The Elder Scrolls: Нерождённая (гет)

Они приземлились на каменистом выступе почти у самой вершины дерева-горы. Этот выступ был обломком гигантской ветви — одним из многих, — окаменевшим тысячелетия назад. Согреваемый небесным светом и пьющий влагу прямо из облаков, он еще в давние времена возвел, а теперь бережно хранил на своем безжизненном теле зелень цветущего в небесах сада.

Первой его тверди коснулась Лилит. Толстые когти её стоп, похожие на копыта, мягко утонули в изумрудной зелени пружинящего мха, что стелился на камне подобно ворсистому ковру. Сложив за спиной мощные тяжёлые крылья, она сразу обернулась и протянула руку навстречу дочери.

Мали́гнис приземлилась следом, чуть пробежав по инерции. Её маленькие ножки в мягких атласных туфельках тут же ощутили тепло камня, прогретого солнцем. Здесь, наверху, воздух был настолько чистым, что казался сладким на вкус.

— Вот оно, — Лилит потянулась, расправляя могучие плечи и подставляя лицо жарким лучам. — Моё идеальное место.

И место действительно было идеальным. По краям выступа буйствовала густая растительность: пышные кусты и гибкие деревца теснились так плотно, что их кроны переплетались высоко над головой, образуя живой шатёр. Этот зелёный свод, напоминающий навес старой, надежной кибитки, надёжно укрывал площадку от палящего солнца и пронизывающих ветров.

Плетёные из ветвей стены скреплял цветущий вьюнок, а из мшистых расщелин выглядывали крупные, похожие на чаши кувшинок цветы — их нежные лепестки пылали на фоне зелени, наполняя воздух тонким ароматом. Внутри укрытия самой природой были созданы места для отдыха. Извиваясь упругими переплетениями лиан, поросших толстым слоем серебристого мха, они манили присесть, обещая мягкость перины.

Уходя вглубь, терраса упиралась в потрескавшуюся скалу, больше схожую со стеной древней крепости. Прямо из расщелины в камне бил тонкий ручеёк ключевой воды; он мелодично струился вниз, собираясь в небольшую чашу прозрачного озерца, игравшего редкими бликами. Яркие пучки солнечных лучей, отражённые его дрожащей поверхностью, устремлялись под потолок, шелестящий сочной листвой, и с детским озорством рисовали на нём живые, пляшущие узоры света. Здесь пахло влажной землёй, цветами и той естественной свежестью, какая бывает лишь в тенистых лесах.

Сложив крылья, Мали́гнис вприпрыжку вбежала под прохладную сень зелёного укрытия. Она восторженно огляделась и воскликнула:

— Как же здесь здорово! — Не медля ни секунды, малышка опустилась на колени у края миниатюрного озерца с кристально чистой водой. — Хочешь пить, Уголёк? — пускаясь в детскую игру, она набрала в пригоршню воды.

— Пока мы летели, ты ни разу не оглянулась назад, — раздался мамин голос за её спиной. — Сейчас самое время сделать это.

По тонким дрожащим ноткам в её голосе Мали́гнис поняла, что мама улыбается, и с любопытством обернулась. Лилит, чуть пригнувшись, застыла на входе. Она будто специально не до конца сложила крылья, полностью заслоняя ими полукруглый проём. Их тонкие мембраны подрагивали от лёгкого ветерка, доносившегося снаружи, а свет лазурного дня, проходя сквозь багряную кожу, делал её почти прозрачной, обнажая обычно скрытый внутри узор.

Мали́гнис поднялась с коленок, подтянув к груди Уголька, и с лёгким замешательством шагнула навстречу маме. А та трепетала от предвкушения и жадно ловила каждое движение дочери, желая поскорее увидеть её непременный восторг.

Она протянула руку навстречу малышке, уже не в силах сдерживаться, и, бережно обняв пальцами маленькую ладонь, прошептала:

— Смотри.

В следующую секунду она отступила в сторону и освободила проход. Яркий полуденный свет на мгновение ослепил Мали́гнис. А миг спустя ей почудилось, будто она расправила крылья и выпархнула наружу, возносясь к небесам, но это была всего лишь её душа — она бабочкой встрепенулась в груди, обнажившись под натиском захлестнувших эмоций. Лилит следила за дочерью с упоением, горячей ладонью унимая стук счастливого материнского сердца.

С блеском в глазах и неуверенной, робкой поступью девочка вышла под солнце. В лицо тут же хлынул поток восхитительно нежного ветра, всколыхнув подол её жёлтого платья, щекотнув за плюшевый нос Уголька и вновь с озорством растрепав волнистые пряди её тёмных волос. Она приблизилась к самой черте, где камень обрывался в прекрасную бесподобную бездну. Глаза Мали́гнис расширились, а крошечный рот приоткрылся, застыв в немом оцепенении. Это был восторг — чистый, искренний, детский.

