Однажды в Колумбии... (гет)

— Пришли в себя? — ответил он. — Я думал, вы очнётесь намного раньше.

Его голос поразил Гермиону: в нём не было ни теплоты, ни холодности — ничего. Никаких чувств. Голос звучал совершенно равнодушно. И это так не вязалось с тем Люциусом Малфоем, которого помнила Гермиона. Если бы кто-нибудь попросил её охарактеризовать Малфоя-старшего в любой момент со времени их знакомства, равнодушие было бы последним словом, которое пришло бы ей на ум. Он мог быть осторожным, надменным, испуганным, играющим роль, льстящим, ненавидящим, каким угодно ещё — но всегда любящим жизнь. Он никогда не был равнодушным.

— Ваша дочь приготовила для вас воду, если хотите пить. Чашка должна быть где-то рядом с вами, — всё так же без эмоций продолжал Люциус и снова опустил голову, глядя на огонь.

Стараясь не потревожить Рози, Гермиона посмотрела вокруг. Чашка с водой стояла на полу в изголовье её постели, причём так удобно, что Гермионе достаточно было слегка повернуться и, не прилагая больших усилий, протянуть руку, чтобы взять воду. Приподнявшись на локте, Гермиона с нежностью посмотрела на дочь: несмотря на своенравность и прямолинейность, частенько переходившую в бестактность, в Рози с ранних лет проявлялось такое качество, как забота о близких. Она сделала несколько мелких глотков, и в этот миг раздался приглушённый стон. От неожиданности Гермиона едва не расплескала студёную воду. Поставив чашку снова на пол, она оглянулась и увидела, что Люциус поднялся со своего места и отошёл в ту часть хижины, которая не была видна Гермионе, а через несколько секунд она услышала, как он просил кого-то не двигаться, иначе может быть ещё больнее. Осторожно Гермиона вытащила руку из-под Розы, получше укрыла дочь и с трудом поднялась на ноги. Почувствовав головокружение, прислонилась к стене, затем потихоньку направилась вслед за Люциусом. Часть хижины оказалась отгорожена занавесками. Одна из них была отдёрнута, за ней, также на полу, кто-то лежал, и именно с ним, опустившись рядом на колени, разговаривал Люциус Малфой. В ответ раздалось тихое бормотание. Услышав знакомый голос, Гермиона сделала несколько стремительных шагов вперёд, чтобы взглянуть на лежавшего, и вскрикнула от ужаса. Из нескольких фраз Люциуса она уже поняла, что профессору Симидзу плохо, но к тому, что пришлось ей увидеть, готова она не оказалась: профессор был полностью укрыт тонкой тканью, видна была только его голова, но… Закрыв рот рукой, Гермиона с ужасом смотрела на обуглившуюся левую половину головы профессора.

Услышав её крик, Люциус быстро поднялся и, взяв Гермиону за плечи, попытался развернуть её:

— Вам лучше вернуться к дочери.

Словно не слыша его, Гермиона повела плечами, сбрасывая его руки, и стремительно шагнула к профессору, при этом оттолкнув с дороги Малфоя. Опустившись на колени рядом с Симидзу, она осторожно взяла в ладони неповреждённую правую руку профессора, лежавшую поверх покрывала.

— Профессор, — не сумев сдержать рыдания, позвала она.

Тот тут же открыл правый глаз, и от этого Гермиона снова содрогнулась: невыносимо тяжело было смотреть в глаз профессора. Один, потому что на месте второго было запекшееся чёрное пятно. Профессор внимательно смотрел на Гермиону, и это доказывало, что он находится в сознании, а значит, не может не чувствовать страшной боли.

— Вам лучше, дитя моё, — уголок его губ слегка дёрнулся, что, по всей видимости, означало попытку улыбнуться: говорил профессор с трудом. — Это хорошо. Я боялся, что вы не придёте в себя до того, как я умру.

— Профессор, — всхлипнула она.

— Не надо плакать. Я прожил долгую жизнь и не боюсь смерти. Смерть — это начало новой жизни.

— Ещё одно интересное приключение для хорошо организованного ума, — сквозь слёзы пробормотала Гермиона.

— Верно, — взгляд единственного глаза Симидзу сверкнул задором. — Вы правильно сказали.

— Это не я, — покачала головой Гермиона. — Другой человек.

— И я даже могу догадаться, кто, — снова попытался улыбнуться профессор. — Профессор Дамблдор был очень мудрым человеком.

— Вам больно, — снова всхлипнула Гермиона. — Лучше молчать.

