Семейный портрет в интерьерах (джен)

Ленинград, конец сентября 1980 года

С рождения Ады прошло ровно две недели, и Римму с дочкой сегодня наконец-то должны были выписать. Сначала обещали на девятый день, но накануне что-то случилось. Сальников вскинулся ночью, потому что ладанка на груди обожгла его холодом. Пока метался по квартире, стремительно одеваясь и проклиная чёртовых духов, от которых духовидице не было покоя ни в декрете, ни в роддоме, разбудил и напугал и Марту с Платоном, и Гиту со Штоликом. Но потом ладанка совсем потеплела, наверняка Римма там почувствовала, что творится с ним здесь. Впрочем, к роддому они тогда всё равно поехали, хотя их никуда, естественно, не пустили и даже разговаривать не захотели, ещё не хватало.

Ночь была чернильно-чёрной, но в Родильном доме номер один на Васильевском острове⁽¹⁾ некоторые окна светились и в три часа ночи. Кто-то там сейчас рожал, кто-то помогал детям явиться на свет. В послеродовом отделении на четвёртом этаже все огни были погашены, в Римминой палате — третьей справа — тоже, но стоило им встать под окнами, как Сальников понял, что жена не спит. Было невозможно рассмотреть хоть что-нибудь, но он бы поклялся, что она там: стоит, положив ладони на стекло. Он её чувствовал сейчас, пронзительно и чётко, будто был совсем рядом, а ещё знал, что она его видит — то ли своим, особенным зрением, то ли просто глаза лучше к темноте привыкли. Поднял руку, приветствуя, а что он ещё мог? Римма говорила, что слышит его, когда он очень хочет, чтобы она его услышала, но у него сейчас и слов-то никаких не было, горло сдавило. Может, от бессилия и беспокойства, может, от избытка чувств.

Минут через пять Мартуся, пославшая вверх несколько десятков воздушных поцелуев, обернулась к нему.

— Мне кажется, с Риммочкой сейчас уже всё в порядке, — сказала она.

Сальников молча кивнул. Ему тоже так казалось, но от невозможности убедиться на душе было муторно.

Наутро в справочной роддома ему сказали только, что состояние жены и дочери удовлетворительное, но выписка пока откладывается по медицинским показаниям. Содержательнее оказалась переданная Риммой через медсестру записка. Она писала, что из-за физиологической желтушки Аде продлили прописанные уже раньше витамины и синюю лампу, а ей самой назначили дополнительные обследования после случившегося ночью носового кровотечения. Кровь носом у Риммы частенько шла, когда являлись духи, но об их визите в записке не было, естественно, ни слова, ведь мало ли кто мог её прочитать. Оставалось набраться терпения и ждать.

Отпуск был оформлен с первого октября, всё остальное предполагалось добрать отгулами. Так было даже лучше, потому что только на работе получалось отвлечься от напряжённого ожидания. Вот и в день выписки Сальников проработал полдня, но на Васильевский остров приехал не просто вовремя, а заранее, так как по дороге ещё собирался заскочить на Андреевский рынок за цветами. Здесь они бывали вместе с Риммой, потому что от дома сюда было ближе всего. Цветы тоже, случалось, покупали: Римма предпочитала "лохматые" — хризантемы, астры, пионы, гвоздики, сирень — любым другим. От профессиональных торговцев из южных республик он только отмахнулся, дошёл до дачников. Здесь его внимание почти сразу привлёк букет хризантем в ведре пожилой ясноглазой продавщицы, пестревший всеми красками осени и терпковато пахнущий осенней свежестью.

— Тебе сколько штук, сынок? — спросила та.

— Все, — улыбнулся Сальников.

— Тут на двадцать пять рублей, — предупредила она как-то даже строго.

— Беру, — кивнул Владимир Сергеевич.

— И куда тебе столько?

— В роддом, — ответил он, сам удивляясь своей откровенности.

— Ах вот что! — обрадовалась торговка. — Тогда и правда можно.

— А иначе что, не продали бы?

— Продала бы, куда б я делась, но нехотя. Не люблю, когда деньгами разбрасываются. А так я тебе даже уступлю, если скажешь, кто родился.

— Девочка, — отозвался он с удовольствием.

— И всё равно рад?

— Счастлив.

— Это правильно, а то нынче много развелось таких, как мой зятёк, которым непременно наследника подавай... Ну давай, что ли, двадцать рублей, счастливый отец, тем более ты меня от необходимости здесь полдня стоять избавил. К внучке вон съезжу лишний раз.

Когда продавщица извлекла огромный букет из ведра и по охапке стеблей вниз побежала вода, Сальников задумался, как же он это богатство теперь в объятьях понесёт.

— А давайте всё-таки за двадцать пять, но с ведром? — предложил он.

— Всё-таки транжира ты, — покачала головой продавщица. — Ему и новому цена была два рубля десять копеек, вон клеймо на боку.