Вся Лунная Тень в этот миг лежала пред её взором, распахнувшись пространством настолько бескрайним, что разум отказывался верить в её реальность, но Мали́гнис чувствовала её присутствие всем своим сердцем.

Будто находясь за границей возможного, там — в головокружительной глубине — за обрывками растрёпанных облаков, за туманной взвесью от водопадов и горных рек, за изумрудным океаном пылающих зеленью джунглей, пронизанных древними скалами, точно гигантскими клыками, устремлёнными в небеса, усыпанная архипелагом парящих каменных осколков некогда величественных крон, заселённая жизнью всех возможных видов и форм, подобно бесконечной картине, простираясь во всех направлениях, в тишине собственного дыхания стояла она — великая мать всего этого удивительного неповторимого мира, та настоящая Азура, которую никому не дано было видеть, и которую видели все и всегда. С улыбкой простирая объятья, она приветливо смотрела… в глаза той маленькой невинной девочке… на вершине старой, причудливой… горы.

— Как будто тётя Азура здесь, — прошептала Мали́гнис, задыхаясь от чувств. Она обнимала Уголька крепко-крепко, а лицо её, горящее откровением, ласкал нежный ветер.

Огромная пунцовая ладонь с осторожной нежностью обняла крошечное плечико.

— Тебе, правда, нравится? — с робкой надеждой спросила Лилит.

— Правда, — шёпотом ответила Мали́гнис, благодарно прильнув щекой к маминой руке. — Спасибо, что показала мне это место.

Лилит едва не прослезилась от счастья, выдохнув с облегчением, словно всё это время сомневалась в ценности своего подарка. Будто почуяв эту мамину неуверенность, Мали́гнис крепче сжала пушистые бока плюшевого волчонка и осторожно вынесла его вперёд на вытянутых руках.

— Смотри, куда нас привела мама, Уголёк, — ласково прошептала она. Выдержав небольшую паузу, Мали́гнис прислонила плюшевую мордочку к уху и внимательно прислушалась, а затем улыбнулась и озорно кивнула: — Ты прав! Такого мы ещё никогда не видели.

Этот жест окончательно развеял все тревоги, и Лилит растроганно усмехнулась, с нежностью погладив дочь между рожек.

— Я любила бывать здесь… в юности, — задумчиво вздохнула она, окинув лазурный горизонт взглядом. На секунду прикрыв глаза, она замерла, наслаждаясь нежностью выокогорного ветра, звенящего золотом украшений в её волосах. Затем она взглянула на дочь и с упоением призналась: — После Мёртвых земель красота этих мест долго сводила меня с ума.

— Что такое «Мёртвые земли»? — спросила Мали́гнис, взволнованно повернувшись к маме.

— Мир, в котором я родилась, Уголёк.

— Разве ты не всегда жила здесь?

Лилит с тоской улыбнулась, а затем грузно опустилась на самый край каменного выступа, свесив тяжёлые ноги в бездну и положив хвост вдоль бедра.

— Я расскажу, если хочешь, — прошептала она.

Мали́гнис тут же спрятала крылья. Они исчезли с характерным шелестом, пустив по ветру сноп искр от истлевающих за мгновения перьев.

— Давай помогу, — с умилением отозвалась Лилит, когда девочка, ещё не привыкшая к новому наряду, начала дёргать за шнурки на груди, пытаясь закрыть открытую спинку, куда задувал прохладный ветер.

— Холодно, — смущённо поёжилась Мали́гнис, когда мама, наконец, управилась с её платьем.

— Садись рядышком, — увлекая её за собой, поманила Лилит.

Мали́гнис, привычным жестом подобрав хвостик, расправила подол и опустилась на колени. Бережно усадив Уголька поближе к маме и почесав его за плюшевым ушком, она, наконец, приготовилась слушать.

Приобняв дочь и потрепав мягкую макушку волчонка, Лилит заговорила:

— Я попала в Лунную Тень, когда мне было… немногим больше, чем тебе, — усмехнулась она невсерьёз. — Тётя Азура нашла меня во внешних мирах. Неумытую, голодную и очень несчастную.

— Она умыла и накормила тебя? — вопросительно подняла бровки Мали́гнис, взглянув на маму снизу вверх.

Золотом зазвенели кольца в тяжёлых косах Лилит, когда они запрыгали на её груди:

— Да, можно сказать и так, — согласилась она, заливаясь тихим смехом.

— Почему ты там оказалась? — ничуть не смутившись, спросила кроха.

— Потому что… — Смех Лилит разом прошёл, она переменилась в лице и растерянно посмотрела в пустоту, вспоминая прошлое. Подумав секунду, она пожала плечами и с тонкой, едва ощутимой нотой сожаления завершила: — Я стала не нужна своему отцу. — Иронично хмыкнув, она пояснила: — Мерунес Дагон хотел видеть во мне нечто иное — то, чего во мне не оказалось.

