Последний фонарь (гет)

Гермиона решила выяснить историю фонаря в тот момент, когда поняла, что больше всего её раздражает не само его странное поведение, а отсутствие у этого поведения начала, потому что любое заклинание, каким бы старым, слабым или незаметным оно ни было, когда-то кем-то создавалось, а значит, у него должна была существовать причина, пусть даже самая незначительная, и если бы Гермиона могла узнать хотя бы то, кто первым решил зачаровать старый уличный фонарь, половина загадки, как ей казалось, исчезла бы сама собой. Она не сказала об этом Рону сразу. В конце концов, обещание не расследовать было дано им обоим совершенно добровольно, хотя теперь Гермиона начинала подозревать, что Рон изначально не поверил ни одному её слову. Вместо этого на следующий день она задержалась в Министерстве после работы, отыскала несколько старых справочников, а затем, когда справочники оказались бесполезны, спустилась в архив, где пахло пылью, старым пергаментом и тем особенным сухим холодом, который бывает только в помещениях, куда солнечный свет добирается редко. В архивах Министерства хранилось огромное количество сведений, которые никому не приходило в голову уничтожать, но ещё меньше людей считали нужным читать, поэтому там можно было найти сведения о почти забытом распоряжении столетней давности, список проверок на наличие магических существ в пригородах Лондона или жалобу какого-нибудь волшебника на соседа, который слишком громко колдовал по утрам, и Гермиона довольно быстро обнаружила, что история одного фонаря находится где-то примерно между этими тремя категориями.

Первые поиски не дали почти ничего. Старые лондонские улицы неоднократно меняли названия, некоторые дома сносились, другие перестраивались, а магическое сообщество имело привычку считать магловские городские записи чем-то второстепенным, если только речь не шла о Статуте о секретности. Фонарь, который интересовал Гермиону, в большинстве документов вообще не существовал: для маглов он был просто частью улицы, а Министерству, естественно, не было никакого дела до каждого столба, стоящего вдоль лондонского тротуара. Однако в одном старом отчёте, составленном сотрудником Отдела контроля за использованием магии в отношении маглов, Гермиона обнаружила короткую пометку о «локальном чаровании предмета городского освещения без вредоносного воздействия», и хотя запись была сделана почти семьдесят лет назад, адрес совпадал. Гермиона перечитала строчку дважды, потом ещё раз сверила номер дома и улицу с современной картой, после чего почувствовала то знакомое удовлетворение, которое испытывала всякий раз, когда кусочки разрозненной информации вдруг начинали складываться в нечто похожее на картину.

— Я так и знал.

Гермиона подняла голову. Рон сидел на краю стола напротив неё и держал в руке какой-то старый журнал, который, судя по выражению его лица, он открыл исключительно ради того, чтобы не выглядеть человеком, который пришёл в архив только для того, чтобы ждать её. Он уже несколько минут наблюдал за тем, как она читает документы, но, очевидно, решил, что настал подходящий момент для комментария.

— Что именно ты знал?

— Что ты всё-таки начала расследование.

— Я не расследую фонарь.

— Конечно.

— Я изучаю его происхождение.

— Это и есть расследование, только в красивом платье.

Гермиона отложила пергамент.

— Я просто хочу понять, кто его зачаровал.

— А потом?

— А потом ничего.

— А потом ты выяснишь, зачем он это сделал.

— Возможно.

— А потом узнаешь, кому принадлежал этот человек.

— Рон.

— А потом найдёшь его родственников.

— Я не собираюсь искать его родственников.

— Пока.

Она посмотрела на него, и Рон невозмутимо перелистнул страницу журнала.

— Продолжай.

Гермиона снова взялась за пергамент, хотя теперь ей было трудно сосредоточиться, потому что Рон оказался неприятно близок к правде. Она действительно хотела знать, зачем фонарь был зачарован, но чем дольше читала документы, тем меньше история походила на что-нибудь, достойное расследования. Не было ни таинственного преступления, ни исчезновения, ни связанного с фонарём происшествия. Не существовало даже особенно интересной магической особенности. Чары были описаны как «устойчивые, локальные, малой интенсивности», а единственное замечание инспектора гласило, что вмешательство не представляет опасности для маглов и не требует снятия. Внизу стояла подпись — Э. Уэст.

— Нашла, — сказала Гермиона.

Рон сразу отложил журнал.

— Что?

— Имя.

— Кто?

