Настоящий Человек (джен)

Стоило нам войти в зал, как все Стражи рассредоточилась.

Всего таких было двадцать конструктов. Они действовали по заранее заученной схеме, которую я за последние пару дней невольно изучил, разложил по полочкам и теперь знал назубок.

Два мощных «конструкта-мага» встали ближе всех к Тойфлишу: по одному с каждой стороны от него и от меня, а вместе с ними пристроились двое физически усиленных «воинов», наученных вести себя подобным образом. Остальные шестнадцать расползлись в предписанном порядке прямо у нас за спинами: по восемь на каждый фланг. В первом ряду находились дальнобойные конструкты, дабы мгновенно вступить в бой с любой угрозой, а сразу за ними шли воины, готовые при необходимости обойти стрелков или прорваться сквозь их строй, чтобы выбрать способ атаки или получить прямой приказ от хозяина нежити.

Когда я двинулся, всё это сидело у меня в голове, где-то на уровне подкорки.

Я рванулся с места. Краем глаза я заметил, как дёрнулся конструкт. Я шагнул перед Тойфлишем и резко отвёл его посох в сторону. Сфера «Крафтстос» сформировалась в тот же миг, ушла вправо и ударила в потолок.

Резонирующая Душа уже была готова сорваться с кончиков моих пальцев, но в последнее мгновение я замешкался.

Не из чувства товарищества и не из дружбы; просто потому, что все конструкты-Стражи поспевали за моей скоростью. Это были боевые машины из кости, магии и сохранённой плоти, созданные сражаться вместо своего творца. В чистой физической силе модели «воин» превосходили меня, пусть и ненамного, а «маги» умели плести грозные заклинания, пусть слишком предсказуемые и чересчур топорные по меркам человеческой магии.

Причина моей заминки была в ином: даже когда я перехватил Тойфлиша, чтобы остановить его, они ещё не классифицировали меня как врага. Но это изменилось бы, попробуй я сотворить неизвестное, да ещё и инвазивное заклинание.

Все эти доводы в тот момент не складывались у меня в связные мысли. Они проносились полуоформившимися образами и догадками, пока я двигался.

И вот я стоял перед Тойфлишем, удерживая его посох, и смотрел ему в глаза.

— Что... что ты делаешь, Альберт?! — спросил он, рефлекторно пытаясь выдернуть посох, но не прикладывая к этому настоящего усилия.

Я не отпустил.

В этот миг его вид поражал. Он был другим. Тойфлиш был человеком невысоким; его телосложение иначе как «захудалым» не назовёшь. Тойфлиш оставался человеком, на котором одежда всегда сидит будто с чужого плеча.

На нём был всё тот же любимый им плащ, весь из заплат, многократно перекрашенный в чёрный. Под ним, под слоем шарфов, виднелась белая рубаха.

Глаза, пронзительно-серые, обычно рассеянные и чуть потерянные, сейчас были у него сфокусированы, полны тихой ярости и растерянности. Приятное, хоть и робкое на вид лицо исказила гримаса напряжения и недоумения. Каштановые, слегка взъерошенные волосы, которые он ежедневно тщетно пытался пригладить — и которые всё равно не желали лежать ровно, — по-прежнему обрамляли его лицо.

В чертах у Тойфлиша было всё как всегда. Иным стало то, как он держался. Исчез безобидный вид потерянного учёного, который, кажется, способен выйти на улицу, забыв надеть сапоги. Нет, передо мной сейчас стоял человек, готовый выйти за пределы своих возможностей.

У него был взгляд одержимого, человека, который готов действовать. Этот образ складывался из бесчисленных мелочей: от языка тела до выражения лица и интонации.

Это понимание тоже пришло ко мне мгновенно: времени на размышления у меня не было. Лишь ассоциации аккуратно смыкались в голове, даже не оформляясь в слова.

Была и ещё одна истина, никогда меня не покидавшая. Каждый конструкт из Стражей являлся тяжёлым противником. Преодолимый, но требующий осторожности и полной отдачи: любое их атакующее заклинание могло меня убить или искалечить, любое защитное — блокировать мои атаки, а воины были способны выдерживать мой натиск и какое-то время продавливать мою защиту.

Нутром я чуял: с пятерыми я, пожалуй, справлюсь, если грамотно использую местность. Против десятка продержусь какое-то время, если в мои цели входит только выстоять, не считаясь с затратами маны.

Двадцать — да ещё под началом Тойфлиша — уничтожат меня, вздумай я сразиться с ними здесь, в этой клетке.

Следовательно, верный курс был лишь один: первый, обезглавливающий удар.

— Не даю совершить ошибку, — сказал я, отпуская его посох и опуская руку. — Это сердце слишком важно.

Я увидел это: во взгляде мелькнуло чувство предательства и вспыхнула ярость. Я знал: действовать нужно сейчас; когда он решится, будет поздно.

