава болтались по ветру. На всем пути по алее из покореженных электростолбов девушку сопровождал осколки чьих-то потерянных жизней.

Она шла долго. Время здесь не чувствовалось: не было ни солнца, чтобы понять, сколько прошло, ни часов, ни усталости. И где-то на самой кромке видимости, в абажуре из туманной травы, в сером мареве, начало проступать что-то тёмное. Силуэт проступал отчетливей с каждым шагом, становился все более фактурым и очерченным.

Дом.

Агнес ускорила шаг.

* * *

Дом был деревянный, старый, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Доски на окнах потемнели от времени, кое-где отходили, как рёбра, которые пытались сломать, но не смогли. Дверь была приоткрыта — узкая щель хищника, достаточная, чтобы протиснуться боком. Девушка приложила руку к шершавой влажной поверхности, но пасть сопротивлялась лёгкому движению. Плотный толчок плечом, и дверь поддалась со скрипом, который ушёл в тишину, как камень в воду. Внутри было темно и пыльно. Свет проходил через щели в досках тонкими полосами, как лезвия, и в этих полосах висела пыль, медленная, как планктон. Агнес остановилась на пороге, побоявшись нарушать внутренний покой дома.

Здесь жили.

Не просто были как на перевалочном пункте, а именно жили. В углу стоял стол, на столе огарок свечи в блюдце, бутылка без крышки, чашка с засохшей чайной коркой на дне. На спинке стула висел вязаный серый шарф с бахромой, сорочка с накрахмаленным воротником, впитавшим посеревшую ауру дома. Под стулом стоял второй красный детский ботинок с аккуратно завязанными шнурками, как будто его только намыли перед важным днем. На стене, у окна, был приколот детский рисунок — кривой домик, солнце с лучами, две палочки-человечка. Рисунок выцвел, бумага пожелтела, но линии были живые, нажимистые, как будто рисовали в спешке. Девушка прошла в тёмную глубь дома, поближе к столу и стулу: очень хотелось сесть не на холодную землю,а на что-то человеческое. Она провела пальцем по кромке чашки, собирая в пушистый комок тяжёлую застарелую пыль.

И тут её накрыло. Внезапно перед глазами пронеслась пелена кадров из чьей-то чужой жизни: руки, держащие эту самую чашку длинными, натруженными пальцами, низкий приятный мужской голос рассказывает о чем-то абсолютно неразборчивом, и смех. Чей-то молодой звонкозвучащий смех из другой комнаты. Агнес одёрнула руку и резко встала, отшатнувшись от стола, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони покрылись холодным потом. Никого. Пусто. Только пыль, медленно оседающая в полосах света, да запах старого дерева и застоявшейся тоски.

Она стояла посреди комнаты и тяжело дышала, пытаясь унять дрожь в руках, но та не унималась, шла изнутри, откуда-то из-под рёбер. Память не знала этих людей и не помнила их лиц, их имён, их судеб, но что-то в ней узнавало этот смех, эти руки, этот голос. Узнавало и тянулось навстречу, как тянутся во сне к уходящему человеку, и обрывалось — как плёнка, как будто кто-то невидимый взял ножницы и вырезал из неё кусок, аккуратно, но без анестезии. Девушка прислонилась к стене, ища опору, и под ладонью что-то сухо хрустнуло, как ломается крыло насекомого. Агнес отлепилась и посмотрела. На стене, прямо под детским рисунком — под кривым домиком, под солнцем с лучами-палками, под двумя человечками, которые держались за руки, — было написано от руки. Не краской, а чем-то тёмным, въевшимся в древесину, как если бы писали углём или обугленной палочкой. Крупно, с нажимом, от которого дерево треснуло вдоль букв:

«ТЫ НЕ УЙДЁШЬ».

Агнес прочитала ещё раз, медленно шевеля губами, как учительница в младших классах, водящая указкой по слогам, и только тогда до неё дошло, что в доме стало тихо. Не просто тихо, а неправильно тихо, потому что ветер, который только что гнал пыль через щели в досках, стих совсем, как будто кто-то взял его за горло и сжал, а пыль в полосах света, тонких, как лезвия, замерла на месте и не двигалась, не кружилась, не танцевала в воздухе, как положено пыли, которая всегда куда-то движется, всегда живёт, а просто висела, застыв, как будто время в этом доме перестало течь и превратилось в густой вязкий сироп, как будто дом набрал воздуха в грудь и не выдохнул.

Тишину нарушил звук. Шаги на чердаке — медленные, тяжёлые, будто кто-то ходил по балкам взад и вперёд не спеша, размеренно, с уверенностью хозяина, который знает каждый гвоздь в этом полу. Скрипнула половица за спиной, и Агнес резко обернулась, вскинув руки, готовая схватить что угодно, лишь бы оружие, но увидела только пустую комнату, стол, стул, шарф на спинке. Скрипнула вторая, уже с другой стороны и ближе, она повернулась туда, прижав кулаки к груди, и снова ничего, только тени в углах стали чуть плотнее и темнее, чем должны быть, как будто кто-то стоял в них и ждал, когда она отвернётся. Дверь, которую она только что открыла, с грохотом захлопнулась сама.

