↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Алексей (джен)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Научная фантастика, Фантастика
Размер:
Миди | 97 809 знаков
Статус:
В процессе
Предупреждения:
Читать без знания канона можно
 
Не проверялось на грамотность
Алексей Аристархов — загадка даже для собственного отца. Перенеся тяжёлое заболевание, он замкнулся в себе, но его разум продолжает творить: созданный им конструкт «Арлег» перевернул всю кардиологию. Однако сам Алексей не может справиться с простыми вещами. Его мiръ ограничен ритуалами, страхами и безконечными изматывающими порой до потери сознания стереотипиями.

Но когда на его пути появляется могущественный лазарь, способный исцелять то, что медицина считает неизлечимым. У Алексея появляется шанс. Шанс не просто выжить, но начать жить.

Эта история о втором рождении, и том, что может раскрыться, если рядом окажется тот, кто видит в тебе не болезнь, но человека.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава

Глава 3

Дмитрий улетел в Ярославль тем же вечером. Перед отлётом он оставил Вадиму подробнейший протокол — не лечения даже, но подготовки к нему. И главным пунктом в этом протоколе значился виэрит.

— Смотри, — произнёс он, когда они вдвоём по новой устроились у того в рабочем кабинете, а за окном уже сгущались летние сумерки. — У нас будет два разных препарата. Противовоспалительное и чуть подкорректированная версия того, что я тебе уже ранее давал.

С чем поставил на стол обыкновенный городской рюкзак. С которым он, собственно, и прибыл, и буквально россыпью принялся вынимать из него самые обыкновенные картриджи для инъектора.

— Я, признаться, с запасом взял, — пояснил он смотрящему на захламившие его стол картриджи Вадиму, — и кстати, у тебя маркер или иное, что для маркировки по металлу сгодится, найдётся?

— Эм… да, — ответил тот, с чем чуть покопался в одном из ящиков в столе и секунд тридцать спустя извлёк оттуда инструмент для маркировки. Небольшой, больше всего похожий на ручку цилиндр с крутящейся по методу криптекса наборной панелью, — вот.

— Ого, интересная штуковина, — заинтересованно произнёс смотрящий на устройство Дмитрий.

— Да вот сделал, больше шутки для, но в целом удобно.

— Хочу! — даже не пытаясь скрыть своего восторга, воскликнул вертящий устройство в руках Дмитрий.

— Не вопрос, соберу, — чуть удивлённо ответил с задумчивостью смотрящий на него Вадим. А пару минут спустя уже обзавёлся аж четырьмя десятками картриджей, тридцать два из которых обзавелись маркировкой ПВ, что означало противовоспалительное, а ещё восемь СЕД, то есть седативное.

— Противовоспалительное и успокоительное, — прокомментировал свои действия Дмитрий. Первое, начиная с сегодняшнего дня, в приём пищи по восемь капель в чай или любое иное, что он гарантировано выпьет или же съест. Второе по мере необходимости, действие я скорректировал. Лучше прежнего будет, но увлекаться не рекомендую.

Курс да, пока всё не кончится. Действие у этой штуки будет планомерное, с небольшим накопительным эффектом. Привыкания не вызывает. Это как вода, привыкнуть к ней и чтоб напиться не получилось физически невозможно. Так что именно физиологического привыкания оно не даст, а вот психологическое запросто. Именно поэтому с успокоительным аккуратно. Сын у тебя далеко как не дурачок, и вот это вот. — Дмитрий указал на так и оставшееся ещё с обеда на столе заключение психиатра. Годится, простите, только на растопку ну или в дачный туалет. Там оно рано или поздно по назначению применится. Потому как я, конечно, не психиатр. А вот к визиту своему подготовился. И суть у нас вот в чём. У парня почти нет обратной связи полушарий. Из-за чего его эмоциональное я находится на уровне до болезни. Но да, ты и сам это видел, Алексей в своих реакциях на мiръ напоминает ребёнка. И так оно и есть. Вспомни его до, и ты поймёшь его. Он наивен, и его эмоциональный фон прекрасно соответствует возрасту пяти лѣтъ. Но, — Дмитрий призывно поднял указательный палец.

