Капитан своей судьбы (гет)

— Прочь!

Начальник стражи Умузар и советник Сайгун — единственные, кто решился прийти к Ширбалазу в то утро, — поспешно вышли. Сам же бекаб, позабыв о юных рабах с опахалами и подносами, потряс воздетыми к небу руками и испустил рычание, точно смертельно раненый лев.

Пираты перехитрили его. Что произошло на самом деле и куда подевался Гарешх, Ширбалаз не знал и знать не желал. Он готов был клясть небеса, клясть своих воинов — и себя заодно: решил, что обманул пиратов, но обманулся сам, будто мальчишка, не сумел разглядеть хитрости. А теперь пираты исчезли из Арсабы, Гьярихан — из темницы, а корабль Гарешха — из порта. И сам всемогущий Макутха не скажет, покинули они Валиф или укрылись где-то, замышляя очередной удар.

Ярость слегка схлынула, по телу Ширбалаза пробежал холодный пот. «Воины сказали, что он пытался пробраться в гарем — для чего? Неужели он искал ее? И если не нашел, не вернется ли он за нею? Если бы знать наверняка, мы могли бы устроить ему западню…»

Отдаленные крики, что летели с улиц Валифа, сделались громче, в них вплетался топот сотен ног и странный глухой грохот. Ширбалаз кинулся к окну, откинул в сторону наспех прибитую парчовую занавесь: улица за полуразрушенной стеной крепости была запружена людьми — мужчинами, женщинами, подростками. Толпа казалась живой рекой — вернее, живым костром, грозящим спалить все вокруг. Многие сжимали в руках колья и дубины, некоторые потрясали топорами и длинными ножами. Крики сделались громче, и Ширбалаз различил слова:

— Где бекаб? Почему он не защищает нас?

— Мы голодны! Наши дети умирают!

— Выходи, Ширбалаз, хватит прятаться!

— Да он своих женщин и золото стережет! Они ему дороже Валифа и всех нас!

— Что скажет на это светлейший Бекреммат? Думаешь, он не узнает?

Каждое слово, каждый взмах дубины или ножа казались Ширбалазу смертельными ударами, что обрушились на него. Невольно эти люди — кое-как одетые, грязные, пропахшие дымом, невежественные, точно стадо баранов, — угадали главный его страх: что скажет султан? И что сделает с бекабом, которому прежде времени преподнес незаслуженную награду?

«Я смогу свалить все на Рининаха, — утешил себя Ширбалаз, — на его сговор с пиратами, на его вероломство, которое чуть не сгубило меня и мой город. И кто сказал, что султан непременно узнает обо всем — и узнает правду? Любую весть можно донести по-разному. А пока… Позор или не позор, но жизнь дороже».

Ширбалаз отвернулся от окна и хлопнул в ладоши.

— Умузара сюда! И Касаши с Сайгуном!

Мальчики-рабы тотчас выбежали из зала. Загремела в коридоре чеканная поступь, зашуршали шелка и парча — названные явились.

— О повелитель…

— Сайгун и ты, Касаши, — произнес Ширбалаз как можно тверже, — велите раздать этим бунтарям еще хлеба. Пусть опустошат житницы, лишь бы успокоились и разошлись. А потом — будьте готовы покинуть Валиф.

Советники и Умузар поклонились, хотя казались потрясенными. Молчание нарушил Сайгун:

— Ты уверен, о могучий, что…

— Да, — отрезал Ширбалаз. — Глаза мои открыты и видят, что нам сейчас не удержать Валиф. Сегодня же весь двор выдвинется в Аррдзе, мое имение в горах, за поселениями, куда сбежали эти трусливые изменники в ночь пожара. Там мы переждем, соберем людей и призовем на помощь, если понадобится. Теперь ступайте и исполните мой приказ. Эти мятежники не должны видеть нашего отъезда.

Советники, вновь поклонившись, вышли. Ширбалаз отправил рабов за Хими и Джалой-огышем, сам же обратился к Умузару:

— Созови всех воинов, только незаметно. Те, что стерегут ворота и порт, пусть присоединятся к нам позже. А пока пошли кого-нибудь в подземелье. Рининах должен умереть, пускай не так, как заслужил.

Не успел Умузар поклониться и выйти, как явились Хими и Джала. Им Ширбалаз повелел собрать слуг и рабов, казну под стражей и женщин из гарема, особо приказывая поторопиться.

