Рождённый василиском (джен)

Для главного редактора «Ежедневного пророка» Барнабаса Каффа утро выдалось на редкость тихим. Точнее, оставалось таковым ровно до тех пор, пока в кабинет не вошла Ребекка Аморин, редактор по безопасности, с листком пергамента в руках.

— Бекки, — сказал он, поднимая взгляд и встречая её ухмылкой, пока она хмурилась. Он знал, что она терпеть не может, когда её зовут Бекки, и именно поэтому никак не мог удержаться. — Что привело тебя ко мне сегодня?

Она буравила его взглядом ещё секунду, словно пытаясь заставить его взять свои слова назад, а затем вздохнула.

— Гризель, — сказала она.

Теперь нахмурился уже Барнабас.

— Гризель Хёртц? — уточнил он.

Гризель Хёртц вела у него колонку советов и к тому же ежедневно проверяла его почту.

— Кто-то попытался проклясть меня письмом?

— Нет, — покачала головой Бекки. — Но тут есть письмо, адресованное исключительно тебе.

— И?

— От одного из наших читателей.

Что ж, это было что-то новенькое. Барнабас приподнял бровь и протянул руку за письмом. Бекки передала его и принялась заламывать руки.

— Ты его прочла, — сказал Барнабас.

— Прочла, — кивнула молодая женщина. — Тебе тоже стоит его прочесть, Барнабас.

Барнабас вздохнул, но послушался.

* * *

Уважаемый редактор!

Я читаю вашу газету уже много лет, но в последнее время ваши статьи заставляют меня всё сильнее сомневаться в серьёзности издания.

Годами вы рассказывали о магическом мире и происходящих в нём событиях, но несколько месяцев назад словно решили сменить облик. Прежде вы опирались на факты, а теперь вдруг предпочитаете сплетни — иначе как объяснить, что серьёзная газета, какой вы себя называете, может публиковать столь противоречащие друг другу статьи?!

С самого начала Турнира Трёх Волшебников продажи, похоже, заботят вашу газету куда больше достоверности — иначе как объяснить, что статьи о Гарри Поттере идут вразрез с моими собственными наблюдениями при ежедневном общении с ним?!

Я учусь в Хогвартсе и потому сталкиваюсь с Поттером куда чаще, чем пресса. И всё же в материалах о нём хотелось рассчитывать на серьёзные наблюдения и взвешенную оценку, а не на вашу писанину о несчастном потерянном мальчике или о буйнопомешанном субъекте. Признаться, мне трудно разглядеть и то и другое в мальчике, которого я изо дня в день вижу в школе.

Так насколько же в действительности серьёзны эти «факты», которые вы публикуете? Измените ли вы своё мнение снова, когда откроются новые сведения, отмахнуться от которых станет невозможно?!

Когда этот мальчик станет лицом Министерства, вы тогда возьмёте назад те «факты», которые печатаете сейчас? Потому что мне кажется, ваша позиция странным образом подозрительно часто совпадает с мнением, которого на тот момент придерживается Министерство.

Так вот какова свобода прессы в магическом мире: излагать угодные Министерству версии событий, использовать факты так, чтобы подталкивать читателей к ложным выводам, и добывать сведения нечистоплотными методами?

Где же та серьёзная журналистика, которую я ищу?! Даже маглы способны издавать газеты без предвзятости, неточностей и клеветы.

Почему же создаётся впечатление, будто магический мир на это не способен?!

От страха? От невежества?

Или здешние жители просто предпочитают прятать голову в песок и игнорировать любые свидетельства, которые не сходятся с их изначальными убеждениями?

Рискните напечатать это письмо. Если не напечатаете — я окончательно удостоверюсь, что ваша газета не более чем примитивный, предвзятый листок для сплетен.

Оливер Твист

* * *

— Клянусь Мерлином! — первое, что вырвалось у Барнабаса, едва он дочитал письмо.

— Вот и я о том же, босс, — сквозь зубы отозвалась Бекки. — Будем печатать?

Барнабас поднял на неё взгляд и понял: спросила она чисто из принципа. Оба прекрасно знали, что напечатать это письмо им не удастся — во всяком случае, пока большая часть акций остаётся у Министерства.

— Не будем, — со вздохом ответил он.

— Значит, открыто признаём себя бульварной газетёнкой, — с горечью в голосе произнесла Бекки.

— Нет, — Барнабас всё ещё не отрывал взгляда от письма в руках. — Мы ничего не признаём. Мы и есть бульварная газетёнка.