С чем указал на выделившийся в моменте из общей массы оценочный лист. — Это не совсем правда, точнее, я бы даже сказал, что совсем неправда. Вот тут вот наш горе-оценщик пишет: лингвистический интеллект два максимум три лѣта. Вадь, а ты как вообще веришь в то, что твой сын, читающий и понимающий журнал «Ланцет», технические спецификации на материалы и не впадающий в ступор от слова клапан или же перикард, может вот этому соответствовать? Я сам отец, и Зарику моему три. И вот он-то как раз таки и не понимает. Ему что перикард, что стетоскоп, а кубики всё одно интереснее, они цветные.

Слушающий Дмитрия Вадим в неверии замер, он настолько привык к тому, что его сын и в самом деле не может понимать, что это интуиция, что в итоге и мысли не допустил о том, что это может быть не она.

— Ты хочешь сказать... — начал он и осёкся.

— Я хочу сказать, что этот уважаемый специалист, — Дмитрий брезгливо, двумя пальцами, приподнял заключение психиатра, — промахнулся мимо реальности настолько же, насколько промахивается человек, пытающийся измерить глубину океана школьной линейкой. Смотри.

Он развернул копию оценочного листа к Вадиму и начал загибать пальцы.

— Лингвистический интеллект, то есть понимание речи. Специалист оценил его в два-три лѣта. Веришь?

— Он не говорит, — почти механически ответил Вадим, всё ещё цепляясь за привычные, въевшиеся в сознание объяснения. — Почти не реагирует на обращённую речь. Ты же сам видел, он...

— Я видел, — мягко остановил его Дмитрий, — как он реагирует лично на меня, а я такой же человек, как, скажем, ты или же тот самый психиатр. Те же руки, те же ноги. И тем не менее что и как было ты и сам видел, и где ты там мог поведение трехлѣтки усмотреть, я, признаться, и вовсе не понимаю. И нет, я не отрицаю, что твой сын махровый ретроградный аутист, потому что так оно и есть. Вот только есть но. Огромное такое, и звучит оно как ПРИОБРЕТЕННЫЙ. То есть его аутизм — это не врождённая патология развития. Это именно травма, из-за которой его мозг работает так, как работает. Это и есть то самое, о чём я тебе тогда в Ярославле говорил. Если генетическое, то только паллиатив и в случае надобности помощь с тем, чтобы дальше по линии не пошло. Если же именно травма, то это вот точно ко мне. И у него именно травма, и нет там ничего врождённого. Теперь же по существу. Вот это вот, — Дмитрий постучал пальцем по лежащему на столе листу, — писал человек, с которым твой сын разговаривать попросту не захотел. Не, не смог, но именно не захотел. То есть если ещё проще, то дяденька ну или тётенька ему банально не понравился.

— Не понравился? — Вадим моргнул.

— Именно, — Дмитрий отложил лист и посмотрел на Вадима в упор, — Алексей оценил его за секунды. Понял, что этот человек ему неприятен. И сознательно, услышь меня, именно осознанно отказался от взаимодействия. Это не случайность. Это не аутизм. Это выбор. Здоровый, чёткий выбор человека, который не желает тратить себя и свои, будем честны, весьма ограниченные ресурсы на того, кто ему неинтересен. И знаешь, что это означает? Что его реальный уровень понимания речи — не два лѣта, но все четырнадцать, шестнадцать, а может, и того больше. Просто он не говорит. А специалист не удосужился понять, что «не говорит» и «не понимает» — это два совершенно разных состояния.

Вадим молчал, и в его голове, словно карточный домик, рушились лѣта объяснений, заключений и привычной, горькой, но принятой им картины мiра: его сын — савант, гений в узкой области и безпомощный ребёнок во всём остальном. А теперь выходило, что эта картина как минимум не полна.

Дмитрий же тем временем продолжал:

Его лингвистический интеллект надо разделить на две составляющих: на активную, которой и в самом деле два, ну, может быть, три, и на пассивную, к которой относится его понимание этой самой речи. И вот там-то уже всё куда как интереснее.