— До полудня мы должны покинуть Валиф, — прибавил он.

Хими и Джала низко поклонились и поклялись, что все сборы закончатся в срок. Правда, Ширбалаз заметил, что Джала, уходя, покачивал головой, словно сомневался. «Кому еще лучше знать женщин? — подумал Ширбалаз. — Даже тогда, в ночь пожара, они тронулись в путь чуть ли не последними. А что будет сейчас? Уж лучше крики мятежников-горожан, чем дикие вопли и возня недовольных женщин».

Явились двое стражников и четверо рабов-носильщиков: им предстояло забрать казну из тайника, что прятался здесь, в зале, за узкой дверью. Сам Ширбалаз велел подать дорожное одеяние для езды верхом: короткий кафтан с разрезами по бокам, шаровары тонкой кожи, не столь широкие, как носили обычно, сапоги со шпорами и саблю. Переодевшись, он дожидался в зале, пока ему доложат, что мятежники разошлись, а весь двор собран и готов отправляться в путь.

Ожидание становилось тягостным, крики же снаружи не умолкали, но словно крепли и летели теперь со всех сторон Валифа, приближаясь к Арсабе. Ширбалаз вновь подошел к окну, прислушался — и не поверил ушам.

— Пираты идут! — кричали в толпе. — Гьярихан идет! Будь проклят Ширбалаз — он обрек нас на смерть!

* * *

Народ валом валил к Арсабе. Немногочисленных стражников, что остались у ворот и в порту, попросту смяли. Мало кто знал, из-за чего поднялась суматоха, одно было ясно: надо покарать бекаба — истинного виновника всех бед, что обрушились на Валиф.

Этой суматохой воспользовались Тавир и его люди. Несколько пиратов во главе с Итабой, переодевшись горожанами, с раннего утра перебегали с улицы на улицу и кричали во все горло: «Бекаб откупился от вас, чтобы затянуть время, а сам готов удрать, точно крыса!» — сами того не зная, они угадали истину. Кто-то из горожан сомневался, кто-то подхватывал крик, сжимал то, что могло сойти за оружие, и спешил к Арсабе. И мало кто замечал, что уцелевшие в недавнем пожаре кварталы вновь вспыхивали.

Тавир с основными своими силами шел со стороны Тропы. Стража давно бежала в Арсабу, люди же шарахались прочь, напуганные грозным именем Гьярихана, которого не брали ни пули, ни железо, ни огонь. Нескольких выстрелов в воздух хватило, чтобы разогнать самых любопытных: отступив, они кинулись к наспех укрепленным воротам Арсабы.

Небольшой бочонок с порохом, брошенный во двор крепости, уничтожил почти всех стражников там и заставил бежать немногих уцелевших. Тавир взмахнул саблей, подавая знак, и товарищи устремились за ним. Подниматься узкими извилистыми лестницами, которые проще защищать, чем брать, оказалось нелегко: стражники с копьями и слуги, вооруженные чем придется, держались стойко.

— Похоже, он вправду решил сбежать, — крикнул Вазеш Тавиру в пылу боя.

— Посмотрим… — был ответ.

Тавир ощущал, что силы его не просто вернулись, но будто приумножились во сто крат. Зов сердца, что вел его, был непреодолим. Тавир проскользнул между копьями стражи, отсек руки обоим и, подхватив одного, вопящего от боли и ужаса, швырнул в остальных, что столпились на самом верху лестницы. С криками они отпрянули, пираты дали залп из пистолетов, и путь был очищен.

— Сюда! — указал Вазеш. — Ширбалаз наверняка там!

Еще несколько рабов и толстяк-сановник пали мертвыми. Стражников расстреляли новым залпом, прежде чем они успели взяться за копья. Перешагивая через трупы, Тавир огляделся: едва освещенный коридор тянулся в обе стороны, неподалеку виднелся более светлый проем без дверей, выше и шире прочих. Оттуда летели тревожные голоса: «Скорее, скорее!» и глухой грохот. Тавир поставил два отряда по восемь человек стеречь коридоры, сам же повел прочих в проем.

Они очутились в просторном покое, который, судя по занавесям на окнах и стенах, роскошному ложу и курильницам, служил Ширбалазу приемным залом. Сам Ширбалаз, одетый по-дорожному, при оружии, яростно торопил стражу и рабов, а те, багровые от натуги, выволакивали из крохотного закутка в дальней стене окованные железом сундуки и ставили их на носилки.