Агнес вздрогнула всем телом, отшатнулась, врезалась бедром в стол, схватилась за столешницу, чтобы не упасть, и замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось чаще и чаще, как пойманная птица, которая бьётся о рёбра, пытаясь вырваться наружу. Заколоченные окна начали тихо дрожать, еле слышно, будто кто-то снаружи прижал ладони к доскам и пробовал их на прочность, медленно, терпеливо, как человек, который никуда не спешит, потому что точно знает: доски поддадутся рано или поздно. Потом стук стал громче, потом ещё громче, уже не ладони, а кулаки, много кулаков, били в доски снаружи, пробуя, где поддастся, где треснет, где впустит, и казалось, весь дом ожил: стены скрипели, как старые кости, половицы ходили ходуном под ногами, с потолка посыпалась труха, мелкая и серая, как прах, и Агнес вжала голову в плечи, прикрывая лицо руками, чувствуя, как пыль оседает на волосах, на коже, на губах.

И тогда она услышала голос. Слов не разобрать — только интонацию, низкую, спокойную, с той самой тёплой хрипотцой, которая минуту назад звучала в её видении. Голос говорил откуда-то из угла, из тёмного слепого угла за печкой, и девушка шагнула туда, протянув руку, ощупывая воздух перед собой. Голос переместился за спину, и девушка обернулась так резко, что хрустнула шея, а тот ушёл под пол, туда, вниз, в темноту, в сырую землю под домом.

Из-под досок, из чёрной щели между половицами, поднимался смех молодой, звонкий, чужой, тот самый смех из видения, но теперь он звучал не из прошлого, он звучал здесь, сейчас, под ней, за ней, в ней. За смехом шёл женский, тихий, безнадёжный плач, как плач человека, который знает, что его никто не услышит, а потом добавились ещё голоса, мужские, женские, детские, шёпот, крик, молитва, всё сразу, из разных углов, из стен, из потолка, из-под пола, и дом говорил сотней голосов, и каждый голос знал её имя.

Краем глаза она уловила движение: в проёме между комнатами стояла тень — человеческая, высокая, неподвижная, слишком длинная для человека, слишком тонкая, с конечностями, которые гнулись не туда, и Агнес повернула голову, и тень исчезла, но осталась там, где была, потому что она чувствовала её взгляд, если у тени может быть взгляд. В отражении осколка зеркала на стене, криво висевшего и треснувшего по диагонали, мелькнуло лицо: не её, чужое, слишком бледное, с глазами, которые были чуть ниже, чем должны быть, и ртом, который улыбался, хотя не должен. Девушка рванулась к зеркалу, схватила осколок, порезав палец о край, но там уже ничего не было, только она сама, бледная до синевы, с расширенными зрачками, в которых плескалась темнота, и кровь, тонкой струйкой стекающая по стеклу. В окне, за досками, прошла фигура, и брюнетка бросилась к окну, прижалась лицом к щели между досками, вцепившись пальцами в грубое дерево. За досками была только трава, сухая и серая, и небо, серое, ровное, пустое, никакой фигуры, никого, только трава и ветер, который все еще шёл поверху, не касаясь земли.

Агнес зажала уши ладонями и вдавила их так сильно, что зашумело в голове, но смех стал громче, и она зажмурилась, вжавшись спиной в стену, сползая по ней вниз, а голоса не утихли, потому что они уже были не снаружи, они были внутри, заполнили череп, как вода заполняет лёгкие, тяжёлые, ледяные, чужие, они текли по костям, по венам, по позвоночнику, и она чувствовала их под кожей: как что-то ползёт, медленно, извиваясь, пробираясь глубже, в горло, в живот, в самые потаённые места, о которых она сама не знала.

Тьма играла. Она не нападала, не рвала на части, не жрала, не убивала — пока. Она пробовала, прощупывала, пугала так, как пугают ребёнка, чтобы посмотреть: заплачет или нет, сломается или выстоит. Она была терпеливой и никуда не спешила, у неё было всё время мира. Агнес это поняла, и от этого понимания стало только страшнее, потому что это значило, что Тьма здесь, рядом, живая, внимательная, она смотрит, она слушает, она ждёт.

Девушка вспомнила Ника, его голос, его слова, сказанные где-то там, уже как будто в другой жизни другого мира: не паниковать, не отдаваться, держать себя в руках. Она опустила руки от ушей, разжала кулаки, чувствуя, как ногти оставили в ладонях глубокие следы на мягких ладонях, вдохнула медленно, через нос, как учили в детстве перед выступлением на сцене (раз, два, три), выдохнула через приоткрытые губы тонкой струйкой до конца. А затем поднялась на ноги.

Голоса не исчезли, но стали тише, как будто отступили на шаг, и дом всё ещё скрипел, но уже не так яростно, словно устал или сделал паузу. Агнес встала посреди комнаты, прямая, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, смотрела в темноту перед собой, в тот угол, откуда всё началось, и сказала:

— Я тебя не боюсь.

Голос дрогнул, совсем немного, но прозвучал. Тьма замерла. На секунду всё стихло: шаги на чердаке, стук в окна, голоса, смех, плач, всё оборвалось разом, как отрезанное ножом, как будто кто-то затаил дыхание, как будто слушал.