При сильной мотивации, при угрозе потерять что-то важное, при голоде, наконец, твой сын, как ты сам мне говорил, произносит отдельные осознанные слова. И это точно не эхолалия. Это речь. Просто для неё ему нужен стимул веский и очень сильный. Представь себе, что тебе больно говорить, вот челюсть у тебя, например, сломана. Будешь ли ты в таком состоянии, ну, скажем, о недавно посмотренном фильме с коллегой в столовой трещать или предпочтёшь немоту? Можешь не отвечать, выбор очевиден. Как и то, что, если ответа с тебя твой глава рода потребует, никакая сломанная челюсть не остановит. Вот только оценивавший его специалист не Тихомир Павлович. И я, если что, не рекомендую проверять идею того, что будет, если прадед прикажет Алексею заговорить. Не уверен, что даже и поясню, что именно это для него будет и какой ценой будет выполнен такой приказ.

— То есть?..

— То есть, Вадим, у него между полушариями односторонняя связь. Левое говорит правому, а правое левому — почти нет. Знания и навыки копятся, но выразить их словами — титанический труд. Левое полушарие, речевое, просто не получает доступа ко всему тому, что накопило правое. Но это не значит, что там пусто. Там — океан. Океан понимания, мыслей, чувств наконец. И сегодня ты сам видел, что случается, когда этот океан встречает того, кто ему по душе. Он заговорил с тобой через меня, Вадим. «Ап!» — это не эхолалия. Это игра. Он играл со мной. С моим даром и был счастлив. Разве это похоже на двухлѣтнего ребёнка?

— Нет, — выдохнул Вадим. — Не похоже.

— Тогда дальше логико-математический интеллект — восемнадцать плюс, гениальный. Здесь специалист не соврал. Не мог соврать, потому что «Арлег» — вот он, перед глазами. Но обрати внимание, этот же специалист поставил пространственному интеллекту твоего сына четырнадцать-шестнадцать лѣтъ. Но на деле, Вадим, твой сын, моё мать его растак, ядро видит, как Сашка, ты мог бы уличить мою жену в том, что у неё пространственный интеллект как-то не так развит?

— Да я бы скорее её в том, что он у неё гиперпереразвит, уличил, Дима, она же прямо при мне, используя тебя как пособие, рассказала нам в итоге ещё и подтвердившуюся, услышь меня, подтвердившуюся теорию об истинном положении дел в нашей кровеносной системе.

— Не стоит, я с ней так-то в одном доме живу и с твоей оценкой полностью согласен. И я тебе говорю, твой сын, как и она, мыслит не просто формами. Он мыслит ритмом. Он видит не только структуру, но и её динамику — движение векторов, токи энергии, пульсацию. Для него пространство — это музыка. И поэтому его реальный пространственный интеллект либо близок к таковому у Александры, либо просто восемнадцать плюс с пометкой о гениальности.

Он перевёл дух, но останавливаться не собирался.

— Музыкальный интеллект. Специалист поставил шесть лѣтъ. Потому что Алёша не играет на инструментах и не проявляет интереса к музыке. А на самом деле он мыслит ритмом. Он слышит пульс мiра, Вадим. Считывает эмоции через интонацию. Музыка — это фундаментальный язык его мышления. Просто невербализуемый. Невыразимый словами. Но от этого не менее реальный. И по этому показателю ему не шесть лѣтъ, а всё те же восемнадцать плюс и со всё той же отметкой. Потому что такого слуха, такого чувства ритма я не встречал даже у профессиональных музыкантов.

— Он никогда не... — Вадим осёкся. — Я никогда не замечал...

— Ты замечал, — возразил Дмитрий. — Ты сам рассказывал про сосульки. Про то, как он отличает настоящую сосульку, намороженную под солнцем, от подделки из морозилки. Думаешь, это вкус? Нет! Это звук и ритм замерзания такой, каким он бывает только в природе. Он слышит то, что мы не слышим. Просто ты привык считать это странностью, а не даром.

— Эм…

— Не эм, — передразнил его явно веселящийся Дмитрий, — а межличностный интеллект. Понимание других, и тут ему снова поставили два лѣта. Просто потому, что Алексей не пошёл на контакт. А на самом деле он оценил специалиста за секунды. Понял, что тот ему неприятен, и отказался. Это требует развитого социального чутья, Вадим. Умения считывать людей. Он считывает их через ритм — через интонацию, через дыхание, через пульс. И безошибочно отличает безопасных для себя людей от опасных. Меня он подпустил сразу. Не потому, что я лазарь, — он не знает этого слова. А потому, что я ему понравился. Потому что мой ритм совпал с его ритмом. И то, что ты увидел сегодня, — это не случайность. Это доверие, осознанное, взрослое доверие. Реальный уровень — двенадцать, четырнадцать лѣтъ. Подростковый, никак не дитё малое, которое с кем хочешь за конфетку куда хочешь пойдёт.