— Он что, выгнал тебя?

Лилит тяжело вздохнула, изображая улыбку, и ответила:

— Выгнал или я ушла, теперь уже и не вспомнишь… — Почувствовав на себе жалостливый взгляд дочки, она склонила к ней рога и, смешно наморщив нос, дурашливо протянула: — Но рассердился он не на шутку, видела бы ты его — ещё чуть-чуть, и лопнул бы от злости.

Мали́гнис улыбнулась, но без озорства, будто лишь для того, чтобы подыграть маме. А потом перевела взгляд на тяжёлую, пышущую силой когтистую руку, которая с невесомой нежностью касалась её коленей.

— Это он сделал тебе эти шрамы? — виновато надув губы, тихо спросила малышка. Она провела пальчиками по грубым рубцам ритуальных отметин, похожих на следы от когтей, которые начинались выше маминого запястья и тянулись по всему её телу. — Больно было?

Лилит замерла. Её глубоко тронула эта внезапная, не по-детски чуткая забота. Раньше Мали́гнис никогда не спрашивала об этом, просто принимая эту особенность её внешности как данность. Но сейчас этот вопрос явно беспокоил маленькое сердце, и мама поспешила унять его тревогу.

— Нет, милая, больно не было, но спасибо, что думаешь об этом, — прошептала она, бережно перебирая вьющиеся локоны, спадавшие на детские плечи. — Эти шрамы всегда были со мной — я с ними родилась.

— Как это? — изумилась Мали́гнис.

— Они достались мне от отца, как тебе достались мои рожки и хвостик.

Малышка улыбнулась. Упоминание их общих черт пришлось ей по душе, и она с ещё большим вниманием продолжила изучать линии на мамином теле. Её крошечная ладонь скользила вдоль тройного изогнутого шрама, почти теряясь на фоне мощного алого предплечья. Грубая, лишённая пигмента кожа отметин трепетно принимала осторожное тепло гладких пальчиков, рождая в груди Лилит ту щемящую нежность, которая вновь и вновь пробуждала в ней желание расплакаться от счастья.

Сделав глубокий дрожащий вдох, Лилит попыталась побороть меланхоличный порыв и приободриться, часто моргая и прогоняя влагу из глаз.

— Эти знаки напоминают мне о том, кто меня создал, и кем я должна была стать, — прошептала она. С мягкой осторожностью накрыв маленькие пальчики своей широкой ладонью, она ласково остановила их, заставляя дочку отвлечься от шрамов.

— Ты должна была стать плохой? — взметнулся взволнованный детский взгляд, вчитываясь в мамино лицо в ожидании ответа.

Лилит усмехнулась с ласковой грустью, но тут же поспешила прогнать это чувство:

— Знаешь, что ещё делают эти отметины? — спросила она с искрой озорства, словно загадывая загадку.

Мали́гнис задумчиво закусила губу, озадаченно поморщилась и отрицательно покачала головой.

— Они не позволяют мне забыть одну простую истину, — с возросшим за секунду пылом заговорила Лилит. — Не имеет значения, какой меня задумали и какой меня хотели сделать — может, доброй, а может, злой — неважно. Это лишь чужие желания, не мои. Я могу согласиться и принять их, но могу и отказаться, если не согласна.

Мали́гнис слушала её с заметным волнением. Она сразу почувствовала, как мамина рука напряглась, увидела, как кожа на её плечах и груди покрылась мурашками. А Лилит продолжала говорить, и голос её наливался болью, будто каждое слово, срывавшееся с губ, ранило её, забирая спокойствие и материнскую мягкость.

— Когда я наконец осознала это, — с обидой и ощутимой злостью прошептала она, — я спросила себя: «Кто я на самом деле?» — Эти слова вырвались как мольба, и после них она выдержала крошечную паузу. Глаза её пылали сожалением, поминая свершённые ошибки. Ноздри раздувались от немой ярости, направленной в прошлое, а губы дрожали, противясь оскалу. Она закончила резко, словно впечатывая слова в камень: — Мой ответ был… мне решать.

Дрожаще выдохнув, Лилит на секунду опустила веки, а когда вновь подняла их — мама вернулась. Мурашки на её коже пропали, как и напряжение в теле. Она мягко и чуть виновато улыбнулась, осторожно погладив свою крошку по щеке с родинкой, и спокойным шёпотом добавила:

— Всегда помни, мой Уголёк. Никто не вправе вмешиваться в твою судьбу, ты — единственная её настоящая хозяйка. Только ты сама в ответе за всё хорошее и за всё плохое в своей жизни… и в жизни тех, кому ты позволишь быть рядом с собой.