— Если не сейчас, то когда я поговорю с вами? — ответил он. — Мне уже недолго осталось. Не грустите. Я не грущу. Наоборот, мне хорошо. Я всю жизнь посвятил русалкам и надеялся, что и умру там, где они есть. Здесь есть русалки, я видел их. Позаботьтесь о них, дитя моё.

Не глядя на него, Гермиона кивнула. Смотреть на те усилия, которые прилагает профессор, чтобы говорить, было невыносимо, и она опустила голову.

— Он умер, — услышала она голос Люциуса и резко вскинула голову: единственный глаз профессора был закрыт, а его рука, которую Гермиона всё ещё держала в своих ладонях, потяжелела. Склонившись, Гермиона прижала её к губам, затем тихонько опустила на постель и встала. Люциус осторожно вытащил из-под руки Симидзу ткань и накрыл ею тело профессора с головой, а затем вышел из хижины.

Ничего не видя перед собой, Гермиона вернулась к спящей дочери. Подоткнув под неё покрывало, она села рядом и беззвучно заплакала.

Через несколько минут вернулся Люциус Малфой, а вслед за ним вошли четверо мужчин. Они были одеты в белые штаны и белые рубахи, подпоясанные широкими поясами. Один из них нёс в руках огромный тюк.

— Кто это? — спросила Люциуса Гермиона. Появление новых людей и их внешний вид оказались неожиданными, и слёзы почти мгновенно высохли.

— Молчите, — оборвал её Малфой. И хотя сказал он это негромко и не повышая голоса, требовательный тон возмутил Гермиону. Но она сдержалась, понимая, что время для спора неподходящее.

Тот человек, что принёс с собой тюк, сгрузил его возле стены. Подойдя к месту, где лежало тело профессора, другой из пришедших развернул кусок ткани, который принёс с собой, и расстелил его на полу. Не поднимая покрывала, двое мужчин переложили тело профессора вместе с матрасом, на котором он лежал, на ткань, а затем все четверо, взявшись за её концы, подняли его и двинулись в сторону двери.

— Идёте? — посмотрел на Гермиону Люциус.

— Куда? — тут же поднявшись, спросила она.

— Проводить господина Симидзу в последний путь, — ответил Люциус.

— Сейчас?!

— Хранить его тело негде. Да и незачем.

— Но Рози… — нерешительно начала она, взглянув на дочку.

— Ваша дочь ночью не просыпается. И это ненадолго.

Схватив лежавший возле постели жакет и на ходу надевая его, Гермиона быстро вышла вслед за Люциусом. Двое мужчин, шедших впереди, взяли в руки из специальных подставок горящие факелы. Ещё один факел поднял Люциус, и они с Гермионой потихоньку пошли вслед за носильщиками.

Слёзы застилали ей глаза, поэтому Гермиона не оглядывалась. Впрочем, разглядеть что-либо вокруг всё равно было невозможно: небо заволокло тучами, и стало настолько темно, что даже факел, который нёс Малфой, освещал лишь небольшое пространство.

Они шли довольно долго. Единственное, что смогла отметить Гермиона — что они постепенно спустились куда-то, причём дорога пролегала словно по горным террасам: сначала довольно долго они шли прямо, затем достаточно крутой поворот вниз, и снова долгая дорога прямо, но уже в противоположную сторону, и так несколько раз.

Наконец, они оказались на месте, перед небольшим водоёмом в каменной чаше. С одной стороны этой чаши стояла плита, к которой носильщики, опустив свою ношу на краю чаши, прикрепили факелы — по всей видимости, для этого в плите были специальные углубления. Затем сделали несколько шагов назад. Люциус остановился возле тела профессора, и Гермиона рядом с ним. Прошло несколько минут, и внезапно послышалась музыка. Вернее, не музыка, а пение. Затем из воды появились несколько голов. Русалки были похожи на погибших, которых Гермиона видела на колдографиях — вероятно, они принадлежали к одному виду. Подплыв к краю каменной чаши, русалки бережно подняли тело профессора, отплыли с ним на середину и медленно скрылись под водой.

— Покойтесь с миром, — негромко произнёс Люциус.

— Покойтесь с миром, — эхом повторила Гермиона.

Постояв ещё немного возле водоёма, Люциус сделал шаг назад и, обращаясь к сопровождавшим их мужчинам, сказал по-испански:

— Можете идти.

Те кивнули и, взяв свои факелы, пошли прочь.

Люциус, головой сделав Гермионе знак следовать за ним, пошёл в ту сторону, откуда они пришли.

Кутаясь в жакет, она какое-то время шла рядом с Люциусом молча.

— Где мы? — наконец решилась она спросить.

— Не здесь и не сейчас, — коротко ответил он.

