Тонкое искусство пофигизма (гет)

— Так ты полагаешь, здесь Бубенцов замешан? — Шаталин поставил ногу на ступеньку, но в машину садиться не спешил. В его голосе звучала не просто настороженность — будто он уже мысленно выстраивал цепь доказательств. — Это бы очень кстати пришлось. Если уличить его в какой‑нибудь очевидной пакости, ему бы в Министерстве доверять меньше начали. А то боюсь, не сладить мне с ним: и тётке мозг затуманит, и бизнес мне угробит. Тут сразу видно — испытания ещё впереди. Ты вот что, завтра приходи на репетицию. Будем с тобой думать, как нашему делу помочь. Видно, и без Серафимы не обойдёмся.

Эти слова повисли в воздухе, словно заряженные невидимым током. Жанна Аркадьевна вздрогнула — в её глазах промелькнуло что‑то неуловимое: смесь радости и страха, будто она одновременно и ждала этого приглашения, и боялась его.

— Опасно ведь, Максим, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — И зарекались мы…

— Ничего, — твёрдо ответил Шаталин, усаживаясь на сиденье напротив водителя. В его взгляде читалась непоколебимая решимость. — Дело важное, важнее предыдущих. Моё решение — моя и ответственность перед Ромой и людьми. Ну, береги себя. Прощай.

Машина плавно тронулась, почти бесшумно заскользила по мягкой от пыли дороге, растворяясь в серебристом сумраке. Жанна повернулась и медленно направилась обратно в парк.

Она шла по светлой аллее, где сверху лился приглушённый лунный свет, а по бокам деревья смыкались двумя тёмными стенами. Казалось, будто она движется по дну причудливого светоносного ущелья — узкого коридора между тьмой и светом.

Впереди, прямо посреди дорожки, белел какой‑то квадрат, а в его центре чернел небольшой прямоугольник. Когда они шли здесь с Максимом Викторовичем пять‑десять минут назад, ничего подобного не было.

Пелагия едва заметно кивнула, и Жанна ускорила шаг, сгорая от любопытства. Подойдя ближе, она присела на корточки.

Странная картина: большой белый платок, а на нём — книга в чёрном кожаном переплёте. Жанна осторожно подняла её — обычный фотоальбом, каких тысячи. Но что он делал здесь, посреди ночной аллеи?

Пелагия сделала едва уловимый жест, и Жанна, соглашаясь, начала медленно перелистывать страницы. Она искала что‑то спрятанное между снимками, но вдруг сзади раздался едва слышный шорох.

Обернуться она не успела. Что‑то плотное и шершавое обрушилось на голову, обдирая щёки. От неожиданности Жанна вскрикнула, но звук тут же захлебнулся — поверх мешка туго затянулась верёвочная петля.

И тогда накатил звериный ужас — тёмный, липкий, парализующий. Она забилась, зашарила пальцами по мешковине, по грубой верёвке, пытаясь ослабить удавку. Кто‑то сзади шумно, прерывисто дышал ей в правое ухо, а она сама не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Жанна попыталась ударить кулаком назад, но движения сковывала теснота. Тогда она резко лягнула ногой, ощутив удар о что‑то мягкое, но недостаточно сильный, чтобы остановить нападавшего.

Гул в ушах нарастал, сознание начало расплываться, погружаясь в манящий чёрный омут. В последний момент она рванула из поясной сумки вязанье, нащупала большую булавку, которой скрепляла платки, и с отчаянной силой вонзила её в мягкое — раз, потом ещё раз.

Раздался утробный рык, хватка ослабла. Жанна снова махнула рукой, но на сей раз — в пустоту.

Никто больше её не держал. Она рухнула на колени, рванула проклятую удавку, стянула с головы мешок и жадно, хрипло втянула воздух, бормоча сквозь слёзы:

— Мать…

Когда перед глазами немного прояснилось, она судорожно огляделась.

Никого. Только булавка и платочки с узелками — тёмные от крови.