Мали́гнис послушно закивала, но было видно, как мысли кипят в её голове. Некоторое время она смотрела на маму с невероятным для ребёнка пониманием, а затем опустила глаза и виновато подметила:

— Даже если не он выгнал тебя, тебе ведь пришлось уйти из-за него. Получается, он всё-таки вмешался в твою судьбу и изменил её, и ты не смогла ему помешать.

Лилит тихонько засмеялась:

— Ты поймала меня на слове, милая.

— Почему он сделал это, мама? — схватившись крошечными ладошками за предплечье матери, Мали́гнис пытливо уставилась на неё. — Ты плохо себя вела?

Лилит иронично усмехнулась:

— Напротив, он считал, что я вела себя слишком хорошо, — прищурившись, она с улыбкой добавила: — А он хотел, чтобы я была врединой.

— Разве так бывает?

— Бывает, — с будничным спокойствием ответила мама и аккуратно поправила тёмный локон, соскользнувший на лицо дочки.

— Если он хотел сделать тебя врединой, — пустилась в рассуждения та, смешно нахмурив бровки, отчего её лицо стало ещё милее, — значит, он сам такая же вредина. Он противный и злой, да?

— Не думаю, что он злой, — тихо отозвалась Лилит. — Он просто другой, Уголёк. Не такой, как тётя Азура.

— Мой папа тоже... другой? — неожиданно спросила Мали́гнис и, обиженно надув губы, опустила голову; глаза её вмиг заблестели от слёз.

— Нет, что ты! — воскликнула Лилит и ринулась успокаивать дочь. Она заговорила с теплотой, сквозь которую прорывалась дрожь волнения: — Я же говорила тебе: твой папа был замечательным человеком. Он очень хотел быть с нами, просто не смог…

Мысленно проклиная себя, Лилит лгала дочери. Сердце её с болью сжималось, ей хотелось провалиться сквозь землю, а из глаз уже катились слёзы, которые она была не в силах удержать.

— Ты очень на него похожа, — простонала она, дрожащей рукой поправляя прядку детских волос, будто умоляя дочь поверить. — У тебя его глазки.

— Ты плачешь, мамочка?

— Нет, просто…

— Я больше не буду! Не буду спрашивать про папу! В этот раз точно не буду! Обещаю! — словно провинившись, с болью вскрикнула Мали́гнис и обняла маму за руку, прижавшись к ней изо всех сил. — Не плачь, пожалуйста!

— Не буду, милая, — всхлипнула Лилит и с нежным стоном заключила свою малышку в объятия, прильнув к макушке детской головы и коснувшись мокрой щекой тёплых рожек.

Мамина тень разом укрыла Мали́гнис от солнца. Густые чёрные пряди её длинных волос, переплетённые золотыми нитями, и тугие косы с тяжёлыми острыми наконечниками окружили малышку со всех сторон, подобно живой защитной вуали. Этот занавес вмиг отгородил её от целого мира, и она оказалась в лучшем месте во всей Вселенной, принадлежащем лишь им двоим.

В такие моменты Мали́гнис чувствовала себя за стенами неприступной цитадели, свободной от всех возможных опасностей и невзгод: от палящих лучей и ветра, от зноя и холода, от разочарований и страхов. Это чувство бесконечного уюта и абсолютной безопасности ни с чем нельзя было сравнить — она находилась не просто в объятиях любящей мамы, она была в самом её сердце, бьющемся лишь ради неё.

Лилит ощущала схожее, но иное. Она была этой цитаделью, хранящей маленькое, уязвимое чудо. Огонёк, что должен был согреть целый мир, но пока едва трепетал и требовал защиты. Точно крошечный цыплёнок в её ладонях: иногда он дрожал от холода, и тогда на него нужно было дуть горячим осторожным дыханием, иногда он засыпал — и тогда дышать нельзя было вовсе. Она любила этого цыплёнка больше всей своей жизни, готовая терпеть ради него любые невзгоды. Она знала, её стены могли выдержать всё что угодно, пока цыплёнок находился внутри.

В наступившей минуте их единения воцарилась безмолвная тишина. Мали́гнис чувствовала мамино тепло и слышала её сильное дыхание. Прямо перед ней при каждом выдохе мерно вздрагивал алый живот, покрываясь живым безупречным рельефом. Стальные мышцы то надувались, то вновь исчезали под бархатной кожей, играя отблесками лазурного неба. Их вид успокаивал и напоминал о дремлющей в теле Лилит мощи, готовой обрушиться на любого, кто приблизится к её крошке. Мали́гнис сладко вздохнула и крепче обняла родную руку. Её тельце окончательно обмякло, отдавая свой вес маминой заботе. Ей стало так спокойно и уютно, что глазки немедленно начали слипаться.

— Мамочка… я устала, — прошептала она слабеющим голосом, уже отходя ко сну, и тут же почувствовала, как мама аккуратно подхватила её со спины.