— Ал, ты... — он посмотрел на меня, его взгляд скользнул к сердцу за моей спиной; на лице Тойфлиша мелькнуло отвращение, и он снова уставился на меня. — Это всё, что ты видишь? Способ продвинуть твои «исследования»? — он выплюнул эти слова, как яд. — Ты видел, что эта тварь натворила! И что ещё может натворить! Эту мерзость надо выжечь огнём, а землю засыпать солью! — он дико взмахнул руками, а я покачал головой.

— Убийство не воскресит мёртвых, — спокойно сказал я. — И прежде всего нам нужно понять, способна ли она вообще снова так распространяться.

Я знал, что сейчас следовало смягчить тон, изобразить заботу, зайти со стороны эмоций, чтобы усилить эффект слов.

Я этого не сделал.

— Тойфлиш, знание — это знание. Грехи, совершённые ради его получения, могут быть непростительны, но сжигать результаты всем назло, никому не принесёт пользы, — ровным голосом пояснил я.

Он рассмеялся, резко, с истеричными нотками.

— ...хе-хе, знания? Эти знания нужно уничтожить, Альберт; в этом и суть. Это... всё это, — он широко обвёл руками пространство, — не должно больше случиться никогда! — он сделал короткий, резкий вдох. — Ал, есть вещи, о которых лучше не знать. Особенно если они порождают такие ужасы, как здесь! Ты... ты должен понимать, ты ведь тоже был человеком, да? Отойди. Пожалуйста.

Это не была просьба: ни по тону, ни по тому, как за его спиной сместились Стражи. И всё же на миг в голосе прозвенела мольба.

— Я останавливаю тебя именно потому, что когда-то был человеком, — поправил я, стоя твёрдо, не меняя ни тона, ни выражения лица, хотя инстинкты вопили об обратном. — Потому что, в конечном счёте, твои действия бессмысленны.

Я хотел зайти с позиции разума. Объяснить, как зверства, когда-то творившиеся в лагерях моего же народа, стали причиной беспрецедентного скачка медицины; как технология, созданная, чтобы ударить по стране за океаном, в итоге позволила выйти в космос и ступить человеку на Луну. О таком я много думал, когда был человеком, и, в конце концов, пусть не всякая цель оправдывает средства, но если жертвы уже принесены и результаты лежат у тебя на ладони, отвергать их лишь потому, что путь к ним оказался бесчеловечен, несусветная глупость. Это не чтит тех, кто страдал; это всё равно что плюнуть на их могилы. Я хотел этим поделиться, объяснить.

Но нутром я знал: он не услышит. Его нельзя урезонить, ведь в это состояние он пришёл не путём рассуждений.

Поэтому я заговорил снова, тем же ровным, неубедительным, бесстрастным голосом. Прямо как и всегда.

— Тойфлиш, ты прав: мои исследования — зеркальное отражение работ Бармхерцига, — сказал я, глядя ему в глаза. — Мы движемся в противоположных направлениях, но его решение явно перекинуло мост с другой стороны.

Человек, ставший монстром... для демона, стремящегося стать человеком, разве найдётся лучший объект для изучения?

— Это может сэкономить мне столетия труда, и это правда. Я не хочу, чтобы сердце уничтожили именно по этой причине. Однако... — я отшвырнул свой посох в сторону.

Он с грохотом покатился по полу под потрясённым взглядом Тойфлиша, который тут же снова уставился на меня. На миг его лицо отразило сложную гамму чувств.

— ...Я и сам добьюсь нужных результатов через пару столетий. Я уже видел достаточно. С моей памятью и моим проклятием это лишь вопрос числа попыток, проб и ошибок, чтобы воспроизвести то, что меня интересует. Теперь я знаю, что это возможно, и даже здесь, в этой комнате, я чувствую достаточно следов, чтобы в общих чертах понять, что произошло, особенно если проживу это воспоминание ещё и ещё. Исследования царя Бармхерцига будут жить во мне, даже если ты уничтожишь это сердце, — я произнёс холодную, твёрдую правду, чуть склонив голову. — Поэтому уничтожать одно лишь сердце, глупо. Если ты и вправду считаешь, что эти знания должны быть утрачены навсегда, тебе придётся убить меня, — я увидел, как он вздрогнул от моих слов, как в глазах мелькнули ужас и понимание. — В конце концов, ничто из того, что ты скажешь, не заставит меня прекратить искать способ снова стать человеком, Лиш.

И по тому, как он дёрнулся, словно от удара, я понял: довод выбран верно.

Это была просто правда. Но правда эмоциональная, потому что он, человек, выбрал видеть во мне друга. Его гнев, бессилие, это выражение ужаса — всё говорило об этом.

Это приносило удовлетворение, и мне претило это чувство. Я не собирался манипулировать им; я лишь озвучил истину, которую он упускал в порыве страсти.

На какой-то миг Тойфлиш выглядел потерянным, словно его оглушили чем-то тяжёлым. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и снова закрыл; на его лице ясно читалась внутренняя борьба.

Мышцы у него слегка подёргивались, рука на посохе чуть дрожала. Его взгляд метался по мне сверху вниз, будто выискивая решение, а потом тот опустили на пол.

