Мусуби (гет)

Первое, чему научил Наруто его новый дом, было то, что еда не появляется сама.

В приюте она появлялась. Плохо, поздно, последней тарелкой, но появлялась. Звенел колокольчик, дети бежали в столовую, тётя Мицуэ ставила миски. А здесь колокольчика не было. Был холодильник, гудевший, как больной шмель. И пустой.

В первый вечер Наруто съел два сухаря, которые нашёл в кармане. Во второй — ничего. На третий день он понял, что так дальше нельзя, взял конверт со стипендией, который ему выдали в администрации, и пошёл на рынок.

* * *

Рынок Конохи шумел, пах жареной рыбой, специями, мокрыми овощами и людьми. Наруто любил этот запах, хотя никогда раньше не покупал здесь ничего сам. Он долго ходил между прилавками, смотрел на горы риса, на связки лука, на рыбу, блестящую на льду, и не знал, с чего начать.

Наконец он выбрал лоток, где торговала полная женщина с добрым лицом. Перед ней стоял мешочек риса, и на нём была табличка: «400 рё».

— Мне риса, — сказал Наруто и протянул деньги. — Вот этого.

Женщина посмотрела на него. Добрая улыбка застыла на её лице, а потом медленно сползла, как сползает краска со старого забора.

— Шестьсот, — сказала она.

— Там написано четыреста.

— Для тебя шестьсот.

Наруто посмотрел на табличку. Потом на женщину. Потом снова на табличку.

— Почему?

Женщина не ответила. Просто ждала, сложив руки на животе. За Наруто уже стояла очередь. Кто-то в очереди хмыкнул.

Наруто отсчитал шестьсот. Ему было пять лет, и он ещё не очень хорошо умел считать, поэтому отсчитывал медленно, шевеля губами. Очередь ждала. Женщина ждала. Когда он закончил, она взяла деньги, не касаясь его пальцев, и сунула ему мешочек так, будто бросала собаке.

Он запомнил. Он вообще всё запоминал.

* * *

Через месяц Наруто знал цены на рынке лучше, чем большинство взрослых.

Он знал, что рис у доброй женщины стоит для всех четыреста, а для него шестьсот. Что у старика Тецу, торговца рыбой, наценка поменьше, «всего» в четверть, но рыба у него вчерашняя. Что зелень лучше брать вечером, у самого закрытия, когда торговцы спешат домой и им уже всё равно, кому продавать. Что в лавке тканей его вообще не обслуживают: хозяин просто поворачивается спиной. А в аптеке продают, но всегда самое дешёвое и всегда втридорога.

Он даже посчитал. Ну, сначала пытался посчитать сам, потом попросил старика в бане помочь ему со сложением и сделал вид, что это задачка из книжки.

Выходило так. Если бы еду покупал обычный человек, ему бы хватало пятнадцати тысяч рё в месяц. Наруто платил за ту же еду двадцать одну. Ещё две тысячи уходили на свет и воду. Четыре на одежду, мыло и всякое нужное, которое тоже продавали ему с наценкой. А иногда, совсем-совсем иногда, он мог позволить себе миску рамена в маленькой лапшичной «Ичираку». Сто двадцать рё за миску. Три раза в месяц, если очень повезёт.

А стипендия была двадцать восемь тысяч.

Двадцать восемь минус двадцать семь с хвостиком. Оставалось почти ничего. Если заболеть, если порвать штаны, если разбить единственную тарелку, денег не хватало. А он их разбивал, болел и рвал. Ему было пять.

Он не жаловался. Жаловаться было некому.

* * *

Готовить он учился сам.

Первый рис он сварил без воды. Вернее, налил воды на донышко, решив, что рис «сам разберётся». Рис не разобрался. Через десять минут вся квартира была в дыму, кастрюля почернела изнутри, а на дне лежала чёрная корка, которая не отдиралась ни ножом, ни ложкой.

Кастрюлю пришлось выбросить. Новая стоила полторы тысячи. Две недели он ел сухой хлеб и сырые овощи.