Снаружи, сквозь завесу из кос, золотых цепочек и бусин, колыбелью звенящих на ветру, проникал свежий воздух, мешаясь с мягким и удивительно приятным ароматом дыма и экзотических масел, исходящим от маминой кожи и волос. Он расслаблял и убаюкивал. Вскоре звуки начали причудливо искажаться и угасать, пока наконец не слились с маминым дыханием, а затем незаметно подкрался сон…

* * *

Лилит сидела неподвижно, прижимая к себе своё маленькое спящее чудо. Она не думала ни о чём — и обо всём сразу. Прильнув щекой к подкове детских рожек, она с умиротворением смотрела вдаль, нехотя провожая взглядом бескрайний голубой горизонт. Ветер ласкал её лицо, бережно осушая следы слёз. Она понимала, что никогда не сможет облечь в слова то, что чувствовала в такие мгновения. Она не в силах была объяснить это даже самой себе.

Она просто наслаждалась этими яркими, бесподобными ощущениями, не стараясь разобраться в тонкостях их проявлений, не пытаясь задавать вопросы или искать ответы в своём сердце. Она не хотела знать больше, ведь уже знала всё, что ей было нужно. Всё было тут, прямо в её объятиях — то самое, настоящее, единственное, её личное… её собственное… идеальное и неповторимое… её… маленькое счастье.

Крошечная ладошка коснулась груди Лилит, должно быть, ища что-то в полусне. Неловкое и слепое прикосновение обожгло кожу мурашками, и могучее сердце мощным ударом отозвалось в ответ. Очередной порыв с новой силой нахлынул на Лилит, и по лицу вновь покатились слёзы. Мали́гнис вздрогнула, когда горячие капельки, угодив на шею, скользнули за шиворот. Ещё полусонная, не открывая глаз, она подняла ручку и нащупала мамину щеку. Ласково погладив её пальчиками, она тонюсенько прошептала, причмокнув:

— Не плачь, мамочка, я люблю тебя.

— И я люблю тебя, Уголёк, — шёпотом прохныкала в ответ Лилит.

Аккуратно повернув голову, она коснулась губами детской макушки и замерла в нежном поцелуе. Затем прижалась лбом к родным рожкам с таким трепетом, словно каждую секунду боялась разлуки. Наконец, нехотя разжав руки, Лилит выпрямилась, открывая своё сокровище теплу солнечных лучей.

— Ты всё ещё грустишь, мама? — щурясь от яркого света, пробормотала сонная кроха и, потянувшись за волчонком, спросила: — Хочешь обнять Уголька?

— Иногда мне кажется, что в тебе намного больше мудрости и силы, чем во мне, — растроганно прошептала Лилит и улыбнулась сквозь тающий в горле ком. Погладив игрушечного волчонка, зажатого между ними, она встряхнула плечами: — Ну вот… Я опять вся в слезах. Видела бы меня сейчас тётя Азура.

— Она бы расстроилась, что ты плачешь, и обязательно пожалела тебя, — с детской наивностью сказала Мали́гнис, а затем зевнула и пересадила плюшевого зверя к себе на колени.

— А вот тут я готова поспорить, — засмеялась Лилит.

— Но ты всегда жалеешь меня.

— Потому что я твоя мама.

— А разве она не твоя мама? — удивилась Мали́гнис, протирая глаза.

— Бабушка Азура?! — Лилит с усмешкой вскинула брови и зашлась тихим смехом. — Хотелось бы мне видеть её лицо, когда она это услышит.

Мали́гнис нахмурилась с недоумением и лёгкой обидой:

— Но она ведь мама всех крылатых сумраков, разве нет?

— Это верно лишь отчасти. И я не в полном смыс... — виновато начала Лилит, но осеклась, не выдержав испытующего взгляда ребёнка. Замолчав, она поразмыслила мгновение и вдруг поняла, что ей чертовски приятна эта мысль: — А знаешь… — хмыкнула она с теплотой в глазах. — Думаю, ты права, милая. Она — моя мама.

— Только она не читала тебе книжки по вечерам, да? — тут же повеселев, через довольный смешок подметила кроха.

— Я родилась слишком взрослой для книжек, — шутливо отозвалась Лилит.

— Знаю, — умиротворённо отозвалась Мали́гнис и, передав маме своего Уголька, обняла её чуть выше талии, уткнувшись в тёплый живот.

Лилит погладила дочь по голове. А затем подхватила её на руки и откинулась назад, облокотившись на полусогнутые крылья. С мечтательным вздохом, будто одним на двоих, они взглянули в небо, наслаждаясь ленивым покоем недавно отступившего сна.

— У меня всё было иначе, не так, как у тебя, — тихо произнесла Лилит.