— Волшебник, который наложил заклинание.

Рон пересел ближе.

— И?

— Эдмунд Уэст.

— Он был злодеем?

— Нет.

— Тайным преступником?

— Нет.

— Аврором?

— Нет.

— Членом какого-нибудь древнего ордена?

— Рон.

— Я просто проверяю варианты.

Гермиона улыбнулась.

— Он работал в Министерстве.

— Уже интереснее.

— Не особенно. В Отделе магических происшествий и катастроф, в секторе регистрации мелких инцидентов.

Рон задумался.

— То есть он целыми днями записывал, что кто-то случайно превратил чайник в кролика?

— В основном, судя по старым отчётам, что-нибудь вроде этого.

— Уважительная работа.

— Очень важная работа.

— Я и не спорю.

Они ещё немного посидели над документами, и постепенно история Эдмунда Уэста стала складываться не из больших событий, а из мелких, почти случайных сведений, которые, вероятно, никогда не предполагалось собирать в одну биографию. Уэст прожил большую часть жизни в этом районе. Его имя несколько раз встречалось в министерских документах, но нигде не сопровождалось чем-нибудь необычным. Он был женат, позднее овдовел, продолжал работать ещё несколько лет и вышел на пенсию уже в преклонном возрасте. Никаких подвигов, громких наград или неприятностей с Министерством за ним не числилось. Если бы Гермиона искала человека, способного оставить после себя нечто загадочное, Эдмунд Уэст был бы одним из последних, кого она выбрала бы для подобной истории.

— И всё? — спросил Рон.

— Пока всё.

— Никакой тайной жизни?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Я уже придумал, что он по ночам охранял Лондон от вампиров.

Гермиона посмотрела на него поверх пергамента.

— Тайный сигнал для авроров?

— Тоже возможно.

— Нет.

— Защита от Пожирателей смерти?

— Слишком старое заклинание.

— Тогда, может быть, оно показывает вампиров?

Гермиона несколько секунд молча смотрела на него.

— Почему именно вампиров?

Рон пожал плечами.

— Не знаю. Мне кажется, у них должен быть плохой характер.

Гермиона засмеялась, и смех её, как это часто бывало рядом с Роном, оказался неожиданно искренним, так что несколько минут спустя она всё ещё улыбалась, перечитывая одну и ту же строку. В этом было что-то успокаивающее: история фонаря, которая сначала казалась загадочной, теперь постепенно становилась почти нелепо обыкновенной, и всё же одна вещь не давала ей покоя. Если Эдмунд Уэст действительно был просто пожилым сотрудником Министерства, если он не пытался скрыть какую-нибудь опасную тайну и не использовал фонарь как часть сложного заклинания, зачем он вообще это сделал?

Ответ нашёлся совершенно случайно.

В старом магловском документе, который Гермиона запросила скорее из любопытства, чем по необходимости, упоминалось, что фонарь был установлен задолго до рождения Уэста, а первые сведения о необычном освещении появились уже после того, как он поселился неподалёку. Там не было ничего магического — всего лишь несколько замечаний о том, что один участок улицы почему-то дольше оставался освещённым в вечернее время. Гермиона уже собиралась закрыть папку, когда между двумя листами обнаружился небольшой клочок бумаги, явно вложенный туда много лет назад. Он был написан от руки.

Она развернула его.

Почерк был старый, неровный, но вполне разборчивый.

Пусть свет появляется раньше для тех, кому он особенно нужен.

Гермиона перечитала фразу.

Рон тоже наклонился к листу.

— Это всё?

— Похоже.

— Очень загадочно.

— Да.

— Может, он всё-таки охранял вампиров?

Гермиона не ответила. Она смотрела на слова и пыталась понять, что именно имел в виду Уэст. «Особенно нужен» могло означать что угодно. Опасность. Плохую погоду. Травму. Болезнь. Потерявшегося ребёнка. Человека, которому грозила атака. Но тогда заклинание должно было каким-то образом распознавать угрозу, а наблюдения последних недель никак с этим не совпадали. Женщина с ребёнком не находилась в опасности. Пожилой мужчина не подвергался нападению. Люди просто шли по улице, иногда торопились, иногда останавливались, иногда были одни, и фонарь почему-то решал, что им нужен свет немного раньше.

— Ты понимаешь? — спросил Рон.

— Пока нет.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что если ты всё поняла, мы больше не сможем сюда приходить.

