Ещё одно свидание в саду (гет)

Три дня спустя.

Онегин не уехал.

Он снял комнату у соседа, на другом конце деревни, и каждый день ходил в сад Лариных. Не входил в дом, не искал встречи. Он просто сидел на старой скамье у пруда и читал. Или делал вид, что читает.

Прислуга шепталась. Няня Маши — Шарлотта Ивановна — рассказывала Татьяне, что «барин в чёрном сюртуке» уже третью ночь гуляет под окнами.

— Ему что, делать нечего? — холодно спросила Татьяна за завтраком. Она резала хлеб ровными, слишком аккуратными кусками, и нож чуть заметно дрожал в пальцах.

— Он приехал издалека, — робко заметила Шарлотта Ивановна. — Может, ему одиноко.

— Ему всегда было одиноко, — ответила Татьяна, не поднимая глаз. — Это его выбор.

Но она не выходила из комнат. Она боялась, что если увидит его снова — не выдержит, разреветься, упадёт в ноги, попросит забрать её из этой серой жизни. А она не могла себе этого позволить. Она была матерью, вдовой, хранительницей памяти. Она несла ответственность не только за себя, но и за маленькую девочку, которая смотрела на неё с немым вопросом во взгляде.

Но однажды утром Маша убежала в сад и нашла его.

Она прибежала обратно с веткой рябины в руках и радостно крикнула:

— Мама! Тот грустный дядя дал мне веточку! И сказал, что у меня красивые глаза!

Татьяна замерла. Хлеб выпал у неё из рук.

— Что ты ему сказала? — спросила она резко, и голос предательски дрогнул.

— Я сказала «спасибо», — ответила Маша. — Мам, он добрый. Почему он не заходит к нам? Он же один, у него даже собаки нет.

Татьяна не ответила. Она вышла на крыльцо и увидела его — он стоял у калитки, сняв шляпу, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла разгадать. Не страсть, не мольба. Только тихая, ровная боль, прикрытая светской учтивостью.

Она сошла с крыльца, подошла к нему. Они стояли друг напротив друга, разделённые деревянной калиткой, как два берега одной реки.

— Ты пугаешь ребёнка, — сказала она тихо. Но в голосе не было злобы — была только усталость.

— Она сама подошла ко мне, — ответил он. — Она спросила, почему я такой грустный. Я сказал ей правду: я потерял то, что любил больше всего.

Татьяна стиснула руки под шалью. Губы её сжались в тонкую линию.

— Ты не имеешь права говорить ей такие вещи.

— А какие я имею права, Татьяна? — спросил он с горечью. — Никаких. Я это знаю. Я стою здесь не потому, что прошу тебя о чём-то. Я стою здесь, чтобы просто дышать с тобой одним воздухом. Если ты прикажешь, я уйду завтра. Насовсем. Но дай мне хотя бы сегодня постоять здесь.

Она отвернулась, чтобы он не видел её лица. Но он видел всё — как дрогнули её плечи, как она закусила губу до крови, как побелели пальцы, сжимающие шаль.

— Ты всегда был эгоистом, — сказала она не оборачиваясь. — Даже когда просишь о малости, ты просишь слишком много.

Он не ответил. Он просто стоял и ждал.

Татьяна ушла в дом, хлопнув дверью. Но шторы на её окне раздвинулись на полпальца — и он увидел её тень, застывшую у стекла. Они смотрели друг на друга через стекло, через двор, через пять лет разлуки, и ничего не могли сказать.

Он развернулся и медленно пошёл к калитке. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Потом опустилась на стул, закрыла лицо руками и долго сидела так, без слёз, без мыслей — просто пустая оболочка, в которой медленно умирала надежда.