— Тебе было плохо, да? — спросила Мали́гнис, не отрывая головы от маминой груди и глядя на трепещущую от ветра прямо перед её носом шёрстку волчонка, которого Лилит заботливо прижимала к себе второй рукой.

— Не плохо, просто по-другому, — отозвалась она, нежно поглаживая большим пальцем детское плечико. — Когда я попала сюда, я училась жить заново. Здесь мне пришлось стать другой. Но именно в Лунной Тени я обрела себя настоящую — ту, кого наконец-то смогла принять и полюбить, и кого, как мне кажется, приняли и полюбили другие.

— Другие — это крылатые сумраки? — с любопытством подхватила Мали́гнис и, приподнявшись на руках, вопросительно заглянула маме в лицо.

— Да, — с удовольствием подтвердила Лилит. — Я чужая в этом мире, всегда была чужой. Но когда они приняли меня в свои ряды, всё изменилось. Именно сумраки привели меня в эти удивительные горы, когда в моём сердце было больше всего сомнений.

— Они показали тебе это место?

— Нет, милая, — Лилит оттолкнулась крыльями от земли и вновь села на край пропасти, устроив дочь и её игрушку у себя на коленях. — Этот уголок я нашла сама. В тот день, забравшись сюда, я наконец-то поняла, что Лунная Тень стала мне домом. Здесь для меня… всё началось.

Растроганно улыбнувшись, она обвела зелёное укрытие мечтательным взглядом и остановила его на Мали́гнис:

— Здесь уютно, правда?

— И очень тихо, — вновь прижалась к маме малышка.

— Это точно, — согласилась Лилит и задумчиво взглянула вдаль. — Поэтому я так любила бывать здесь раньше. Сидеть в тишине, смотреть на всё сверху, мечтать и… иногда грустить.

— Ты грустила, потому что тебе было одиноко? — огорчённо подняла глаза Мали́гнис.

— Было. Хотя порой мне нравилось быть одной. Но потом у меня появилась ты, — улыбнулась в ответ Лилит и, подтянув дочь повыше, нежно поцеловала её в нос.

— И теперь ты никогда не грустишь? — с улыбкой поморщилась та от удовольствия.

— Теперь — нет, — прошептала Лилит и крепко обняла её.

— А мне иногда бывает грустно, когда тебя нет рядом, — ответила кроха.

Вместе с Угольком она лежала на маминой груди, устланной чёрными косами с золотыми украшениями, и привычно изучала взглядом мощное сочленение второй пары рук, что возвышалось сразу за основным. Переходящие в исполинские крылья конечности со втянутой перепонкой и собранными в пучок фалангами сейчас больше походили на пару согнутых лап гигантского паука.

— Уголёк, — виновато произнесла Лилит, посадив малышку на руку перед собой. — Ты ведь знаешь, мама иногда должна помогать тёте Азуре.

— Знаю, — с затаённой грустью ответила Мали́гнис и погладила её по щеке, разглядывая большое, красивое и такое родное лицо. — Всё хорошо, мама. Мне интересно проводить время с тётей Ваэлой.

Лилит глубоко вздохнула. Её густые брови нахмурились, а янтарные глаза застыли в задумчивом напряжении. Секунду спустя лицо её вновь оживилось улыбкой.

— Знаешь что, — воскликнула она вполголоса, заговорив уверенно и обещающе. — Я поговорю с тётей Азурой, и вместе мы обязательно что-нибудь придумаем. Даю тебе самое честно в мире обещание: ты больше никогда не будешь грустить.

— Честно-честно? — с надеждой спросила Мали́гнис.

— Честно-честно, — пообещала Лилит.

Мали́гнис пристально посмотрела маме в глаза и вдруг прищурилась с ехидным озорством, словно задумала какую-то шалость. Лилит с лёгким подозрением сузила глаза в ответ, вступая с дочкой в немую дуэль, но тут же всё прояснилось: чуть в стороне от их лиц показался гибкий кончик маленького хвостика в форме сердечка. Поднявшись на уровень глаз, он замер остриём вверх, едва заметно и очень заманчиво покачиваясь.

— Тогда пожмём хвостики! — разлившись нежным, словно ручеёк, детским хохотом, предложила кроха.

Лилит засмеялась в ответ. А в следующую секунду её собственный мощный хвост стремительным и точным движением оказался рядом. Он бережно обхватил хвостик дочери, поднимаясь по нему тугой спиралью, пока два «сердца» — большое мамино и совсем крошечное дочкино — не встретились в самом конце, застыв в немом объятии.

Утопая во взгляде чистых, как небеса, глаз, полных детского счастья, Лилит едва слышно прошептала:

— Я люблю тебя.

— И я тебя, — так же тихо, почти в самые губы, отозвалась Мали́гнис.

— А теперь — давай перекусим! — неожиданно с озорным вызовом воскликнула Лилит. Она подхватила кроху подмышки и подбросила её высоко в воздух.