Потом свет мира погас. Рывком, сразу, целиком, без предупреждения, без милосердия, не так, как гаснет лампа, а так, как гаснет сознание. Дом дёрнулся, стены пошли в стороны, разъезжаясь, как рёбра вскрытой грудной клетки, пол ушёл из-под ног, потолок начал опускаться медленно и неумолимо, как крышка гроба. Девушка вскрикнула и попыталась схватиться за стол, но стол уходил вниз, проваливался в темноту, как и всё остальное, её подняло, крутануло, бросило куда-то вбок, в пустоту, в холод, в ничто.

Холод обнял её со всех сторон сразу, изнутри, будто он всегда был в ней, в каждой клетке, в каждом вдохе, и теперь просто проснулся. Дыхание, влажное и едкое, везде, оно не касалось её, оно было ею, она дышала этим холодом, она была сделана из него. Агнес не контролировала ничего: её тащило, крутило, выдирало из пространства, как выдирают гвоздь из доски, с мясом, с треском, с болью, которую нельзя локализовать. Она попыталась закричать, но крик застрял в горле, свернулся там комком и задохнулся, и вокруг была только тьма, только холод, только дыхание, чужое, вездесущее, терпеливое, оно было повсюду: в ушах, в носу, во рту, в лёгких, оно заполняло её, как вода заполняет утопленника, и она тонула в нём, медленно, безвольно, как тонут во сне, когда не можешь пошевелиться.

Она держалась, за что — сама не знала, просто держалась, не паниковала, дышала, считала. Раз. Два. Три.

Тьма выпустила её.

* * *

Перемещения с Тьмой были беспощадны. Не неприятные или выматывающие, а именно беспощадные, как удар по почкам от того, кого ты считал другом. Она швыряла Агнес, как тряпичную куклу, выкручивала, выдирала из пространства, не спрашивая согласия, не давая времени собраться, не оставляя даже вшивого шанса на то, что это прекратится. И это, если честно, начинало надоедать. Как надоедает будильник, который звонит в шесть утра, как надоедает дождь, который идёт третьи сутки, как надоедает человек, который всё время говорит одно и то же, одним и тем же голосом, с одними и теми же интонациями.

«Ну спасибо, — подумала Агнес, лёжа на чём-то твёрдом и холодном, уткнувшись щекой в бетон, — хоть не в лужу. Хоть какая-то забота». Агнес встретилась с новым миром рукой, боком, щекой, и боль прострелила тело резко, как ток, выбивая дыхание, заставляя мышцы сжаться в комок. Она лежала, прижавшись лицом к холодной поверхности, вдавливаясь в неё, будто надеясь провалиться ещё глубже, и слушала, как возвращается тело: пульс в висках, тяжёлый и настойчивый, тяжесть в ногах, налившихся свинцом, ноющая боль в разбито локте, которая отзывалась на каждое движение, на каждый вдох, на каждую мысль. Потом села, опираясь на здоровую ладонь, и медленно подняла голову, чувствуя, как шея сопротивляется, как будто позвонки заржавели за то время, пока она лежала.

Платформа.

Длинная, серая, с навесом на ржавых опорах, которые гнулись под тяжестью лет и сырости, как старые кости, которые уже не держат. Пути уходили в туман — два ряда рельсов, блестящих от влаги, хотя дождя не было и в помине, и блеск этот был таким же неправильным, как блеск глаз у мертвеца. Над платформой висело табло с перечёркнутыми строками, которые не читались, расплываясь в серую кашу, как будто кто-то специально стёр буквы, чтобы никто не узнал, куда и откуда идут поезда. На столбе висели часы, стрелки которых замерли на половине четвёртого, и Агнес почему-то подумала, что они замерли здесь задолго до её появления, что это время здесь вообще никогда не шло, что оно застыло, как муха в янтаре. В зале ожидания за стеклянными дверями было пусто: ни людей, ни теней, ни отражений, только серый свет, разлитый по полу, как вода.

Она встала, чувствуя, как ноги дрожат мелкой подлой дрожью, которая идёт откуда-то из глубины, из-под коленей, из самых костей, и отряхнулась, хотя отряхивать было нечего, потому что одежда оставалась чистой, как будто падение ей только померещилось, как будто тело болело само по себе, без причины. Тьма выпустила её. Опять. Но выпустить не значит отпустить. Агнес чувствовала присутствие госпожи душ, но воздух здесь был другой, не тот густой вязкий сироп, что заливал дом, а просто пустой, мёртвый, как выдох, как последний вздох, после которого уже ничего не будет.

Она пошла вдоль платформы, и шаги гулко отдавались в тишине, будто она шла по груди спящего, по позвонкам, и каждый шаг отзывался где-то в глубине, в темноте, в пустоте. Рельсы не гудели, ветер не шевелил туман, ни звука — только её собственное дыхание и глухой стук подошвы по бетону, который был слишком громкий, слишком отчётливый, слишком живой для этого места. Тишина была мёртвая, плотная, как вата, набитая в уши, как одеяло, наброшенное на клетку с птицей, которая уже не поёт.

На лавке у стены что-то лежало.

Агнес подошла, присела на корточки, чувствуя, как холод бетона пробивается сквозь ткань брюк, впивается в колени. На серой крашеной доске, рядом с чьим-то забытым выцвевшим рюкзаком с болтающимися лямками лежали две вещи. Первая — вязаный браслет из красной нитки мулине, потёртый местами до розового, с узлом, который развязался и был завязан снова криво, чужой рукой, как будто торопились, как будто боялись не успеть. Вторая — сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший по краям, с загнутыми уголками и пятнами ушедшей жизни. Казалось, что этот лист видел много карманов и ещё больше смотрящих в него глаз.