Второй рис он залил водой до краёв, и вышла каша, похожая на клей. Третий подгорел снизу. Четвёртый был сырой посередине.

Пятый получился почти нормальным. Наруто съел его весь, до последнего зёрнышка, стоя у плиты, и улыбался так, что заболели щёки.

С рыбой было хуже. Рыба разваливалась, пригорала, оставалась сырой внутри, а один раз он забыл её почистить и съел вместе с внутренностями. После этого он полдня просидел в туалете и впервые подумал, что, наверное, есть книжки, где про такое написано.

С овощами было проще всего. Овощи можно было есть сырыми.

К концу первой зимы Наруто умел варить рис, похлёбку из всего, что было, и жарить рыбу, не превращая её в уголь. Это было не идеально. Это было даже не хорошо. Но это была еда, и сделал её он сам.

* * *

Про книжки он вспомнил только через год, весной, когда ему было уже шесть с половиной. Год ушёл на то, чтобы просто жить: рынок, кастрюля, счета за свет.

Он долго ходил мимо библиотеки Конохи, большого здания с колоннами и вывеской с иероглифом «знание», прежде чем решился войти. Внутри было тихо, прохладно и пахло пылью и бумагой. Наруто никогда не видел столько книг сразу. Они стояли на полках до самого потолка, и ему показалось, что если вытащить хоть одну, весь этот мир рухнет.

За стойкой сидела библиотекарша, худая женщина в очках.

— Здравствуйте, — сказал Наруто. — Мне нужна книжка. Про то, как готовить. И про всё.

Женщина подняла глаза. Посмотрела на его волосы. На полоски на щеках. И опустила глаза обратно в журнал.

— Мы таких не обслуживаем.

— Каких?

Она не ответила.

Наруто постоял. Подождал. Он умел ждать, этому его научил рынок. Иногда, если стоять достаточно долго, люди сдаются, лишь бы ты ушёл.

Библиотекарша не сдавалась. Она перелистнула страницу журнала. Потом ещё одну.

— Позвольте ему взять книгу, Цуруко-сан.

Голос раздался из-за стеллажа. Оттуда, хромая, вышел старик в выцветшем синем кимоно. Седой, сутулый, с узловатыми руками, он нёс под мышкой стопку свитков. На его поясе, там, где у шиноби обычно висел подсумок, болтался пустой кожаный чехол, потёртый до белизны.

— Харуки-сан, вы знаете правила... — начала библиотекарша.

— Я знаю, что правила этой библиотеки писал ещё мой учитель. — Старик положил свитки на стойку. — И в них нет ни слова о том, что мальчику нельзя прочитать книгу. Одну. Под мою ответственность.

Библиотекарша поджала губы. Долго смотрела на старика. Потом махнула рукой.

— Одну. И только старую. Из списанных.

Старик кивнул, словно ничего другого и не ждал, и повёл Наруто в дальний угол, к шкафу, на котором висела табличка «Списано. На утилизацию».

— Читать умеешь? — спросил он.

— Немножко. Буквы знаю. Почти все.

— Хорошо. Тогда эту. — Старик вытащил из шкафа потрёпанную книгу в серой обложке. — Её писали для детей из небогатых семей, которые хотели поступить в академию. Там про всё понемногу. Про то, как развести костёр. Как найти воду. Как поймать рыбу. И как стать шиноби.

Наруто взял книгу обеими руками. На обложке было написано: «Основы шиноби. Путь к ниндзя».

— Спасибо, — сказал он. — А вы шиноби?

Старик посмотрел на пустой чехол на поясе. Улыбнулся, и улыбка вышла грустной.

— Был когда-то. Очень давно. — Он потрепал Наруто по волосам. Это было так непривычно, что мальчик замер, как зверёк. — Принесёшь через неделю. Возьмёшь другую.

* * *

Наруто читал её всю ночь.

Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, проговаривая непонятные слова шёпотом. Некоторые иероглифы он не знал и пропускал. Некоторые угадывал по смыслу. Но к утру, когда за окном стало серо, он дочитал до конца. Потом открыл на первой странице и начал заново.

Там было всё.