На этот раз горечь прозвучала и в его собственных словах.

— И останемся ею, пока… не знаю, — бессильно вздохнул он. — Когда я только пришёл в эту газету, у меня были большие мечты. Я грезил о настоящей, серьёзной журналистике — такой, какую знал по отцу-маглу, он ведь и сам был журналистом…

— А вместо этого получили вот это, — с сарказмом бросила Бекки, обведя рукой кабинет и стопки статей, которым суждено было отправиться в мусорную корзину лишь потому, что они не отвечали министерским указаниям.

— И да, и нет, — ответил Барнабас и чуть улыбнулся, хотя улыбка эта больше походила на гримасу. — Когда я пришёл в газету, мы печатали серьёзные новости.

— Тогда почему?!

— Семья Уизли была одним из наших крупнейших акционеров, — со вздохом пояснил Барнабас. — Им пришлось продать свою долю, когда внезапно начались трудности с деньгами. До сих пор не пойму, как так вышло… А после… ну, акциями Блэков сейчас распоряжаться некому — пока Сириус Блэк не откажется от своих прав наследника рода Блэк или не умрёт. Долю Прюэттов продали вместе с долей Уизли, а Поттеры… ну, до сих пор их акции никого не интересовали. Да даже если мальчишка и захочет вмешаться, до совершеннолетия он ничего сделать не сможет, к тому же у него слишком мало акций, чтобы хоть на что-то повлиять…

— Значит, крупных игроков, кроме Министерства, не осталось, — со злостью подытожила Бекки. — И они могут диктовать нам всё, что вздумается.

— Да, дорогая моя, боюсь, ты права, — вздохнул Барнабас.

— Сколько у Министерства? — с горечью спросила Бекки.

— Тридцать процентов, — ответил Барнабас. — И ещё пять у семьи Малфоев, которая помогает министру.

— А остальные? — спросила Бекки, и Барнабас уловил в её голосе надежду. Он снова вздохнул.

— Десять процентов у Блэков и пять у Поттеров, — ответил он. — У Уизли и Прюэттов было по двадцать — потому они и были крупными игроками. А теперь эти сорок процентов принадлежат… погоди-ка секунду…

Барнабас выдвинул ящик стола, достал пухлую папку и принялся перебирать бумаги.

— Ага, вот оно, — сказал он. — Доля Уизли теперь принадлежит французской ветви Малфоев, Малфуарам. Пакет Прюэттов раздробили: десять процентов отошло семье Грим, пять — Эвансам, и ещё кое-каким мелким держателям вроде Певереллов, Лонгботтомов или Эмрисов — уж не спрашивай меня, кому сколько, они все получили доли почти одновременно. Суть в том, что ни у кого из них нет больше двух-трёх процентов. Единственный из остальных держателей акций, у кого есть хотя бы пять процентов, — это семья Фламель.

— И поэтому Министерство может делать всё, что ему угодно, — подытожила Бекки.

Барнабас со вздохом кивнул.

— Выходит, никаких вариантов…

— Никаких…

Бекки снова взяла письмо и печально уставилась на него. Барнабас знал: её бесит сама мысль о том, что им остаётся лишь подчиняться Министерству. Сказать по правде, он чувствовал то же самое. И всё же…

И вдруг он улыбнулся.

— А может… — начал он, и Бекки подняла на него взгляд. — Может, нам просто потерять это письмо? Как насчёт того, чтобы отправиться для этого в Оттери-Сент-Кэчпоул?

Бекки посмотрела на него так, будто он повредился в уме. А затем он почти услышал щелчок: до неё наконец дошло, о чём речь.

— А может, — улыбнулась она в ответ. — И может, я потеряю его сегодня же за обедом.

— Вот и сделай так, — ответил Барнабас. — А теперь за работу, дорогая моя. И не забывай: я не желаю больше видеть это письмо.

— Слушаюсь, босс, — ответила она и, прижав письмо к груди, вышла из кабинета.

Когда дверь наконец закрылась, Барнабас злорадно ухмыльнулся. Он понимал, что из-за потерянного письма у него будут неприятности, но с превеликим удовольствием с ними разберётся. Наконец-то он сможет переиграть Министерство — пусть даже таким вот окольным путём…

— Оливер Твист, — усмехнулся он. — Надо же, какой любопытный выбор имени.

И он вернулся к работе, словно ничего не произошло.

* * *