Местная "Ошибка" и "Милый радиоведущий" (гет)

К концу недели Аластор уже не считал визиты в «Старый кипарис» случайностью.

Он просто приходил туда вечером — так же, как другие люди ходили в церковь или на рынок. Занимал своё место у стойки, заказывал что-нибудь крепкое или тарелку того, что Мис готовила на кухне, и наблюдал.

Наблюдать было интересно.

Городок Баю напоминал ему болото: на поверхности — тина и ленивое спокойствие, а стоит потревожить воду, как отовсюду начинает тянуть гнилью. Аластор давно разобрался, кто из завсегдатаев gambling-должник, кто бьёт жену, кто доносит шерифу, а кто просто пьёт и жалуется на жизнь. Люди редко отличались оригинальностью — и в пороках своих тоже.

Мис среди них выглядела так, словно вообще не принадлежала этому месту.

В тот вечер бар был полнее обычного. Собравшись после получки, местные мужчины громко спорили, играли в карты и требовали, чтобы девушка двигалась быстрее. Мис скользила между столами в своей неизменной мужской одежде: брюки, жилет, рубашка с закатанными рукавами. Пиджак она сегодня оставила на крючке у двери.

Аластор сидел в своём углу и потягивал виски.

Он заметил того мужчину сразу.

Тот самый коллега, который неделю назад произнёс слова «лицо симпатичное, да и тело что надо» и облизнулся. Сегодня он был пьян уже в пять вечера, что, судя по разговорам вокруг, не являлось чем-то необычным.

Мужчина занял место у самой стойки и принялся ожидать, когда Мис окажется в пределах досягаемости.

— Эй, Мис, — позвал он, когда девушка поставила перед ним кружку. — А ты сегодня-то чё такая колючая? Улыбнись.

— Оплачено, — ответила Мис и отвернулась к полкам.

— Ты куда? Я с тобой разговариваю!

— Тогда говорите что-нибудь, имеющее смысл.

Несколько мужчин рядом усмехнулись. Пьяница покраснел, но решил представить это себе победой и продолжил:

— Вечно ты как палка. Врачи не пробовали лечить?

— Попробовали, но сказали что я скорее кого-нибудь прибью, чем вылечусь.

Кто-то хохотнул. Аластор прикрыл глаза и снова поднёс стакан к губам.

Первые двадцать минут он оставался зрителем.

Он видел, как Мис держит дистанцию, как разворачивается корпусом так, чтобы мужчина не мог приблизиться сбоку, как коротко и вежливо отсекает каждую попытку разговора. Она делала это не грубо — и именно поэтому пьяница не находил повода устроить скандал на глазах у всех. Она держала границу так же уверенно, как держит её хорошо обученная кошка: спокойно, не шипя лишний раз, но и не позволяя сократить расстояние.

«Занятно» — думал Аластор. — «Она выработала целый язык самообороны из вежливых фраз».

Он даже не спешил допить виски.

А затем мужчина поступил глупо.

Дождавшись, когда Мис наклонится, забирая пустые кружки, он положил ладонь ей на талию.

— Ну а чё ты дёргаешься? Я ж не кусаюсь. Может, посидим после закрытия, а? Я плачу.

Мис выпрямилась. Медленно, не дёргаясь, убрала его руку с себя — точно так же, как смахивают грязь с рукава. В её голосе не дрогнуло ни единой ноты:

— Уберите руки.

— Да ладно тебе.

— Уберите руки.

Мужчина усмехнулся и на глазах у всего бара снова потянулся к ней — уже не касанием, а хваткой за запястье, намеренной, с явным намерением притянуть к себе:

— Ты хотя бы спасибо скажи, что вообще заговорил с тобой, дура слепая…

— Моя дорогая Мис, — раздался спокойный голос за спиной пьяницы, — желаете, чтобы я помог вам избавиться от этого джентльмена?

Бар притих.

Мис не вздрогнула и не бросилась к спасителю. Она секунду смотрела на Аластора — коротко, оценивающе, как оценивают внезапно открывшуюся опцию в игре, ход которой и так был просчитан, — и ответила ровно:

— Да, мистер Ал. Помогите.

— Как скажете.

Аластор поставил стакан.

Он пересёк зал неторопливо, с тростью в руке, улыбаясь с той особенной широтой, которая у нормальных людей вызывает желание вежливо извиниться и оказаться где-нибудь в другом штате. Остановился он вполоборота от пьяницы — достаточно близко, чтобы тот почувствовал его дыхание, и достаточно далеко, чтобы удобно работать рукой.

— Джентльмен, — произнёс Аластор почти участливо. — Вы слышали даму. Она попросила убрать руки. Неужели в вашем почтенном возрасте требуется повторять столь простые инструкции?

— А ты какого чёрта влезаешь ублю?.. — начал мужчина, оборачиваясь.

Договорить он не успел.

Аластор перехватил его запястье — ту самую руку, всё ещё сжимавшую предплечье Мис, — и сжал.

Сначала мягко. Затем — с той отточенной точностью, с какой сапёр держит ножницы над проводом нужного цвета.

Пьяница охнул. Пальцы разжались сами собой, послушно, как у марионетки, у которой нашли верную нить.

— Вот и славно, — продолжал Аластор тем же тёплым, радийным тоном. — Видите, как легко договариваются цивилизованные люди? Не требуется ни криков, ни драм, ни пролития… — он сделал крошечную паузу, и в баре кто-то сглотнул, — …времени.

Он отпустил запястье.

Мужчина отдёрнул руку и уставился на покрасневшую кожу, потом на Аластора — и не понял, чего боится больше: что этот незнакомец только что сделал, или что он всё ещё улыбается, словно продолжает светскую беседу.

— Теперь, — Аластор повёл тростью в сторону двери с грацией распорядителя бала, — вам, полагаю, пора домой. Ночь обещает быть утомительной для тех, кто задерживается там, где ему не рады.

Пьяница оглянулся на бар. Никто — ни игроки, ни спорщики у окна — не собирался за него вступаться. Он пробормотал что-то нечленораздельное, схватил шляпу и вышел, едва не снеся плечом дверной косяк.

Аластор повернулся к Мис.

Та уже расправляла рукав рубашки, даже не глядя вслед — привычным движением человека, для которого подобные вечера входят в меню наравне с ежедневным спецпредложением.

— Я могла справиться сама, — сказала она.

— Разумеется, моя дорогая Мис. Я ни на мгновение в этом не сомневался.

— Тогда зачем вмешались?

— Вы сказали «помогите».

— Я сказала «да, помогите».

— А это, — Аластор вернулся к своему месту и поднял стакан, — звучит как приказ. Приказы я, признаться, исполняю с большим удовольствием.

Мис посмотрела на него с подозрением, но возразить не нашла чему. Через минуту бар снова загудел, и вечер покатился по привычным рельсам: карты, виски, споры о дождях.

Только один столик пустовал до самого закрытия.

--

Лес после дождя пах особенно густо.

Мис вышла к полю далеко за полночь, когда дом родителей наконец затих. Ей нужно было проветрить голову: слишком много народу сегодня, слишком много рук и голосов. Открытое место среди деревьев встретило её мокрой травой по щиколотку и низким небом, на котором сквозь разошедшиеся тучи проступали редкие звёзды.

Даже зная что промокнет, она улеглась на пригорок, закинув руки за голову, и позволила себе дышать.

Аластор появился, когда луна поднялась выше верхушек сосен.

Он не крался — да и зачем? Она услышала его трость раньше, чем увидела. Он остановился на том самом расстоянии, которое сам же обозначил в прошлый раз: близко, чтобы говорить, и достаточно далеко, чтобы она могла считать себя одной.

— Невежливо не здороваться, моя дорогая Мис.

— Невежливо преследовать меня.

— Я сопровождаю атмосферу.

Мис фыркнула, но не подняла головы.

Некоторое время они молчали. Шумел ветер в кронах, где-то внизу у болота перекликались лягушки.

А потом Аластор опустил взгляд на её руки — просто потому, что она подняла их к небу, разглядывая пальцами несуществующие созвездия, — и заметил.

На правом запястье, чуть ниже края закатанного рукава, темнел отпечаток. Четыре полосы и большой палец. Свежий, багровый, отчётливый.

Чужая хватка, оставившая след.

Аластор испытал раздражение.

Небольшое, краткое, как заноза под кожей: неприятно, но до настоящей ярости далеко. Он и сам удивился, что отреагировал хоть как-то — ведь ещё неделю назад до этого запястья никому не было бы никакого дела, кроме любопытства анатома.

— Вы получили это сегодня, — произнёс он, больше утверждая, а не спрашивая.

Мис повернула голову. Посмотрела на собственное запястье так, словно увидела его впервые.

— Видимо, да.

— «Видимо» — весьма неточное определение.

— Я не придала этому значения.

— Это заметно.

Она села, подобрав колени, и пожала плечами:

— Не нужно так смотреть, мистер Ал. Я не собираюсь расплакаться из-за синяка.

— Я и не предполагал ничего подобного.

— Тогда что вы собираетесь?

Аластор повертел в пальцах трость и вытащил из внутреннего кармана пиджака чистый, аккуратно отглаженный платок. Положил его на траву между ними — на расстоянии вытянутой руки, не ближе.

— Приложите что-нибудь холодное. След сойдёт быстрее.

— Вы всегда даёте медицинские советы людям, которых едва знаете?

— Только когда они позволяют посторонним хватать себя за руки.

— Тогда это была не медицинская рекомендация, а замечание.

— Я рад, что вы способны отличить одно от другого, моя дорогая Мис.

Мис взяла платок. Отряхнула с него травинку и завернула в него горсть влажной земли — холодной, пахнущей дождём, — приложила к запястью. Отвечать она ничего не стала, и Аластор не стал настаивать. Вопросы, на которые она не хотела отвечать, он научился отмечать про себя и откладывать. Как жетоны в банке.

— Он часто это делает? — спросил он всё же.

— Кто?

— Ваш вчерашний собеседник. И подобные ему.

— Когда хватает денег и выпивки. То есть часто.

— Хозяин бара не вмешивается?

— Хозяин бара считает, что клиенты сами разберутся.

— А остальные?

Мис помолчала.

— Здесь люди предпочитают смотреть в сторону.

— А вы предпочитаете не просить о помощи?

— Обычно это одно и то же.

Фраза легла между ними, как монета на стойку. Аластор не стал поднимать её — ни сейчас, ни в будущем. Но он запомнил. «Я уже звала», — звучало между строк. И город не пришёл.

Он перевёл взгляд на неё — на прямую спину, на золотые глаза, спокойно переносившие его внимание, — и подумал, что город Баю понятия не имеет, какое сокровище вырастил у себя под боком. Впрочем, горожане всегда были слепы. Это почти утешало.

— К слову, моя дорогая Мис, — Аластор неспешно переставил трость, — будьте осторожнее. Вон на той ветке.

Мис проследила за его взглядом и застыла.

На сосновой ветке — в двух шагах, на высоте её плеча — в лунном свете висела, поблёскивая, тонкая паутина. А в центре паутины… что-то тёмное…

Она оказалась на ногах быстрее, чем успела подумать, отступив на добрых три шага и отбросив платок с землёй:

— Где?! Где он?!

Аластор запрокинул голову и рассмеялся — искренне, до одобрительного «ха!», — глядя, как сама собранность города Баю скачет среди ночной травы.

— Всего лишь паутина.

— Мистер Ал!

— Я всего лишь хотел убедиться, что вы не утратили бдительность.

— На паутине был паук!

— На паутине был лист. Весьма подозрительный лист.

Мис сверлила его взглядом, прижимая ладонь к груди — чтобы вернуть сердце на место. Аластор встал, опираясь на трость, и смотрел на неё с откровенным, неприкрытым удовольствием зрителя отличного представления.

— Я вас ненавижу, — сообщила она.

— Это взаимная симпатия, моя дорогая Мис.

Она подняла платок с землёй, отряхнула его и — к собственному сожалению — не смогла сдержать уголков губ.

Они остались на поле до того часа, когда небо на востоке начало сереть. Разговаривали о пустяках: о том, каким невежливым бывает гром в этом штате, почему лягушки квакают с таким видом, будто их оскорбили лично, и кто в баре ставит самые наглые ставки в карты. Ни словом о крови, ни словом о тайнах.

И когда Мис собиралась домой, она вдруг поняла, что провела ночь с убийцей — и ни разу об этом не вспомнила.

Она ещё не знала, что это и было самой опасной переменой из всех возможных

— Кто?

— Ваш вчерашний собеседник. И подобные ему.

— Когда хватает денег и выпивки. То есть часто.

— Хозяин бара не вмешивается?

— Хозяин бара считает, что клиенты сами разберутся.

— А остальные?

Мис помолчала.

— Здесь люди предпочитают смотреть в сторону.

— А вы предпочитаете не просить о помощи?

— Обычно это одно и то же.

Фраза легла между ними, как монета на стойку. Аластор не стал поднимать её — ни сейчас, ни в будущем. Но он запомнил. «Я уже звала», — звучало между строк. И город не пришёл.

Он перевёл взгляд на неё — на прямую спину, на золотые глаза, спокойно переносившие его внимание, — и подумал, что город Баю понятия не имеет, какое сокровище вырастил у себя под боком. Впрочем, горожане всегда были слепы. Это почти утешало.

— К слову, моя дорогая Мис, — Аластор неспешно переставил трость, — будьте осторожнее. Вон на той ветке.

Мис проследила за его взглядом и застыла.

На сосновой ветке — в двух шагах, на высоте её плеча — в лунном свете висела, поблёскивая, тонкая паутина. А в центре паутины… что-то тёмное…

Она оказалась на ногах быстрее, чем успела подумать, отступив на добрых три шага и отбросив платок с землёй:

— Где?! Где он?!

Аластор запрокинул голову и рассмеялся — искренне, до одобрительного «ха!», — глядя, как сама собранность города Баю скачет среди ночной травы.

— Всего лишь паутина.

— Мистер Ал!

— Я всего лишь хотел убедиться, что вы не утратили бдительность.

— На паутине был паук!

— На паутине был лист. Весьма подозрительный лист.

Мис сверлила его взглядом, прижимая ладонь к груди — чтобы вернуть сердце на место. Аластор стоял, опираясь на трость, и смотрел на неё с откровенным, неприкрытым удовольствием зрителя отличного представления.

— Я вас ненавижу, — сообщила она.

— Это взаимная симпатия, моя дорогая Мис.

Она подняла платок с землёй, отряхнула его и — к собственному досадованию — не смогла сдержать уголков губ. Спину ей это никак не оправдывало. Совсем нет.

Они остались на поле до того часа, когда небо на востоке начало сереть. Разговаривали о пустяках: о том, каким невежливым бывает гром в этом штате, почему лягушки квакают с таким видом, будто их оскорбили лично, и кто в баре ставит самые наглые ставки в карты. Ни словом о крови, ни словом о тайнах.

И когда Мис собиралась домой, она вдруг поняла, что провела ночь с убийцей — и ни разу об этом не вспомнила.

Она ещё не знала, что это и было самой опасной переменой из всех возможных.