Как варить рис: «Воды должно быть на одну фалангу пальца выше риса. Огонь сильный, пока не закипит, потом слабый. Крышку не открывать». Он рассмеялся вслух, вспомнив свою чёрную кастрюлю.

Как чистить рыбу. Как отличить съедобные грибы. Как делать силки на мелкую дичь. Как найти север по мху и по звёздам.

И главное. На тридцать седьмой странице.

«Глава четвёртая. Чакра.

Чакра есть в каждом человеке. Это энергия тела и духа, слитые вместе. Шиноби умеют её чувствовать, собирать и направлять. С её помощью можно бегать быстрее, прыгать выше, бить сильнее и создавать техники.

Чтобы впервые почувствовать чакру, сядь прямо. Закрой глаза. Дыши медленно. Ищи внутри себя тепло. Оно будет похоже на солнце в животе. Не торопись. У некоторых это получается за час. У некоторых за месяц».

Наруто закрыл книгу.

Потом сел на пол, скрестив ноги. Выпрямил спину. Закрыл глаза.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ничего, только урчание в животе. Вдох, выдох. Он ждал, а ждать он умел.

На пятой минуте что-то шевельнулось. Не в голове, ниже. Где-то под рёбрами, в самой середине тела, будто кто-то зажёг там маленькую свечку.

Тепло.

Наруто затаил дыхание. Тепло было слабым, совсем крошечным, оно дрожало и норовило погаснуть. Он потянулся к нему, мысленно, осторожно, как тянешься к бабочке, и тепло откликнулось. Стало чуть ярче.

А за ним, где-то очень глубоко, под этой свечкой, Наруто почувствовал... что-то ещё.

Что-то огромное. Горячее. Тёмное. Как печка в подвале, в которую забыли подбросить дров, но угли там тлеют до сих пор, и их жар чувствуется сквозь пол. Это огромное не было его. Он это понял сразу, тем звериным чутьём, которым дети понимают, что в тёмной комнате кто-то есть.

Он отдёрнулся и открыл глаза. Сердце колотилось так, что отдавало в уши.

Комната была пуста. Утро. Серое окно. Книга на полу.

«Наверное, так у всех», — сказал он себе. И, поколебавшись, закрыл глаза снова.

На этот раз он не стал лезть глубоко. Он нашёл свою свечку, своё маленькое тепло, и начал делать то, что было написано дальше в книге: «Направь тепло в руки. Потом в ноги. Потом снова в живот. Это называется циркуляцией. Делай это каждый день».

Тепло двигалось неохотно, как густой мёд. Оно застревало в плечах и коленях, растекалось, терялось. Но двигалось.

Он просидел так пять часов. Не заметил, как прошло утро. Не заметил, как солнце переползло через окно. Пришёл в себя, только когда понял, что не чувствует ног, а в голове звенит, как после удара.

Он попытался встать и упал. Засмеялся, лёжа на полу.

У него была чакра. У него, Наруто Узумаки, была своя собственная чакра.

Он был не пустой.

* * *

Охранник АНБУ, который в тот день дежурил на крыше напротив, записал в блокноте: «Объект не выходил из квартиры одиннадцать часов. Признаков активности нет».

Он ошибался. Но это была не его вина: снаружи действительно ничего не было видно.

* * *

С того дня Наруто тренировался каждый день.

Утром циркуляция, днём лес. Он нашёл в лесу за деревней место, где никто не ходил: старую поляну у ручья, окружённую соснами. Там он пробовал то, что было в книге дальше. Собирать чакру в ногах, чтобы прыгать выше. Он прыгал и падал. Прыгал и падал. Через месяц он запрыгивал на нижнюю ветку сосны. Через два — на вторую. Собирать чакру в кулаках, чтобы бить сильнее. Он бил по стволу и сбивал костяшки в кровь. Кожа заживала на нём удивительно быстро, и он не знал, что у других так не бывает.

И ещё он учился добывать еду.

* * *

Рыбу он заметил в ручье в первую же неделю. Серебристые спинки мелькали в прозрачной воде у камней, и у Наруто от одного их вида начинал болеть живот.