Мали́гнис взвизгнула от восторга, на мгновение зависнув в солнечных лучах, прежде чем упасть обратно в сильные руки матери. Лилит со смехом поставила её на мягкую траву и сама поднялась в полный рост, расправляя затёкшие мышцы своего двойного плечевого пояса. Мощные суставы второй пары конечностей мягко перекатились под кожей, сложенные за спиной они коротко вздрогнули, стряхивая остатки сонной неги.

— Честно говоря, я ещё не проголодалась, — важно подметила Мали́гнис, поправляя смятую шёрстку Уголька.

— Что я всегда говорю? — Лилит ехидно наклонилась и, погрозив дочке тонким длинным пальцем, заговорила таинственным ритмичным шёпотом, будто проговаривала мрачную считалку: — Если будешь мало есть, останутся от тебя только рожки да ножки…

— Да хвостик! — подпрыгнула на месте Мали́гнис, со смехом прижимая своего плюшевого зверя к груди.

— Вот-вот, — с удовольствием согласилась Лилит, любуясь её энергией. — Пойдём внутрь, пообедаем у воды.

Малышка первой юркнула под густую сень их зелёного укрытия. Она ловко вскарабкалась на сплетение толстых, упругих лиан, заботливо укрытых изумрудным мхом, и устроилась там, как в живом кресле. Лилит вошла следом, её высокая фигура на мгновение заслонила свет в проходе. Она привычным жестом отвязала увесистую походную сумку от кожаного пояса на бёдрах.

— Та-а-ак, давай посмотрим, что нам положила тётя Ваэла.

— А молоко с мёдом есть? — с замиранием сердца спросила Мали́гнис. Она озабоченно открыла рот и вытянула шею, не сводя глаз с маминой ладони, скрывшейся в недрах кожаного мешка.

— Молоко? — наигранно подняла брови Лилит и с чрезмерным усилием заглянула внутрь, всем своим видом показывая, что не может найти то, что ищет.

— Нету?.. — с умилительным огорчением поникла малышка.

— Ох, милая, — не выдержала Лилит и засмеялась. — Думаешь, мы могли забыть про главную сладкоежку во дворце?

С этими словами она извлекла на свет запечатанную воском бутыль, от которой ещё веяло домашним теплом.

— Я помогу! — тут же воспряла духом Мали́гнис. Забыв о важности, она соскочила со своего мшистого трона, оставив Уголька нести вахту в одиночестве.

— Вот, держи. Расстели плед, положим всё на него.

— Хорошо, мама! — рьяно отозвалась кроха. Схватившись за край плотной ткани, она принялась с забавным усердием разравнивать её на траве, стараясь, чтобы не осталось ни единой складки.

Лилит с тихим умилением усмехнулась, наблюдая за этими смешными детскими стараниями, и вновь запустила руку в сумку, доставая хрустящие пергаментные свёртки с припасами…

* * *

С того примечательного дня в Отрогах Всего Сущего прошло несколько месяцев. Счастливые обитатели Лунной Тени, ограниченные лишь вечностью, едва ли обращали внимание на пролетавшее мимо них время. А вот для малышки Мали́гнис, которая была всего лишь ребёнком — пусть и не самым обычным, — всё ощущалось иначе.

Она впервые смотрела на этот мир и потому дорожила каждым мгновением, как смертный человек. Она радовалась простым мелочам: свету солнца и поцелую мамы, вкусной еде и тёплой постели. И, как каждый ребёнок, она особенно ценила те редкие дни, когда на её именинном пироге появлялась ещё одна свеча.

Всего пару дней назад отгремел её шестой день рождения. Как и предыдущий, он был организован с необычайным размахом и помпезностью. Пышное торжество ещё до своего начала обещало стать для именинницы и гостей ярчайшим событием года. Так и случилось — тот день запомнился многим.

А вот утро, о котором пойдёт речь дальше, в отличие от грандиозного праздника, было самым обычным. Оно ничем не выделялось среди сотен других и совершенно не отложилось в памяти окружающих, но именно оно стало тем переломным моментом, который изменил судьбу маленькой Мали́гнис раз и навсегда.

Утро дышало свежестью грядущего дня. Дворец Роз уже проснулся, и его обитатели спешили поскорее заняться обыденными делами. Рано поднялись в это утро и Мали́гнис с мамой. У Лилит была назначена важная встреча с королевой Азурой, а наставница Ваэла как назло оказалась занята и не могла помочь — именно так мама объяснила ту суматоху, в которой прошли их завтрак и поспешные сборы.

И вот они уже торопливо шагали по светлой галерее. Высокие стрельчатые окна из серебра и хрусталя по обеим сторонам были такими частыми, что казались цельными прозрачными стенами, за которыми раскинулись ухоженные сады. Всегда бесподобные в своей природной красоте, теперь они с каждым мгновением становились всё ярче, наливаясь светом золотистого солнца, поднимавшегося над кронами.