Услышав шаги, все они дружно выпрямились и уставились на вошедших, кто-то вскрикнул, звонко лязгнула сталь. Тавир, не замедляясь, указал вперед саблей.

Пока пираты схватились со стражей и слугами, Ширбалаз отпрыгнул к дальней стене. Поневоле Тавир вспомнил про потайной ход в спальне бекаба, погубивший его в прошлый раз. Но вряд ли такие ходы имелись здесь — даже если они есть, Ширбалаз не мог знать о них, давно забытых.

Рука врага дрогнула, обнажая саблю, кое-как он отразил два удара. Третий почти полностью рассек кисть и предплечье Ширбалаза, сабля загрохотала на полу. Сам же бекаб даже не успел закричать от боли — в следующий миг Тавир отрубил ему голову.

— Выносите сундуки, — приказал он своим, которые уже успели покончить с противниками. — И сдерживайте стражу, если набегут. Вазеш, за мной.

С ними отправились еще с десяток пиратов, прочие остались прикрывать и заодно обирать трупы и выносить добычу — казну покойного бекаба. Тавир же вел своих знакомыми с минувшей ночи коридорами к галерее и широкой двери, где прятался гарем Ширбалаза, отныне свободный.

Нескольких евнухов и старух с узлами, что повстречались им на пути, пираты смели на бегу. Стражников у двери оказалось только двое, сами двери были распахнуты, и оттуда летел оглушительный, точно лютая морская буря, гам: кричали женщины, сердито и испуганно, пронзительно визжали евнухи, ворчали служанки, и что-то грохотало, скрипело и шуршало. В эту суету и повел своих Тавир.

— Дихинь! — крикнул он во весь голос.

Наложницы бекаба, евнухи и служанки с визгом повалили обратно, толкаясь, бранясь и прячась в комнатах по обе стороны узкого коридора. Некоторые пираты, в том числе Вазеш, кинулись за ними, высматривая женщин покрасивее. Крики и топот стали громче, едва не оглушая, но Тавир словно не слышал их. Он различил едва уловимый возглас — и тотчас отыскал, откуда он донесся.

Чернокожий евнух поднимал Дихинь с постели, едва не таща на руках. Она, в одной нижней рубашке, с распущенными волосами, выглядела бледной и больной. Когда же она заметила Тавира, глаза ее распахнулись, губы задрожали, как в день первой их встречи. А потом глаза ее заблестели, и он прочел в них все.

— Я пришел за тобой, — просто сказал Тавир.

Евнух выпустил Дихинь и кинулся за кровать, словно надеялся укрыться там. Тавир едва глянул на него — одним взмахом он поднял Дихинь на руки и вздрогнул, когда она обняла его за шею и положила голову ему на плечо, пряча лицо. Ее волосы окутали его, точно шелковым покрывалом, и он задрожал вновь, едва совладав с неведомым душевным порывом. Но сейчас было не до того.

Когда Тавир вышел, в коридоре вновь царила суматоха, уже приятная: товарищи тащили узлы с награбленным, а некоторые — невольниц на плече. Вазеш волок за руку молодую женщину в зеленом, чьи темные косы отливали рыжиной, и шептал ей что-то на бегу — не иначе, клялся в вечной любви и сулил золотые горы. Едва Тавир с Дихинь на руках выбежал на площадку перед дверьми, из галереи появились с десяток стражников.

— И что им неймется? — бросил кто-то из пиратов. — Ширбалаз же сдох. За кого бьются? Или еще не знают?

— Держись. — Тавир спустил Дихинь с рук. — Можешь стоять?

Чуть слышно она шепнула: «Да». Горло его стиснуло, будто тугой петлей, кровь бросилась в лицо: «Как же давно я не слышал ее голоса!» Но пришлось вновь совладать с собой и прорубать себе дорогу — хотя бы к тому узкому ходу, которым они бежали прошлой ночью.

Подоспели товарищи, присоединились к бою, хотя места было слишком мало, чтобы развернуться в полную силу. Сражаясь, Тавир ощущал за спиной Дихинь — она не побежала прятаться, а держалась за ним, словно не могла оставить его. Несколько пиратов бросились вперед, и стражники отступили в галерею. Защелкали курки — видно, перезарядили пистолеты. Тавир кивнул на узкий проход, и пираты по одному побежали туда, таща добычу.