Сначала он пытался ловить руками. Залезал в ледяную воду по колено, стоял неподвижно, ждал. Рыба подплывала, он хватал, рыба уплывала. Час, два, три. Синие от холода ноги. Ни одной рыбы.

Он кидал камни. Рыба пугалась и уходила под коряги.

Тогда он открыл книгу.

«Острога. Возьми прямую ветку длиной в твой рост. Расщепи конец на четыре части, вставь между ними клинья, чтобы зубья разошлись. Заостри каждый зубец. Помни, что вода обманывает глаза: рыба всегда ниже, чем кажется. Целься под неё».

Он сделал острогу из сломанной ветки, кухонным ножом, порезав два пальца. Первые три дня он не попал ни разу. Вода обманывала, как и обещала книга.

На четвёртый день он вспомнил: «ниже, чем кажется».

Он стоял на камне, задержав дыхание. Рыба повисла в струе, лениво шевеля хвостом. Наруто прицелился. Не в неё. Под неё, на ладонь ниже.

Ударил.

Острога ушла в воду, дёрнулась у него в руках. Он рванул её вверх, и на зубьях, сверкая на солнце, билась рыба. Маленькая, с ладонь. Его первая рыба.

Наруто заорал так, что с сосен взлетели птицы.

Он плясал на камне, размахивая острогой, и чуть не упал в ручей. Потом развёл костёр, как было написано на странице двенадцатой, и зажарил рыбу на палочке. Она подгорела с одной стороны и была сырой с другой. Это была самая вкусная еда в его жизни.

* * *

Рыба — хорошо, но мало. Однажды утром Наруто увидел на сырой глине у края поляны следы. Маленькие, парные, с длинными задними лапами.

Заяц.

Он видел их пару раз: серых, быстрых, мелькнувших среди кустов. Догнать такого было невозможно, даже с чакрой в ногах. Но книга знала и про это.

«Силок. Тонкая гибкая проволока или прочная жилка. Петля размером с кулак. Ставится на тропе, которой зверь ходит постоянно, на высоте его головы».

Проволоки у него не было. Он выдернул из старой куртки шнурок, оплёл его тонкими корнями ели, как было на картинке, и сделал петлю. Нашёл тропу у кустов, где следов было больше всего. Поставил.

Первый день петля висела пустой, второй тоже. На третий день петля была затянута, и в ней бился заяц.

Наруто стоял над ним очень долго. Заяц был живой. Тёплый. Он смотрел на мальчика круглым тёмным глазом и дышал быстро-быстро.

В книге было написано, что делать дальше. Наруто прочитал это много раз и думал, что готов.

Он не был готов.

Он сидел над зайцем и плакал. Не громко, просто слёзы текли сами. Потом вытер лицо рукавом. Вспомнил пустой холодильник. Вспомнил тётю на рынке, которая не касалась его пальцев. Вспомнил, как две недели жил на сухом хлебе.

— Прости, — сказал он зайцу. — Прости, пожалуйста.

И сделал то, что было написано в книге.

Вечером он тушил зайца с диким луком в своей новой кастрюле, и квартира пахла так, что соседка снизу постучала в потолок шваброй. Наруто сначала испугался, а потом понял, что она стучит не со злости. Ну, не только со злости.

Он съел полкастрюли. Оставшееся спрятал на завтра. Потом сел у окна, посмотрел на огни деревни и сказал себе:

— Я могу.

Не «ну и ладно», а «я могу». Это была большая разница.

* * *

Ласка

Итачи Учиха получил маску АНБУ в одиннадцать лет. Самый молодой в истории подразделения.

Об этом говорила вся деревня. Отец гордился, хотя и не говорил вслух. Мать плакала тихо, когда думала, что он не видит. Младший брат, шестилетний Саске, ходил за ним по дому хвостиком и требовал показать маску. Маска была белой, с красными полосами, в форме морды ласки.

Первое задание оказалось странным.

— Наблюдение, — сказал капитан отряда, человек в маске пса с серебряными волосами, которого звали Какаши. — Объект — ребёнок. Шесть лет. Живёт один. Задача: обеспечивать безопасность, фиксировать необычное, не вмешиваться, не вступать в контакт. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему ребёнок под охраной АНБУ? — спросил Итачи.