Девушка взяла браслет, и он оказался тёплым, хотя лежал на холодной лавке, как будто кто-то только что снял его с запястья. Она надела плетенку, и она села как влитая, будто нитка помнила форму её руки, а узел был завязан именно для неё. Но Агнес не помнила эту вещь, и не знала принадлежала ли она ей когда-нибудь.

А затем развернула лист.

Рисунок. От руки, простым карандашом, с чуть смазанными линиями, как будто рисовали на коленке очень мягким карандашом, который легко теряется чёткость линий от трения ладони. На пожелтевшей бумаге красовалась лавочка во дворе у подъезда, с облупившейся краской на спинке, с одной сломанной доской, которую так и не починили. Панелька за ней, серая, скучная, с рядами одинаковых окон, деревья с растрёпанными кронами, кот на капоте чьей-то припаркованной машины, свернувшийся клубком. На лавочке сидели пятеро.

Агнес узнала себя сразу. По позе — она подпирала голову рукой, откинувшись на спинку, как делала всегда, когда уставала, когда не хотела ни с кем говорить, когда просто ждала, пока день закончится. По волосам, по тому, как были сложены ноги, по наклону плеч, по тому, как она держала локоть другой рукой. Она. Точно она.

Рядом с ней — парень похожий на Ник. Черты простые, но узнаваемые: линия носа, посадка головы, то, как он сидел, вытянув одну ногу и обняв её рукой, как будто защищал. Ник. Она провела пальцем по его лицу, и что-то в груди отозвалось тупой ноющей болью, как будто она трогала шрам, который ещё не зажил, который ещё кровоточил под кожей. Её чувства, как и сам рисунок, вызывал вопросов больше, чем давал ответов. Девушка была уверена, что до момента их встречи в том захолустном коридоре, они никогда раньше не виделись, а теперь кто-то нарисовал их вместе в обнимку на этой лавочке. Может это Тьма ведёт счёт спрятавшихся от неё? Но почему не списком? Почему у них тогда такой дружелюбный вид и, казалось бы, тёплые отношения? Кто он, если не отголосок настоящей жизни?

На рисунке были ещё трое. Девушка и двое парней возраста Агнес. Лица нарисованы тщательно, с деталями: у девушки ямка на щеке, глубокая, как будто она часто улыбалась, у одного парня очки, круглые, в тонкой оправе, у другого — улыбка набок, кривая, будто он всё время что-то замышлял, будто знал что-то, чего не знают другие. Они сидели рядом, все пятеро, плечом к плечу, как сидят люди, которым хорошо вместе, которые не испытывают неловкости, когда молчат, которым не нужно поводов, чтобы встретиться. Агнес смотрела на них и не помнила: ни девушки с ямкой, ни парня в очках, ни второго с улыбкой набок. Но что-то в груди сжималось, тянуло, ныло, будто она знала их, но потеряла. Как теряют ключ от двери, за которой осталась вся жизнь, как теряют имя, которое забываешь во сне, как теряют людей, которых любила, но больше не помнишь, что любила. Подписи на рисунке не было.

Агнес сложила лист и убрала в карман, прижимая ладонью, будто боялась, что он исчезнет, что его не было, что всё это ей только кажется. Браслет на запястье впитывал тепло пульса. Она пошла дальше по платформе.

На путях стоял поезд.

Она увидела его не сразу: он был тёмный, но сливался с туманом, растворялся в нём, как будто был не поездом, а продолжением мглы, её плотной, сгустившейся частью, и если бы не рельсы, которые вели прямо к нему, блестящие от влаги, как два мокрых ножа, она бы прошла мимо, не заметив. Старый состав, тёмно-зелёный, с облупившейся краской на боках, с окнами, затянутыми серой плёнкой грязи, сквозь которую не рассмотреть внутренностей. Двери закрыты, ни огней, ни пара, ни гула — он выглядел мёртвым, как всё вокруг: как табло с перечёркнутыми строками, как часы, замершие на половине четвёртого, как зал ожидания с пустыми стеклянными дверями. Просто часть декорации, которую забыли убрать, когда закончился спектакль, когда актёры ушли, а свет погас.

Агнес подошла ближе, и туман медленно расступился перед ней нехотя, как занавес, который тянут против воли, обнажая то, что лучше было бы не видеть. Она провела ладонью по борту, и холодный металл обжёг кожу, шершавый от ржавчины, цепляющийся за пальцы, как будто не хотел отпускать. Постучала по двери костяшками и ответом стала тишина. Звук удара ушёл вглубь вагона и не вернулся, растворился в темноте. Девушка пошла вдоль состава, стуча по каждой двери, дёргая каждую ручку, чувствуя, как металл впивается в ладони, оставляя красные полосы на коже, как будто поезд сопротивлялся и не хотел её пускать. Ничего. Только её шаги, гулкие, одинокие, и дыхание, которое она слышала так же хорошо, как эхо в пустой комнате с голыми стенами.

У третьего вагона дверь поддалась, но не сразу. Металлический скрежет резанул по тишине, как нож по стеклу, оставив после себя звенящую пустоту. Агнес дёрнула ещё раз, упёрлась ногой в край, потянула на себя, чувствуя, как металл сопротивляется, но дверь отъехала в сторону, открывая тёмный тамбур. Внутри пахло старой тканью и металлом, пылью и чем-то ещё, сладковатым и затхлым, как в чулане, который не открывали годами. Тусклый свет откуда-то из глубины вагона разливался по потолку неровными пятнами, казалось, что светился сам воздух.

Агнес постояла на пороге, держась за край двери, чувствуя, как холод металла проникает в кости, словно поезд пробовал её на вкус. Оглянулась на платформу, ища решимости войти в темноту. Но её взгляд встретило только отсутствие чьего-либо присутствия, а ещё табло, часы, лавка, туман. Никого.

Она вошла.

Вагон был пустой. Старые сидения, обитые выцветшим дерматином, потрескавшимся по швам, из которых торчала желтоватая синтепоновая набивка, как будто вагон распарывали и что-то искали внутри, тянулись в два ряда, уходя в глубину, где свет становился гуще. На полу пыль, клочки бумаги, чей-то забытый билет, пожелтевший от времени, с обтрёпанными краями и номером, который уже не прочитать. Свет шёл откуда-то сверху, был ровным, серым, без источника, но не давал тепла.

Агнес прошла вперёд, ведя ладонью по спинкам сидений, чувствуя под пальцами несовершенность старой обивки, и каждый шаг отдавался в тишине слишком живо для этого места, которое, казалось, умерло давно и не хотело воскресать. Девушка села окна и достала рисунок, развернула на коленях, затем разгладила ладонью. Пятеро на лавочке, которых она не помнит, и ниточный браслет на запястье — это было все, что могло дать хоть какой-то намёк на её прошлую жизнь. Она смотрела в окно на платформу и ждала, сама не зная чего. Может, что кто-то придёт, или что дверь закроется, а поезд тронется. Может, что туман рассеется и она увидит хоть что-то знакомое, хоть чей-то силуэт как намёк на то, что она не одна и всё это не только в её голове.

Агнес прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается разом — тяжёлая, глубокая, как после долгой дороги, когда ноги уже не идут, а тело просто существует и занимает место в ожидании. Она не спала. Просто сидела, держала рисунок обеими руками, прижимая к коленям, и слушала, как бьётся сердце — ровно, спокойно, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед чем-то, что должно было случиться.

А затем поезд дёрнулся.

Резко и без предупреждения, будто его включили рубильником или дёрнул за невидимую заводную нить. Состав ждал, когда девушка хоть немного расслабится, чтобы снова её встряхнуть и напомнить, что этот мир не будет играть по её правилам. Агнес схватилась за поручень под окном, впившись пальцами в холодный металл, и рисунок соскользнул с колен, упал на пол под сидушку на мягкую пыль и на чей-то забытый билет. Двери с шипением закрылись сами, за окнами туман дрогнул, поплыл, платформа начала отъезжать назад — медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее, как будто кто-то тянул её за верёвку, не оставляя для девушки шанса передумать или выпрыгнуть на платформу.

Поезд набирал скорость.

Агнес вскочила, бросилась к двери, прижалась лицом к стеклу, вцепившись в край окна и провожая взглядом уносившиеся постройки. Платформа уходила, табло, часы, лавка, туман уменьшались, сжимались, исчезали, как будто кто-то стирал это ластиком, медленно, тщательно, не оставляя следов существования пункта отправления. За окнами теперь был только единственный пейзаж — густой и плотный туман без единого огонька и искры, без единого намёка на то, что там, за ним, есть что-то живое.

Девушка стояла в тамбуре, держась за поручень обеими руками, и смотрела, как туман поглощала темнота, которая летит мимо, как будто поезд ехал сквозь чёрное горло, сквозь глотку чего-то огромного, что проглотило их всех. Кольцо плетения впилось в запястье, оставляя красный след на коже, и Агнес чувствовала каждый виток нитки как отдельное прикосновение к коже. Браслет был единственным, что держало её в этом мире и отождевстляло с этой реальностью. Девушка вернулась на сидение, рисунок подняла с пола, отряхнула от пыли и прижимала к груди, к самому сердцу, как будто он мог его защитить, а пятеро на лавочке могли встать между ней и темнотой за окном, спасая её от того, что ждало впереди.

Поезд ехал.

И в этом движении сквозь ничто, в этом механического гуле старого вагонного состава было что-то хуже, чем ужас. Что-то, что поднималось откуда-то из-под рёбер и заполняло её медленно, как вода заполняет лодку с пробоиной, как тьма заполняет комнату, когда гаснет свет, а тишина заполняет дом, когда все уходят. Постепенно сознание накрывало смиренно откровение, что от неё ничего не зависит и никогда не зависело. И, может быть, никогда не будет. Сейчас её путь выбирает сама Тьма и место, в котором она находится. Какой путь Агнес бы не избрала: этот путь предначертан для неё далеко не судьбой, а самой Хозяйкой этой пустоты, которая не отпустит девушку, пока не выпотрошит её душу как старую тряпичную куклу.

Агнес прислонилась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза и стала ждать, неизвестно каких последствий и, вероятно, следующего мира, надеясь, что хотя бы этот переход будет для неё менее травматичным.

Присутствует мерзость. Будьте осторожны

* * *

Поезд ехал сквозь тьму, и Агнес вновь стояла в тамбуре, держась за поручень. Вагон качался, старый металл стонал, где-то под полом глухо и настойчиво гудело, как будто под колёсами билось огромное сердце, которое не хотело останавливаться. За стеклом царствовала только чернота, которая неслась мимо, и в этой черноте не отражалось даже её лицо, не говоря уже о появлении каких-либо проблесков огней вдали за стеклом.

Во рту было горько. Не сухо — горько, как будто она прокусила что-то тухлое и не могла выплюнуть. Привкус был металлический, тягучий, с сладковатой гнильцой — как кровь из разбитой губы, как земля, в которой слишком долго лежал мертвец. Агнес провела языком по нёбу, пытаясь сглотнуть, но слюны не было, и вкус никуда не делся. Он остался липким и чужим как будто сама Тьма оставила в ней свой след. Может, это был вкус того, что ждало впереди?

Она отпустила поручень. Пальцы не сразу разжались, а приросли к холодному металлу.

Вагон был пуст — но не так, как в первый раз. Тогда он был просто застыл в мертвецком ожидании новых пассажиров. Теперь состав был кладезь историй чужих человеческих душ. Сиденья хранили вмятины от тел: глубокие, продавленные, как будто люди ехали долго и никогда не вставали, а затем остались здесь навсегда. На полу и на местах лежали вещи. Старый, потрепанный дипломат с порванной ручкой, из которого торчал угол книги с пожелтевшими страницами. На столе между рядами стояла стеклянная кружка в медном узорчатом подстаканнике, с трещиной, пробежавшей по стеклянному телу, с уже засохшей плесенью на дне. Неподалеку виделась детская маленькая куртка, брошенная на сиденье, с оторванной пуговицей. Тут же тот самый серый вязанный шарф с бахромой, что Агнес уже видела в покосившемся доме. Девушка остановилась посреди вагона. Вещи были разные, чужие, не связанные друг с другом, но в них было что-то общее — обречённость, оставленность, как будто люди, которым они принадлежали, сняли их и ушли, и больше не вернулись. Или они сами слезли, как слезает кожа с костей. Агнес не покидало ощущение, что вещи оставлены не по доброй воли самих владельцев.

Она шла дальше, и следов становилось больше. Книги — несколько, разбросанных по сиденьям, с загнутыми уголками, с закладками из билетов и чеков. Одежда — рубашка, свитер, пара ботинок, один сапог. Бумаги — листы, исписанные от руки, разорванные, смятые, с пятнами, которые могли быть чаем, а могли быть слезами. Девушка подняла один лист. Почерк был мелкий, бисерный, торопливый, буквы налезали друг на друга, как будто человек писал в темноте и боялся, что не успеет.

«…не помню, как меня зовут. Но мне кажется, что ещё вчера я помнил свое имя. И её имя. Я помню её глаза, карие как старое дерево. И её тёплые руки, которые всегда заботливо меня обнимали. Но я не помню её лица, её имени, я даже не помню, кем она мне была. Оно ждёт, когда ты перестанешь держаться за свои мысли. Нужно искать выход, пока я хот... »

Дальше текст обрывался, как будто рука, державшая ручку, разжалась. Агнес положила листок на сидение, мягко пригладив рукой. Чем дальше она шла, тем больше записей встречала: "Адам Уокер. 1986.12.22. Сегодня первый день как я попал в это место...", "Адам. Я сбился со счета. Моя милая Лили, я скучаю по твоему нежному смеху...". Своеобразная коллекция чужих жизней, потерь и последних слов наполняла помещения.

Стены вторили листам на полу, наполненные росчерками человеческой боли. Надписи были повсюду: чёрные от маркеров, разноцветными ручками и багрово-красные как будто кто-то в агонии стирал пальцы об стену в попытках оставить о себе хоть какой-то знак. Агнес остановилась перед ними. Они были на панелях, на дверях, на потолке, в тамбурах, имена, мольбы о помощи, цифры, считающие дни, часы, минуты, секунды, останавливающие время, которое здесь не держалось. Агнес провела пальцами по надписям, чувствуя подушечками шершавые борозды, и вдруг замерла.

Одно имя было обведено множество раз. Имя было короткое, из трёх букв, но его писали снова и снова, как будто хотели запомнить, цепляясь за последнюю нить к надежде.

Ник.

Агнес отшатнулась. Это имя преследовало её, ненароком казалось ключом к свободе. Она прижала ладонь к стене, проводя по множеству копий. Ник. Он был здесь, шёл тем же путем и, кажется, прожил в этом вагоне не позволительно долго. День сурка в месте, где время застыло на середине пути. Ник не оставлял ее: его наставления Агнес повторяла как молитву в момент опасности, он сидел рядом с ней на лавочке в рисунке, который она не помнила, и он же породил в её душе тоску по прошлому, которого никто не знал.

У противоположной стены на бархатной красной сидушке лежал очередной рисунок, выцарапанный некачественным острозаточенным простым карандашом. Лавочка. Та самая лавочка у подъезда, с облупившейся краской, со сломанной доской. И пятеро. Пять фигурок, сидящих рядом, плечом к плечу. Агнес узнала себя — по позе, по наклону головы, по тому, как были сложены ноги, затем узнала Ника — по тому, как он сидел, вытянув одну ногу и обняв её рукой. И ещё трое, но на этот раз со стертыми лицами, затерявшимися в сумраке пустого мира. Все пятеро в вагоне, который ехал сквозь тьму, останавливаясь, и вёз призрачную память о каждом.