— Скорее!

Позади раздалось злобное рычание, кто-то глухо вскрикнул. Ощутив движение, Тавир обернулся — и едва успел подхватить свободной рукой падающую Дихинь. Застывшим взором она смотрела ему в глаза с неописуемым выражением, над левой грудью ее торчала рукоять узкого кинжала.

— Да сожрут собаки вас обоих!

В исступленном рыке Тавир едва узнал женский голос, а в искаженном дикой злобой лице — черты прекрасной Дзинады. Она молча трясла скрюченными руками и скалилась, точно безумная. Сверкнула сабля — и голова слетела с плеч, звеня жемчужными подвесками и серьгами.

Тавир кинулся вниз по неровным ступеням, прижимая раненую Дихинь к груди. Голова и сердце разрывались от дум и чувств, среди которых громче всех билось одно: «Она спасла меня, закрыла собой!» Та, другая, давно истлевшая и давно забытая, когда-то визжала, разрывая на себе одежду, будто пыталась вновь обольстить его, и то бранилась последними словами, то умоляла о пощаде, чтобы губить других так же, как она погубила его. А эта юная девочка, раздавленная несчастьями, которые не всякому мужчине по плечу, просто отдала за него жизнь.

«Нет!» — твердил мысленно Тавир и взывал всею душой к Дихинь, умоляя очнуться, умоляя жить и не оставлять его. Но она не отвечала, и он воззвал к тому, от кого получил ответ совсем недавно — минувшей ночью.

«Я слишком многое потерял, отчасти по своей вине… Так не отнимай у меня хотя бы ее! Она будет жить — и ради нее стану жить я, жить человеком. Она умрет — и я буду жить только кровью…»

Ответа не было. Но Тавир уже знал, что небеса отвечают не сразу.

* * *

Тавир опомнился лишь на борту «Андакары», готовой отплыть. Рядом скрипели весла «Гидзы» и «Хурравы», перекликались товарищи, стонали раненые в бою. Он же не слышал ничего: на руках он внес Дихинь в каюту и уложил на диван.

— Женщин сюда, быстро! — приказал он товарищам.

Явились две юные служанки из числа захваченных в гареме пленниц, обе перепуганные до смерти. Тавир молча указал им на Дихинь, сам же стиснул зубы и осторожно вынул кинжал из ее тела, так, будто тянул из себя жилы. Девушки подали чистого полотна, и он зажал им рану, останавливая кровь. Зато с радостным трепетом он заметил, что на губах Дихинь не было крови — значит, легкое не задето.

Нож в самом деле вошел наискось — Дзинада целила ему в спину, под лопатку. Узкий клинок лишь распорол плечо Дихинь снизу вверх и уткнулся в кость, ударить сильнее завистница не смогла. Пока служанки перевязывали рану, Тавир держал здоровую руку Дихинь — и, словно ощутив это, она очнулась.

Глаза ее — правый чуть меньше левого — безмолвно улыбались ему. Он же смотрел в ответ, не находя нужных слов, совсем как в то утро, когда они пробудились вместе в объятиях друг друга. Опасаясь навредить, Тавир выпустил пальцы Дихинь, нежно трепещущие, и обернулся к обеим женщинам.

— Ходите за госпожой, — приказал он, — делайте все, что она велит. Если ей станет хуже по вашей вине…

Тавир перехватил устремленный на него взгляд Дихинь и не закончил угрозы. Качнув головой, он встал и вышел из каюты.

Такой добычи пираты не знали давно, несмотря на свою многолетнюю удачливость. Все награбленное сложили на палубе, предвкушая дележ. Женщин, кроме тех двух служанок, до поры до времени загнали в трюм, хотя Вазеш расставался со своей красавицей с явной неохотой. Когда Тавир подошел, товарищи встретили его дружными криками.

Тавир заставил себя улыбнуться.

— Где этот предатель? — спросил он.

Двое пиратов тут же приволокли Гарешха, которого Тавир еще ночью велел доставить с «Хурравы» на «Андакару». Белый в синеву, раненый предатель еле шел, не поднимая глаз, — видно, уже был наслышан, какую участь ему готовят. Тавир пристально посмотрел на него, товарищи же застыли, ожидая приказов. А он удивил всех, в том числе себя.