— Да ладно вам, сегодня не жалко. Будем считать, что я цветы по исходной цене купил, а ведро получил в придачу.

От рынка до роддома на машине было минут пять с учётом всех светофоров, но просто так доехать не удалось. Остановившись на первом же перекрёстке, Владимир Сергеевич увидел этих двоих: взрослые мужики, побросав портфели и шляпы, молча хватали друг друга за грудки с белыми от ярости глазами. На окрик из машины они вообще никак не отреагировали, пришлось выйти, чтобы разнять. Это оказалось непросто.

Минут через десять они сидели у Сальникова в машине на заднем сидении, разделённые ведром с хризантемами. Это ведро им явно мешало: оно не только не давало им дотянуться друг до друга, чтобы сцепиться вновь, оно ещё и как-то выбивало их из колеи, сбивало с толку, и это было хорошо. Оба на вид лет сорока, солидные, серьёзные и даже чем-то неуловимо похожие, друг на друга они старались не смотреть.

— Вот что, граждане-товарищи, — сказал Сальников, рассматривая в зеркале заднего вида свежую ссадину на щеке. — По пятнадцать суток вы оба честно заработали, и это без учёта моей раскрашенной физиономии...

— Вы сами знаете, что вам случайно прилетело, — отозвался хмуро тот, что сидел слева, по паспорту Геннадий Изотов.

— Вот с учётом этого факта и того, что у меня сегодня особенный день, даю вам пять минут, чтобы растолковать мне, из-за чего весь сыр-бор и почему мне не следует везти вас в райотдел.

— Лучше везите, — буркнул второй, которого звали Игорем Родионовым, — а то в следующий раз мы друг друга просто поубиваем.

— Бабу не поделили? — развернулся к ним Сальников с провокационным вопросом; ему аж понравилось, как похоже они оба сверкнули на него глазами.

— Всё не так примитивно, как вы думаете, — проговорил Изотов почти гневно. — Мы сто лет друг друга знаем и нам уже приходилось... решать такие вопросы. Но тут совсем другое дело: Соня — моя сестра.

— Вот именно, сестра, а не собственность! — рыкнул Родионов.

— Не надо быть собственником, чтобы держать её подальше от таких козлов, как ты!

— Значит, тридцать лет тебе то, что я "козёл", дружить со мной не мешало, а теперь...

— Тридцать лет ты на девочек молоденьких не бросался, урод похотливый!

— Отставить орать, — оборвал их Сальников и посмотрел на Изотова. — Значит, у вашего друга роман с вашей младшей сестрой?

— Да, — с трудом выговорил Изотов. — То есть никакой он мне больше не друг, конечно, но так — да. Соня на восемнадцать лет нас обоих младше, чудесная девочка. Мне она не просто сестра; мы с ней остались полными сиротами, когда ей шесть лет было, а мне — двадцать четыре. Я её вырастил, пылинки сдувал, с женой развёлся, когда она попыталась из Сони Золушку сделать, а этот...

— Мы с Соней любим друг друга, — произнёс Родионов веско, так что захотелось ему поверить. — А ты нам жизнь сломать хочешь. Ладно б только мне, а то ведь ей в первую очередь. Не хочешь её слушать, давишь безбожно, авторитетом своим в её глазах бессовестно пользуешься. Как ей тебе "нет" сказать, если она тебе всем обязана?

— И слава богу, что она ко мне прислушивается, так что у меня получится беду от неё отвести!

— Мы любим друг друга, — повторил Родионов.

— Ты только недавно из семьи ушёл, жену и ребёнка бросил!

— Я два года в разводе, сына не бросал и никогда не брошу. Но к Соне мой развод вообще никакого отношения не имеет.

— Врёшь!

— Не вру, и тебе это лучше известно, чем кому-либо. Ты прекрасно знаешь, какие мы с Натальей разные люди и как плохо мы с ней друг друга понимали.

— А ведь вы похожи, — констатировал Сальников, которому уже более или менее всё с этими двоими было ясно. — Тридцать лет дружбы — это же чуть ли не с песочницы, так? — Родионов, помедлив, кивнул; Изотов посмотрел с вызовом. — Живёте в соседних подъездах, судя по паспортам. Ещё и в армии отслужили вместе?

— Мы и работаем вместе, — добавил Родионов. — Хотя это сейчас... сложно.

— И что с того? — вопросил Изотов яростно.

— Только то, что столько лет не разлей вода, ещё и поэтому похожи. Неудивительно, что Соня, для которой её старший брат сделал всё и даже больше, увлеклась человеком, похожим на него, которого она, к тому же, знает всю свою жизнь. И произошло это, скорее всего, не в последние два года, а намного раньше.

— Всё так и было, — сказал Родионов хрипло.

— Да что вы мне тут... — попытался было возмутиться Изотов.