— Внутриличностный... — прошептал Вадим, заглядывая в висящий перед ними лист.

— Десять-двенадцать лѣтъ, — кивнул Дмитрий. — Специалист не заметил, что твой сын защищает свои границы. Отказ от еды, которую он не хочет. Защита журнала, который ему важен. Привязанность к тебе — осознанная, выстраданная, глубокая. Он знает, чего хочет. Он умеет отстаивать свои предпочтения. Это не детский эгоцентризм. Это осознанная саморегуляция. Просто выраженная не словами, но действиями.

Он сделал паузу, давая Вадиму время переварить, а затем подвёл итог:

— Эмоциональный интеллект. Специалист поставил три-пять лѣтъ, потому что увидел истерики и раскачивания. Но он не учёл, что Алексей считывает эмоции других через ритм и интонацию. Он понимает твоё состояние, даже когда ты молчишь. Он различает безопасных и опасных людей. Его эмпатия глубока — просто она невербальна. Реальный уровень — десять, двенадцать лѣтъ. Подросток, чувствующий, ранимый, но — понимающий. Итого, Вадим Семёнович. Тот, кого ты видишь перед собой, — не ребёнок двух-трёх лѣтъ. Это гениальный подросток-савант. Да, с серьёзной, услышь меня, очень серьёзной травмой головного мозга. У него односторонняя связь полушарий, из-за которой знания и навыки накапливаются, но почти не могут быть выражены. Эмоциональный фон, застрявший где-то в детстве. Но это именно подросток: понимающий, чувствующий, мыслящий. И твоя задача, как отца, теперь — научиться с этим считаться.

Вадим сидел неподвижно. Его губы чуть дрогнули, но он не произнёс ни звука. Он смотрел на оценочный лист, на заключение психиатра, которое теперь и впрямь годилось только на растопку, — и видел перед собой не диагноз, но живого человека. Своего сына, который, оказывается, всё это время понимал куда больше, чем можно было предположить. Который просто не хотел — или не мог — отвечать тем, кто был ему неприятен. Который ждал, ждал того, кто говорит на его языке. На языке ритма. На языке океана.

— Я... — начал он и осёкся. — Я столько лѣтъ...

— Ты столько лѣтъ делал всё, что мог, — закончил за него Дмитрий. — И делал правильно, но теперь, когда мы знаем правду, мы можем делать ещё лучше. Потому что теперь ты видишь не ярлык, не диагноз, не «ребёнка с аутизмом». Теперь ты видишь Алексея. Своего сына, настоящего, живого.

После того как Дмитрий уехал в аэропорт Вадим ещё долго сидел в опустевшем без присутствия друга кабинете, перебирая в памяти услышанное. Подросток, его сын не безпомощный ребёнок с интеллектом дошкольника. Он подросток, понимающий, чувствующий, мыслящий. Просто запертый в ловушке собственного мозга, где связь полушарий работает только в одну сторону, где накопленные знания не могут пробиться к речи, где каждое прикосновение мiра — ожог, а каждый чужак — угроза, пока не доказано обратное.

А Дмитрий, сам того, возможно, до конца не осознавая, эту ловушку чуть-чуть ослабил. Не сломал — но показал, что замок можно открыть.

Тем же вечером

Виэрит, противовоспалительный, строго по графику: восемь капель в вечерний чай. Алексей выпил, не заметив, — вкус талой воды растворился в привычном чуть тёплом питье, не оставив и следа. На следующий вечер — снова, и снова, и снова.