— Петлю ему на шею и вздернуть, — приказал Тавир. — И будет с него.

Гарешх вскинул запавшие, почти безумные глаза, словно не верил, что избежал мучений. Он даже пытался сказать что-то, но ему тут же затянули петлю на шее. Когда его вздернули на рее, Тавир смотрел на это молча, как всегда, и отчего-то тяготился зрелищем. «Это последняя кровь, которую я проливаю, верша месть, — сказал он себе. — Избежать ее было нельзя. Но больше я не желаю крови».

Труп Гарешха сняли с мачты, завернули по обычаю в парусину и бросили в море с ядром на ногах. Случись это год назад, Тавир велел бы оставить тело предателя на рее до самого Бекеля, в назидание всем. Сейчас же он ощущал, что мертвому врагу не место на корабле, где находится живая женщина, что дорога его сердцу.

В таких думах Тавир обернулся. Далеко позади таяло побережье, на котором стоял Валиф, и смутно виднелся черноватый дым, что курился над горящим городом. «Последняя кровь, — напомнил себе Тавир. — Но что будет потом? Я теперь не один, со мною Дихинь, и ей не место среди дыма и крови. Так не пора ли наконец вырваться из этого моря смерти — и вдохнуть вновь чистый воздух жизни?»

Вазеш перебрался на свою «Гидзу», и все три корабля обок шли на восток под полными парусами — в веслах пока не было нужды. Тавир взглянул на ясное небо, чуть выверил курс и ушел в каюту, сердцем давно пребывая там.

Дихинь, перевязанная и укрытая плащом, полулежала на диване: служанки подложили ей под голову и спину подушек. Сами женщины заваривали кипятком какие-то травы и снадобья — не иначе, по указаниям Дихинь. Завидев Тавира, она робко улыбнулась и протянула к нему здоровую руку. Он же выгнал женщин прочь и, едва закрылась дверь, опустился на колени возле дивана.

Тавир молча гладил руку Дихинь, вновь не зная, что сказать; его пальцы говорили безмолвно, ее — отвечали. Он взглянул на нее и увидел, что она тоже ищет его взгляда. Не сводя глаз друг с друга, они заговорили разом:

— Ты… — и разом умолкли.

Невольно Тавир рассмеялся, Дихинь тоже, хотя тут же поморщилась от боли. Он погладил ее по здоровому плечу, поправил прилипшие к лицу пряди бледно-золотых волос.

— Скорее поправляйся, — сказал он. — Мне одиноко без тебя. Даже если ты…

— Мне тоже, — чуть слышно ответила Дихинь и заморгала, будто сдерживала слезы.

Две-три слезинки все же прокатились по ее щекам. Тавир нежно отер их, не решаясь собрать губами. Дихинь же качнула головой и провела пальцами по его шее, где остались глубокие кровавые следы от плети и от сорванных оберегов, — по счастью, других шрамов она сейчас не видела.

— Мне так больно, — прошептала она. — Тебе пришлось страдать из-за меня…

— Надеюсь, — ответил Тавир, — моя кровь хоть немного искупила пролитую чужую. Ты изменила меня, Дихинь, и я устал от крови. Я не желаю больше убивать, я хочу жить, как человек, жить с тобой. Даже после того, что было в нашем давнем прошлом…

Глаза Дихинь блестели, губы чуть дрогнули, и Тавир понял, сколько страданий пришлось пережить ей самой с тех пор, как она узнала, кто он и кто она.

— Прости меня… — шепнул он. — За все то зло, что я причинил тебе. И за то, что было десять лет назад.

— Тогда и ты прости, — ответила она, — тех, кто был виноват перед тобой.

Тавир не нашелся с ответом, но сжал вновь руку Дихинь и припал лицом к мягкой, тонкой ладони. Он ощутил на лбу и волосах теплое дыхание и прикосновение нежных губ, которое знал лишь однажды. И желал знать еще, до конца своих дней.

— Это судьба, Дихинь, — сказал он наконец и выпрямился. — Столько лет я называл себя капитаном своей судьбы. Теперь я вижу, что это так. А ты — мой верный маяк, моя гавань, мой приют, мой покой…

Едва различимо она прошептала его имя. Тавир же прижал к губам ее ладонь и тихо закончил: «…и моя жена».