Гермиона замолчала, раздумывая, относится ли ответ Люциуса к её расспросам вообще или только к расспросам об их месте нахождения.

— Вы знали профессора? — через какое-то время рискнула она спросить снова.

— Он дружил с моим прадедом, — ответил Люциус.

Гермиона снова замолчала. Теперь повелительный тон Люциуса, когда в хижине он приказал ей молчать, уже не казался обидным. Он избегает разговоров о том, где и в чьей компании они оказались, но не избегает личных вопросов — значит, опасается именно того, кто их окружает. В то же время у Гермионы не было никаких сомнений, что какой-то вес среди местных обитателей он имеет — если судить по приказному тону, каким он разговаривал с носильщиками и как беспрекословно они ему повиновались. Господи, куда же они с Розой попали?!

Повеяло холодом. Гермиона поёжилась и посильнее запахнула жакет.

— Как странно, — через некоторое время произнесла она. Раз уж Люциус не отказывался разговаривать совсем, нужно было выяснить хоть что-то. — Я только сейчас поняла, что когда увидела профессора, у меня даже мысли не возникло, что нужно как-то ему помочь. Это так на меня не похоже! — посмотрела она на Малфоя.

— Вы не замечали, что в присутствии господина Симидзу вы делаете то, что он хочет? — не поворачивая головы и не сбавляя шага, ответил Люциус. — Он знал, что ему помочь нельзя, и не хотел, чтобы усилия окружающих были напрасными.

— Всё было так плохо?

— Вы видели только рану на его голове. Вся левая половина его тела была такая же.

— Господи! — пробормотала Гермиона. — Бедный профессор. Страшно подумать, какую боль он испытывал. Что с ним произошло?

Ответа не последовало. Значит, и эта тема временно под запретом. Больше вопросов Гермиона решила не задавать, и до самого дома они шли молча.

Перед домом Люциус поставил факел в тот же держатель, откуда взял, когда они уходили, затем зашёл в дом. Факелов перед входом горело несколько, и Гермиона немного задержалась, разглядывая дом в их свете. Её первое впечатление, когда она очнулась и увидела его изнутри, оказалось неверным: домом назвать его было сложно, но и хижиной его назвать было нельзя. Дом был достаточно большим. Круглым с высокой остроконечной крышей из пальмовых листьев или чего-то похожего. Вдоль стен шла небольшая терраса, которую огораживали тонкие деревянные колонны. Сама же хижина располагалась на небольшом возвышении: чтобы оказаться у входа, нужно было подняться по трём ступеням.

Тем временем из хижины вышел Люциус, неся в руках две полосы ткани, которые повязал простым узлом на колонны справа и слева от ступеней на террасу.

— Зачем? — вырвалось у Гермионы.

— Теперь хотя бы два месяца никто не переступит порога дома, — ответил Люциус, снова заходя внутрь, и логика Гермионы связала воедино смерть профессора, эти ленты и фразу хозяина дома: по всей видимости, повязанные на крыльце ленты означали, что в доме кто-то умер и его обитатели находятся в трауре, и в течение двух месяцев в такой дом не должны были приходить гости — что Люциуса Малфоя очень и очень устраивало. От этих мыслей Гермионой овладело чувство неясной тревоги.

Она зашла вслед за Люциусом. Он прошёл в угол, где раньше лежал профессор, и развернул тюк, который принёс с собой один из носильщиков: это оказался матрас. Малфой расстелил его на полу.

— Мистер Малфой, — взглянув на дочь и убедившись, что с ней всё в порядке, негромко позвала Гермиона.

— Мисс Грейнджер...

— Миссис Уизли, — поправила его Гермиона.

— Да, верно. Я забыл. Миссис Уизли, я две ночи не спал, поэтому подождите до утра. Завтра я отвечу на все ваши вопросы, — сказал Люциус и задёрнул плотную занавеску. — Кстати, если проснётесь раньше меня, не выходите на улицу, — уже из-за занавески донёсся его голос. — Ваша дочь знает, что можно делать, а что — нельзя.

Гермиона глубоко вздохнула, но больше не стала ничего говорить. Она тоже хотела спать. Подойдя к свой постели, она только сейчас заметила, что и этот угол можно отгородить занавеской: ткань была отодвинута к стене и в темноте незаметна. Задёрнув занавеску, Гермиона разделась и нырнула под одеяло к дочери. Роза протестующее замычала, почувствовав холодное прикосновение, но тут же прижалась к материнской груди. Легко поцеловав дочь, Гермиона устроилась поудобнее, обняла Рози, закрыла глаза и сразу заснула.