Какаши долго смотрел на него сквозь прорези маски.

— Потому что он — Наруто Узумаки, — ответил он наконец. И больше ничего не сказал.

Итачи знал, что это значит. Отец рассказывал. Не всё, но достаточно. В мальчике сидел Девятихвостый. Тот самый, что шесть лет назад разрушил деревню. Тот самый, после которого на Учиха стали смотреть так, как смотрят сейчас.

Итачи ожидал увидеть... он не знал, что именно. Что-то тёмное. Злое. Опасное.

Он увидел мальчишку, который стоял по колено в ледяном ручье с самодельной острогой и ругался на рыбу.

Он увидел мальчишку, который пять часов подряд сидел на полу с закрытыми глазами, а потом смеялся, лёжа на спине и не в силах встать.

Он увидел, как этот мальчишка плакал над пойманным зайцем. И как потом всё-таки взял нож.

Итачи сидел на ветке сосны над поляной и делал записи в блокноте. Сухие, короткие, правильные. «Объект тренируется самостоятельно. Источник информации: книга из библиотеки. Признаков чакры Девятихвостого нет». И не писал главного.

Не писал, что у этого «объекта» ни разу за весь месяц наблюдения никто не спросил, как дела.

Не писал, что «объект» разговаривает сам с собой, потому что больше не с кем.

Не писал, что сам он, Итачи Учиха, гений клана, иногда ловит себя на том, что хочет спрыгнуть с ветки, подойти и показать, как правильно держать острогу.

Он не спрыгивал. Приказ есть приказ.

Но однажды, когда Наруто ушёл с поляны, Итачи спустился и положил у кострища маленький точильный камень. Обычный, гладкий, из тех, что носят в подсумке все шиноби. Наруто нашёл его на следующий день, долго вертел в руках, оглядывался, а потом спрятал за пазуху так, будто это было сокровище.

Итачи наблюдал с ветки и почему-то улыбался под маской.

* * *

В тот же вечер, когда солнце садилось и ручей стал красным, Наруто стоял на своём камне с острогой и ждал рыбу.

И вдруг заметил.

Над водой, в полуметре от поверхности, там, где ничего не было и быть не могло, что-то блеснуло.

Не отражение. Отражения лежат на воде. А это висело в воздухе. Крошечное, меньше макового зерна. И переливалось. Не одним цветом, а всеми сразу: красным, синим, золотым, зелёным, как масляная плёнка, как крыло стрекозы, как солнце сквозь слёзы. Наруто замер.

Точка висела неподвижно. Ветер шевелил траву на берегу, рябил воду, но точка не шевелилась. Как будто ветер дул сквозь неё. Как будто её не было в том мире, где был ветер.

Он моргнул. Точка осталась. Он протёр глаза, а точка всё равно осталась.

Он медленно опустил острогу. Медленно, боясь спугнуть, сделал шаг по камням ближе. Ещё шаг. Вода холодила ноги, но он этого не замечал.

Точка была совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки.

И вокруг неё мир был чуть-чуть... сморщен. Совсем немного. Как если бы кто-то взял кусок ткани и стянул его иголкой в одном месте. Как если бы сам воздух был тканью.

Наруто вытянул руку.

Сверху, с сосновой ветки, из-под маски ласки, Итачи Учиха смотрел, как мальчик тянется к пустоте над ручьём. Он смотрел внимательно, как смотрел всегда, и ничего не видел. Для его глаз там ничего не было.

Пальцы Наруто остановились в волоске от переливающейся точки.

Он не коснулся её. Не в этот раз. Солнце село, и в сумерках точка погасла, словно её задули.

Наруто ещё долго стоял в ручье с протянутой рукой.

Потом опустил её. Посмотрел на свои пальцы. Обычные. Исцарапанные. Немного дрожащие.

— Ты вернёшься, — сказал он пустому воздуху. Не спросил. Сказал.

И пустой воздух ничего не ответил.