Гермиона улыбнулась, но не ответила. Они ещё некоторое время просматривали документы, и в конце концов нашли несколько упоминаний об Уэсте в старых бумагах, которые не имели к фонарю никакого отношения. Среди них была короткая запись о смерти его жены. Ничего подробного — дата, имя, несколько формальных строк. После этого Уэст ещё много лет продолжал жить один в том же доме, а затем переехал, и дальнейшие сведения о нём становились всё реже. Однако в одном документе, составленном спустя несколько месяцев после смерти его жены, Гермиона обнаружила странную бытовую деталь: Уэст начал возвращаться домой пешком поздними вечерами, хотя прежде пользовался каминной сетью или аппарацией.

Она перечитала запись.

Потом посмотрела на Рона.

— Что?

— Ничего.

— Ты так смотришь, когда что-то нашла.

— Его жена умерла.

Рон перестал улыбаться.

Гермиона кивнула.

— После этого он часто возвращался домой пешком.

Они замолчали. В архиве было тихо, только где-то далеко переворачивались страницы и время от времени слышался приглушённый голос сотрудника. Гермиона снова посмотрела на старую фразу и вдруг увидела в ней совсем другой смысл. Не защиту. Не предупреждение. Даже не заклинание в привычном понимании. Скорее маленькое решение человека, который однажды слишком хорошо понял, как выглядит дорога домой, когда тебя там никто не ждёт.

Она не стала говорить это Рону.

Вместо этого закрыла папку.

— Думаю, нам пора.

— Ты всё выяснила?

Гермиона задумалась.

— Не совсем.

— А что осталось?

Она посмотрела на него.

— Зачем он зачаровал фонарь.

Рон кивнул, и они поднялись из-за стола. Пока они шли к выходу из архива, Гермиона несколько раз ловила себя на том, что возвращается мыслями к той короткой записи. Эдмунд Уэст не создал сложного артефакта. Он не придумал ничего, что вошло бы в учебники, не оставил после себя великого открытия и, вероятно, даже не рассчитывал, что кто-нибудь спустя десятилетия будет искать его имя в старых министерских документах. Он просто знал, каково это — идти домой поздно вечером по почти пустой улице, и однажды решил сделать так, чтобы для кого-нибудь другого эта улица казалась чуть менее пустой.

На улице уже стемнело, когда они вышли из Министерства. Лондон выглядел почти так же, как всегда, и всё же Гермионе теперь казалось, что она замечает в нём гораздо больше света, чем раньше: окна, вывески, отражения в мокром асфальте, редкие яркие пятна автомобильных фар и, конечно, старый фонарь впереди. Он ещё не горел.

Они остановились у края тротуара.

Рон посмотрел на него.

— Ну?

— Подожди.

Через несколько секунд фонарь вспыхнул.

Гермиона взглянула на часы.

Раньше остальных.

Опять.

Рон ничего не сказал. Он тоже смотрел на него, но теперь в его взгляде было меньше насмешки, чем прежде.

— Значит, он всё-таки что-то делает, — сказал он.

— Да.

— И ты уже знаешь что?

Гермиона могла ответить.

Она могла рассказать ему о записи, о старом волшебнике, о его жене и о том, что после её смерти он стал возвращаться домой пешком. Могла объяснить, почему фраза на клочке бумаги вдруг перестала казаться ей загадочной. Но вместо этого она только покачала головой.

— Пока нет.

Это было не совсем правдой.

Потому что теперь Гермиона почти понимала.

Фонарь не искал опасность.

Он не предупреждал о тёмной магии и не защищал людей от того, что могло ждать их в переулках. Он не знал, кто перед ним — волшебник или магл, молодой или старый, сильный или слабый. Он просто каким-то образом чувствовал то, чего Гермиона пока не могла определить ни одним диагностическим заклинанием: человеку рядом с ним не хотелось быть одному.

Она ещё раз посмотрела на фонарь, а потом на Рона, который стоял рядом, засунув руки в карманы и глядя на свет с выражением человека, впервые задумавшегося над тем, что, возможно, один старый фонарь знает о людях немного больше, чем принято ожидать от фонаря.

— Пойдём? — спросил он.

Гермиона кивнула.

Они пошли дальше, и свет остался позади, но теперь Гермиона уже знала, что будет думать о нём всю дорогу.

И впервые ей показалось, что она знает, что именно следует искать дальше.

Не опасность.

Страх одиночества.