Девушка облокотилась на стену и закрыла глаза. Её душило чувство утраченного и абсолютно неизвестного. И вместе с тем ужасало накатывающее осознание, что она здесь не первая и, вероятно не последняя. Она — одна из тысяч, чьи души бродили по этому миру в полном одиночестве и погибли от сумасшествия в страшных муках. Она — одна из тех, чьи вещи лежат на сиденьях, чьи имена выцарапаны на стенах, чьи последние слова записаны на листах, которые никто не прочитает.

Агнес шла дальше, и Тьма шла с ней. Она чувствовала её в тамбурах — плотность и осязаемость пространства, воздух становился гуще и тяжелее, и что-то дышало в переходах между вагонами, медленно, глубоко, с хрипом. Агнес останавливалась, прислушиваясь. Тьма останавливалась и следила за ней.

Но поезд не останавливался, он по-прежнему рассекал темноту впереди себя, неся своих пассажиров как крест судьбы. Девушка дёргала стоп-кран, но тот не поддавался, застыл, прирос к стене, как часть местной прогорклой атмосферы. Двери наружу были запреты, окна не открывались. Агнес стучала по стеклу, била ладонями, царапала ногтями — ничего. Только тьма за окном, только гул, только качание, только бесконечное движение в никуда.

* * *

Дверь в купе была приоткрыта, и Агнес с лёгкостью открыла её до упора. Купе было маленькое, тесное, с двумя полками, а воздух был легким и свежим. На нижней сидели двое, бледно освещаемых тёплым светом настольной масляной лампы.

Мужчина лет сорока, а может и пятидесяти — трудно сказать, потому что лицо у него было как у человека, который давно перестал считать годы. Волосы седые и спутанные, борода клочьями, глаза — светлые, но пустые, как будто внутри них кто-то выключил свет. Он сидел, привалившись к стене, и что-то тихо и быстро бормотал еле соединяя слова в логические обрывки, разговаривая с кем-то, кого не было рядом.

— …море, — говорил он, — море, оно солёное, знаешь? Солёное и тёплое. Я был там. Я помню. Волны, они… они как руки. Как руки, которые тебя держат. Я хочу обратно. Я хочу… — он засмеялся, тихо, булькающе, и смех шёл из горла, а не из груди, — …я хочу, чтобы оно меня забрало. Море. Оно меня заберёт. Оно обещало.

Под тенью его руки вдруг что-то зашевелилось. Маленькое, щуплое, не человечески худое. Вскоре свет упал на лицо мальчика лет семи, может, шести. Бледно-белое лицо с огромными глазами, в которых было столько боли и понимания о прошлом, что Агнес не сразу смогла смотреть. Мальчик прижимался к мужчине, вцепившись в его рукав обеими руками, и молчал. Просто сидел, прижавшись, как будто это пристанище замученного разума было единственным, что держало его в этом мире.

Девушка шагнула в купе.

Мужчина поднял голову. И — замер. Он застыл в немом ужасе раненого зверя, который учуял опасного хищника на пороге своего убежища. Его глаза расширились, зрачки сузились до точек, и в них нашёл отражение чистый ужас без примесей человеческого разума. Мужчина вцепился в мальчика обеими руками, прижал к себе, закрыл руками, как будто мог на что-то повлиять и спасти его от смерти.

— Ты, — прошептал он, и голос его сорвался, разрезая тишину как треск разбитой посуды по полу. — Ты… ты не она. Ты не человек. Ты… ты оно. Ты пришла. Ты пришла за мной. Ты пришла за ним. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет…

Он начал раскачиваться (взад-вперёд, взад-вперёд) и раскачивание было судорожным, как у человека, которого бьёт током. Слова полились из него потоком не связанных осколков:

— Ты думаешь, я не вижу? Я вижу.. ТЕБЯ... Я ВИЖУ ТЕБЯ!.. Которая ходит... Которая забирает. Я знал, что ты придёшь. Оно сказало, — мужчина судорожно начал указывать пальцами то в пустоту где-то позади девушки, то на саму Агнес. — Оно сказало: придёт, она будет человек, она будет говорить.. человек, но она — не человек... Не подходи! — Его глаза стали метаться со своих крючковатых худых пальцев на маленькое существо под опекой. — Не подходи к нему. Он МАЛЕНЬКИЙ. Он ничего не сделал. Он просто… он просто мой. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.. Пожалуйс..

Мальчик не поднял головы. Только прижался сильнее, вцепился в рукав, побелел костяшками. Он маленький, тихий, сжавшийся в комок, как зверёк, который знает, что охота уже началась, и не хочет быть найденным.

Агнес открыла рот, чтобы сказать что-то, что она не пришла за ним, но не успела.

Тьма была здесь.

Она не вошла в купе — она сгустилась в нём. Воздух стал плотным и тяжёлым, как сладкий густой сироп, который нельзя вдохнуть. Свет помер в считанные секунду, стал серым как будто на лампу набросили тонкое одеяло. И в этом сумраке ощущалось присутствие и чей-то взгляд. Взгляд, проникая холодным лезвием под кожу, сконцентрироваться на своей будущей добыче.