— Хватит форсировать голос, — прервал его Сальников. — Не впечатляет... Хотя, честно сказать, я вас понимаю. Сестры у меня нет, есть старшая дочь, которая выскочила замуж совсем молоденькой и так внезапно, что меня чуть удар не хватил. А ведь там и в помине не было большой разницы в возрасте, неудачного первого брака и прочих отягчающих обстоятельств, был просто хороший парень на пару лет её старше. Но с другой стороны... — Изотов с Родионовым смотрели на него сейчас напряжённо и в упор. — С другой стороны, я почти три года счастливо женат на женщине на пятнадцать лет меня моложе. Вот как раз ехал её из роддома забирать, а тут вы... Да, когда мы познакомились, она была уже не юной девушкой, а молодой женщиной, но и мне было не сорок, а пятьдесят.

— И что, совсем ничего не смущало? — прищурился Изотов.

— Да не особо... Она сама всё решила, сама определила и свою судьбу, и мою, а чего хочет женщина... Дальше вы знаете⁽²⁾. Ваши паспортные данные я запомнил, — сменил тему Сальников, потому что времени у него больше не было совсем. — Сейчас я вас отпускаю, но сегодня же свяжусь с вашим участковым и попрошу его за вами присмотреть и с вашей Соней побеседовать.

Ответные возгласы прозвучали почти одновременно.

— Зачем?

— Какой в этом смысл?

— Я тоже считаю, что куда больше смысла было бы вам поговорить с ней и договориться между собой без посредников, пусть даже пока скрепя сердце и скрипя зубами. Надеюсь, вы окажетесь на это способны...

К роддому Сальников приехал на последних минутах. Уже выйдя из машины, вдруг понял, какой ошеломительно яркий сегодня день: и глубокая синь неба, и белоснежные клочки облаков, и пёстрая листва над головой и под ногами, и вся осенняя гамма в ведре с хризантемами. А ещё насыщенная медь Мартусиных волос — и они с Платоном, и родители Платона уже были на месте.

— Ну наконец-то! — воскликнула Марта.

— Ведро, дядя Володя? — Платон иронически заломил бровь. — Это уже какой-то совершенно новый уровень романтики.

— Учись, пока я жив, — буркнул Сальников.

— Что с лицом? — спросила Августа строго, и он не сразу понял, что она имеет в виду, потому что уже совершенно позабыл о злосчастной ссадине.

— Драку разнимал.

— По работе или в душевном порыве? — поинтересовался Яков; он был в форме, потому что, в отличие от Сальникова, у него сегодня никакого отгула не было и где-то за углом наверняка поджидала служебная машина.

Владимир Сергеевич хотел ответить, что всегда работает с душой, всё как учили, в том числе и по штольмановским заветам, но не успел, потому что открылась дверь главного входа и на крыльцо вышла Римма в сопровождении медсестры со свёртком на руках. Всплеснула руками и ринулась к ним Мартуся, а сам Сальников как будто застыл на несколько мгновений, встретившись глазами с женой, а потом сам не понял, как переместился к ней, то есть к ним. Целовал её похудевшее родное лицо, сейчас без следа кометики, гладил непривычно отросшие волосы, сжимал плечи, впитывал её хрипловатое: "Володечка...", пока где-то рядом не кашлянула медсестра.

— Принимайте, что ли, ребёнка, папаша.

Он принял, не особо робея, всё же навыков общения с младенцами хватало, но при этом... Из одеяльного конверта, как водится, виднелось только личико, уже вполне розовое, с зажмуренными глазами, и неожиданно густой чёрный хохолок на лбу.

— Римм, она...

— Что?

— ... так на тебя похожа!

— Потому что брюнетка?

— Не только. Ты посмотри: нос, брови...

— Ну какие там брови, Володечка? И потом, я тебе говорила: Ада будет совершенно папина дочка...

Брови были Риммины, как и всё остальное, но не спорить же? Он ещё несколько минут восторженно рассматривал дочь, а когда поднял голову, то увидел в двух шагах Мартусю в обнимку с ведром, непонятно как к ней попавшим. Римма как раз склонилась над хризантемами, чтобы вдохнуть аромат, а потом даже потёрлась о них щекой. После этого все обнимались со всеми, кажется, не в первый раз, и Сальникову тоже перепало объятий и поздравлений. Но всё это он воспринимал сейчас слабо, сосредоточиться получалось только на жене или дочери. Ещё через пару минут он понял, что пора брать в охапку всех родных и близких и ехать домой — праздновать и жить дальше.

1) Родильный дом № 1 известен исторически как роддом доктора К.Г. Видемана и Александринский приют; в начале восьмидесятых годов прошлого века он располагался в историческом здании на Большом проспекте, д. 49/51.

Вернуться к тексту

2) Владимир Сергеевич имеет в виду крылатое выражение: "Чего хочет женщина, того хочет Бог".

Вернуться к тексту