Поморщившись от бьющих в лицо лучей, Мали́гнис подогнула ноги и, точно на качелях, перенеслась вперёд на пару метров. Одной рукой она держалась за крючок маминого пальца, а второй прижимала к себе плюшевого волчонка — ей буквально приходилось бежать за Лилит вприпрыжку. Та шагала размашисто и быстро; в каждом её шаге читались нетерпение и тревога, которые ей не слишком успешно удавалось скрыть от внимательных детских глаз.

Длинный коридор из хрусталя закончился выходом в огромную куполообразную оранжерею — просторную, залитую мягким светом, с несколькими арками, ведущими прямиком в сад. Воздух здесь был густым и сладким от аромата цветущих лиан, которые обвивали витиеватые колонны по периметру до самого верха. Среди изумрудной зелени и экзотических цветов, чьи лепестки мерцали под прозрачным сводом, тихо журчали небольшие фонтаны в форме диковинных животных и раскрытых бутонов, а сверху доносилось переливчатое пение маленьких птиц. резвящихся прямо под прозрачным сводом.

Стоило Мали́гнис оказаться на пороге, как она сразу заметила тётю Азуру и наставницу Ваэлу. Они стояли в самом центре оранжереи. Едва завидев подопечную, Ваэла обозначила своё почтение едва уловимым, но безупречным поклоном. А вот хозяйка дворца даже не обернулась.

Пока Мали́гнис шла за мамой по нагретой золотыми лучами брусчатке, пересекая зал, ей почудилось, будто тётя Азура, стоявшая к ним спиной, с кем-то шепталась. Но как ни пыталась малышка напрягать свой острый слух, она так и не смогла уловить ни единого слова — лишь тихий шелест листвы, журчание воды да мерное дыхание наставницы Ваэлы доносились до её чутких ушей.

И только когда они с мамой приблизились вплотную, и тётя Азура изящно всплеснула руками, в ту же секунду отчётливо послыся мягкий шорох её василькового платья, которое до этого мгновения самым необъяснимым образом не издавало ни звука.

— Здравствуй, дорогая, — обернувшись с лучезарной улыбкой, обратилась Королева Роз к девочке с рожками.

— Здравствуй, тётя Азура, — с лёгкой настороженностью отозвалась Мали́гнис, взволнованно прижимая к себе Уголька.

Взрослые вели себя очень странно. Всегда спокойная, даже чуть холодная Азура сейчас сияла, как весеннее солнышко. Наставница Ваэла улыбалась непривычно широко: её пепельные щёки налились тёмно-бордовым румянцем, что для этой сдержанной женщины было поразительной редкостью. О маме и говорить не приходилось: она буквально дрожала от необъяснимого возбуждения, будто в её груди бушевала буря горячих и светлых эмоций, готовая в любое мгновение хлынуть наружу.

— Мы хотим познакомить тебя кое с кем. — Эти слова Королевы Роз горячей иглой укололи в центр детского сердца, заставив его взволнованно вздрогнуть и замереть. В следующий миг Азура плавно отступила в сторону.

Глаза Мали́гнис распахнулись от неожиданности, и она едва не ахнула, крепче прижимая к себе Уголька. Всё это время за спиной тёти Азуры прятался маленький светловолосый мальчик. Его взгляд лишь бегло коснулся девочки в жёлтом платьице, а следом против воли замер на высокой фигуре краснокожей великанши. Испуганно втянув голову в плечи, мальчишка поспешно опустил взор в пол и сжался, точно маленький воробушек, мечтающий стать невидимым.

Лилит, которая до этого широко улыбалась, смущённо сомкнула губы, пряча клыки, и деликатно отступила назад, за плечо дочери. Краем глаза Мали́гнис видела эти «глупые» улыбки на лицах взрослых, пристально наблюдавших за ними, но всё вокруг уже не имело значения — её внимание было полностью приковано к мальчику перед ней.

— Здравствуй, — нежно произнесла она, делая первый робкий шаг навстречу.

— Здравствуй, — едва слышно отозвался парнишка.

Он всего на миг поднял глаза — зелёные и яркие. Они показались Мали́гнис симпатичными и странно знакомыми, а его покрасневшие от смущения щёки отозвались в её сердце неожиданным теплом, будто ей только что сделали самый искренний комплимент.

— Меня зовут Мали́гнис, — раздался голосок девочки с рожками, журчащий как приветливый ручеёк. — А как твоё имя?

Мальчишка вновь поднял взгляд и встретился с красивыми, удивительно чистыми голубыми глазами и улыбкой, чьё тепло тут же проникло в его сердце. Он смущённо улыбнулся в ответ и на выдохе произнёс:

— Берти…