Но главным было то, о чём Дмитрий не сказал вслух. Это то, что карта нейронной сети Алексея была уже построена. Не на бумаге. Не на экране. Там, в глубине дара, которым владел Дмитрий, уже существовал подробнейший чертёж: очертания берегов, указатели границ. Там — норма, здесь — болеет. Тут — умирает, а тут — просто молчит, свернулось калачиком и затихло. И именно поэтому Дмитрий и готовился — потому что ему предстояло всё это восстановить. Мёртвое удалить. Живое защитить. Больное вылечить. А для этого мало одного дара — нужен план. Месяцы расчётов, моделирования, проверок. Потому что мозг — не печень, не почки, не сосуды. Это — личность. Это — сам Алексей.

А пока шли эти месяцы, пока в Ярославле Дмитрий корпел над расчётами и моделями, здесь, во Владивостоке, виэрит делал своё дело.

Вадим, вооружённый новыми знаниями об истинном положении дел, теперь смотрел на сына совершенно иным взглядом — и видел то, чего не замечал раньше. Видел, как Алексей, листая принесённый им для него «Ланцет», чуть дольше задерживается взглядом на знакомых терминах. Видел, как он, услышав за окном крик чайки, поворачивает голову — не испуганно, но заинтересованно. Видел, как он, сидя за столом, вдруг начинает постукивать пальцами по столешнице. И это не было приступом очередной стереотипии, иной ритм. И ритм этот, как ни странно, совпадал с ритмом волн, бившихся о бетонный мол внизу.

Противовоспалительный препарат делал своё дело — мягко, неумолимо, словно свет ночника в тёмной комнате. Медленно, почти незаметно он подавлял воспаление в кричащих от перегрузки нейронах. Ещё не лечил — нет. Скорее, просто успокаивал. Но теперь — целенаправленно. Не как успокоительное, которое действует вообще на всё, а как точный, выверенный инструмент. Он словно шептал воспалённым клеткам: «Тихо, тихо, нестрашно. Не опасно, спи». И воспаление уходило, а вместе с ним уходил тот постоянный, изматывающий фон, на котором лѣтами существовали Алексей, а вместе с ним и Вадим.

И наблюдающий за сыном Вадим Семёныч с профессиональной цепкостью врача и трепетной надеждой отца отмечал самые малейшие изменения и не верил своим глазам. Дмитрий предупреждал: «Ты можешь даже и не заметить». Но он замечал. Каждый день, каждый час, каждую мелочь: вот Алёша сам, без напоминания, разделся перед тем, как зайти в душевую. Вот он, вместо того чтобы замереть на несколько минут перед включённым монитором, просто прошёл мимо. Вот он взял книгу по медицинской схемотехнике — и листал её, и на лице его не было обычной напряжённой гримасы, а было что-то похожее на интерес.

А в канун Новωлѣта случилось и вовсе невероятное.

Новая домработница — взятая всего две недели назад, ещё не до конца освоившаяся с правилами дома, — переложила журнал. Самый обычный, медицинский, из тех, что Вадим приносил с работы и оставлял на журнальном столике в гостиной. Обычно он лежал строго параллельно краю столешницы так, как привык Алексей. А теперь лежал под углом. Чуть-чуть, едва заметно, но не так.

Вадим увидел это слишком поздно. Он уже готов был бежать к сыну, уже представлял себе неизбежное: ступор, крик, истерику, всё то, что случалось раньше от одного лишь вида переставленной вещи.

Но ничего не случилось.

Алексей прошёл мимо журнального столика, направляясь на кухню за своим любимым лакомством, и даже не взглянул на журнал, совсем. То, что раньше всенепременно вызвало бы у него сенсорный шок — резкий, болезненный, выбивающий из равновесия на часы, а то и на дни, — сейчас попросту не заинтересовало.

Вадим стоял в дверях гостиной и боялся дышать. Сын вышел с кухни, держа в руках банку сгущённого молока и ложку, сел на диван — спиной к журнальному столику, — и принялся есть. Размеренно, спокойно.

И это было настолько невероятно, что он сам залип, смотря на мерно поедающего своё любимое лакомство сына.

Глава опубликована: 31.10.2026
Обращение автора к читателям
optemus: Если вам и вправду нравятся мои работы, напишите об этом, если не нравятся тоже, но помните, вы не один во вселенной. Уважайте себя и всех остальных.

Буду рада, если подкиньте на печеньки.

Юмани 4100 1181 7102 3319
Отключить рекламу

Предыдущая главаСледующая глава
Фанфик еще никто не комментировал
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх