Туда и обратно (джен)

Она появилась в дверях — маленькая, кругленькая, в тёплой душегрейке поверх синего сарафана, в белом платке, из-под которого выбивались седые пряди, — и я увидела, как разом переменилось её лицо. Она всё поняла сразу, одним взглядом: и мою прижатую к щеке ладонь, и красный след на ней, и руку матери, всё ещё сжатую у моего локтя.

— Сновида! — голос у бабушки был негромкий, но такой, что, кажется, дрогнули рушники на образах. — Ты что ж делаешь-то? Ребёнка?! Ребёнка бьёшь?!

Она подлетела ко мне, оторвала мою руку от лица матери, заслонила меня собой — я оказалась у неё за спиной, уткнулась носом в её душегрейку, пахнущую ладаном и сушёными яблоками, и мне вдруг стало так, будто я спряталась в крепость.

— Она тряпкой в брата! — мать уже кричала, тыча пальцем. — Он с мороза, с работы, а она! Ты её защищаешь?! Ты всегда её защищаешь!

— И буду! — бабушка не отступала ни на шаг. — Она дитя! Ей семь лет, Сновида! Семь! Ей гулять надо, играть, учиться, фантазировать, Бога любить — а Бог её любит, слышишь? Бог её любит, и обижать её нельзя! Не тебе её судить за тряпку, когда брат её сапожищем по руке да по лицу!

— Да что ты знаешь!.. — мать шагнула вперёд.

— А ты что знаешь?! — бабушка подняла руку, и я замерла. — Ты знаешь, что она у тебя любит? Что она ест? Какой цвет ей мил? Ты знаешь, что она ночами не спит, когда ты орёшь?! Ничего ты не знаешь! Ты её в платье колючее, как в клетку, — и всё, и нет тебе дела!

Людобран что-то вставил из-за печи — что-то про то, что его никто не жалеет, — и мать сорвалась на него, бабушка на мать, и голоса сплелись в такой крик, что у меня заложило уши. Я стояла за бабушкиной спиной, вцепившись в её подол, и чувствовала, как трясутся коленки. Хотелось зажмуриться и исчезнуть. Хотелось, чтобы они перестали. Мне казалось, что это я во всём виновата — что если бы я не швырнула тряпку, ничего бы не было, — и в то же время где-то очень глубоко, там, где было больно и обидно, я знала, что это не так, и от этого знания становилось ещё страшнее.

Я посмотрела на замочек у ворота кофты — маленький, медный, на петле. И вдруг, сама не понимая зачем, взяла и проглотила его. Просто — раз, и нет. Он прошёл горлом, холодный, и внутри стало тяжело и странно.

Крик не прекращался. И тогда я вышла из-за бабушкиной спины, потянула её за рукав и сказала тихо:

— Бабушка... я случайно... у меня живот болит.

Они обе замолчали разом. Мать побледнела. Бабушка охнула, присела передо мной, схватила за плечи:

— Что? Что болит, дитятко? Что ты сделала?

— Замочек... — я показала на ворот. — Я его... нечаянно.

И началось другое. Меня завернули в платок, повели через двор — я помню, как мелькали белый частокол, яблони, гуси, как Людобран остался стоять на крыльце, — и привели к какой-то бабке на краю села.