Мужчина тихо закричал, сдавленно, и крик застрял в горле, не находя дорогу в спертый воздух. Он попытался оттолкнуть мальчика, убрать его, спрятать за себя, но руки не слушались, тряслись, сжимались и разжимались, и в конце концов он просто обхватил ребёнка, прижал к груди, закрыл собой.

— Не его, — выдохнул он. — Не его. Меня. Меня бери. Меня. Он маленький.. Он такой маленький.. Маленький.. Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА. Я сделаю всё. Я пойду с тобой. Я не буду сопротивляться. Только его не трогай. Пожалуйста. Умоляю. Пожалуйста.

Тьма не отвечала. И в этой тишине, в этом молчании, в этом отсутствии ответа было что-то хуже любого слова.

А потом она обрела очертания чужого ужаса.

Мужчина начал сохнуть, его тело не изменялось, но что-то стало исчезать, нечто другое уходило из него. То, что было глубже тела и костей, и не состоялось из крови. Из груди, из горла, из глаз тянулись тонкие, дрожащие нити, как Госпожа Пустоты вытягивала из бренного тела паутину души, жилы того, что делало мужчину человеком. Нити были бледные, полупрозрачные, и в них пульсировало слабое, угасающее свечение, как последние удары сердца. Мужчина открывал рот, но не мог вдохнуть. Его глаза расширились, наполнились слезами, потом чем-то тёмным, потом пустотой. Он обмяк. Руки разжались сами собой, и мальчик выпал из объятий, откатился в сторону, прижался к стене, глядя огромными глазами на то, как отца (или кто он ему был) забирают.

А Тьма не останавливалась.

Она выпила душу: вытянула её всю до последней капли, и в этот момент тело мужчины обмякло окончательно, стало пустым, как мешок, из которого вытряхнули всё содержимое. Существо обрело руки и ноги из непроглядной темноты, а затем село на это тело. И начало есть.

Это было медленно. Мерзко. Кожа мужчины потемнела и сморщилась, натянулась на костях, как пергамент. Плоть начала оседать, вваливаться, а внутри неё что-то сжималось, постепенно съеживалось и исчезало. Руки скрючились, пальцы выгнулись под неправильными углами, ногти почернели и отвалились, обнажая синеватые подушечки, которые тут же начали чернеть и подсыхать, как забытые на солнце фрукты. Кожа на животе лопнула — тихо, с влажным треском, — и из-под неё вывалилось что-то серое, рыхлое и влажное, как мокрая вата, и Тьма впитала это, всосала, втянула в себя, не оставив даже пятна. Грудь провалилась, рёбра выступили наружу, острые, как зубья пилы, и Тьма обглодала их — не спеша, по одному, обсасывая каждый, пока они не стали тонкими, как спички, и не рассыпались в пыль. Лицо мужчины провалилось: щёки впали, глаза втянулись в череп и лопнули, вытекая тёмной жидкостью, которая потекла по вискам, по шее, впиталась в воротник и исчезла. Рот открылся в беззвучном крике, но из него не вышло ничего. Тьма заползла в этот рот, в это горло, в эту пустоту, и выела язык, выела нёбо, выела всё, что оставалось внутри, оставив только зубы — белые, чистые, как будто их только что намыли перед важным днём.

Агнес стояла и смотрела. Она не могла двинуться или отвернуться. Во рту был вкус — тот самый, горький, металлический, с сладковатой гнильцой, — но теперь он стал сильнее, ярче, как будто она сама ела это тело и она сама пила эту душу. Её мутило и выворачивало. Но девушка стояла и смотрела.

А потом Тьма отступила, отползла от того, что осталось от мужчины, оставив на полу сморщенную, почерневшую оболочку, похожую на сдутый шар, на высохшую кожуру — оболочку человека. Тьма отступила и повернулась.

К мальчику.

Мальчик сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел на то, что осталось от мужчины, не проронив ни звука. Тьма медленно сгущалась вокруг него, не спеша распавшись в бесформенность, она наступал как сгущается туман над рекой.

И Агнес поняла.

Мальчик будет следующий.

Она стояла в дверях купе, вцепившись в косяк, и смотрела на этого ребёнка — маленького, тихого, сжавшегося в комок у стены, — и понимала, что Тьма никогда не уходила ни из этого купе, ни из вагона

Она просто делала паузу и давала время каждому дойти до крайности от осознания невозможности что-либо сделать или изменить. Мальчик будет следующий. И Агнес не знала выживет он или нет, не знала, оставит ли его Тьма в покое и время малыша ещё не пришло, или выпьет, как выпила мужчину, и съест, как съела его тело. И в этом незнании было что-то хуже ужаса. Беспомощность. Полная, абсолютная, глухая беспомощность человека, который смотрит на ребёнка, который умрёт, и не может ничего сделать.

Тьма сгустилась вокруг неё.

Агнес не сопротивлялась. Она не предложила себя вместо мальчика и не сказала ни слова. Она просто позволила сгуститься вокруг, заполнить лёгкие, заполнить горло и голову. Позволила холоду обнять её со всех сторон. Позволила дыханию важному и едкому стать ею. Купе дёрнулось, пошло в стороны, и поплыло, как будто реальность снова сломалась. Мальчик исчез. Тело исчезло. Всё исчезло.