Я увидел тот момент, когда он сдался: он навалился на посох, словно ноги больше его не держали.

— ...будь ты проклят, Ал, — голос его был едва слышен, но в тишине помещения, нарушаемой лишь ритмичным биением сердца, эти слова прозвучали как крик. — Я... я не могу, — он покачал головой. — Это... мне нужно подумать.

Я должен был почувствовать сочувствие. Или стыд за то, что поставил его принципы на чашу весов против своей жизни, жизни существа, которого он считал другом. Это должно было быть сокрушительно.

А я же чувствовал лишь удовлетворение и ликование от победы.

Я признавал, что это неправильно, но времени копаться в себе не было.

— ...выйди, подыши свежим воздухом, — посоветовал я, сдержав желание смягчить тон. Я отказался превращать свои слова в словесную «печеньку», в поглаживание для «собачки», которого только что пнул, лишь бы закрепить манипуляцию и выглядеть в его глазах лучше.

Резко развернувшись к сердцу, я направился к нему.

— Я проведу первичную проверку, чтобы убедиться, что эта штука не просто спит и больше не опасна, — чётко добавил я на ходу, подготавливая заклинания диагностики и ясновидения. — Если угроза всё ещё реальна, я сообщу тебе.

Он не ответил, но я услышал резкий шелест плаща и его удаляющиеся шаги; следом за ним двинулись Стражи.

Вскоре я остался один.

Как и обещал, проверку я провёл быстро. При ближайшем рассмотрении корни, тянувшиеся к сердцу, тоже оказались окаменевшими; живым оставалось лишь алое, пульсирующее ядро.

Три разных диагностических заклинания понадобились, чтобы понять: то, что я нашёл в этих руинах, настоящее сокровище. Это была плоть, и я не решился ни отрезать, ни трогать её физически, но отдача маны от некоторых заклинаний, которыми я обычно пользуюсь при вскрытиях, напомнила мне о ядре монстра.

Слияние того и другого, вне всяких сомнений.

И всё же оно не реагировало на мою ману. Не отозвалось и на каплю воды, что я уронил на него, как и мгновением позже на каплю моей демонической крови.

Никакой прожорливости, свойственной малым корневым тварям, хоть это и было сердцем величайшей из них.

Мне хотелось изучать дальше, в запасе у меня оставалось ещё немало идей, но я обещал лишь проверить безопасность, и этим ограничился, прежде чем подняться наверх.

И когда я по-настоящему, окончательно остался один в этих коридорах, их совершенная тишина показалась мне утешительной.

* * *

— Я здесь, — негромко окликнул меня Тойфлиш, когда я взобрался достаточно высоко по окаменевшему корню.

Найти его было нетрудно. Большинство проходов и впрямь затянуло, а то и вовсе перекосило под тяжестью корней и грузом времени, но многие коридоры оставались сравнительно целыми.

Я просто пошёл по тому, где виднелись свежие следы, зная, что найду там Тойфлиша.

Масса корней, опутавшая замок и превратившая его в подобие огромной обезображенной головы, осталась в основном внизу. Балкон, на который я вышел, был вырван из фасада здания и вынесен наверх.

Большая часть Стражей стояла на тесном балконе, но когда я подошёл, они расступились, открывая вид на некроманта. Он сидел на кромке корня, поддерживающего балкон, и смотрел вниз — на тёмный город и на громадный кокон, окутавший весь центр Ирема.

Света у него тут тоже не было до моего прихода.

— Опасно тут, — заметил я рассеянно, приближаясь и окидывая взглядом конструкцию. — Мы не знаем, сколько дополнительного веса она выдержит.

Я не был уверен, что Тойфлиш переживёт обрушение. С возможностями его конструктов и собственной магией я бы поставил скорее на удачу, чем на мастерство.

Он не ответил. И молчание, и язык его тела сказали мне достаточно.

С минуту я стоял рядом, но в конце концов решил сесть чуть поодаль, свесив ноги так же, как он.

— Свежего воздуха тут немного. Но, по крайней мере, он уже не такой сухой, как там, — отметил он спустя мгновение и скосил взгляд на сферу магического света, висящую над нами. — Погаси свет, если можно.

Я послушался.

Мои глаза адаптировались почти мгновенно, на мне уже не лежали некоторые ограничения плоти. Я не сразу заметил свет сверху.

Подняв взгляд, я ощутил глухое удивление.

Над нами, сквозь растрескавшийся купол окаменевших корней, открывался свод пещеры. «Люминесцентные магические кристаллы», пронеслось у меня в голове.

Но приглядевшись к тому, что виднелось сквозь корни, к настоящему потолку гигантского грота, где покоился Ирем, я понял: это не просто кристаллы, рассыпанные по невозможному своду, как соль. Они были выложены в форме созвездий. Поскольку мне приходилось учитывать астрологию в некоторых сложных ритуалах ясновидения, я немного читал об этом. Я различил Дугу Охотника — семь ярких точек, соединённых более тусклыми, которые выводили изгиб тетивы. Дальше были Двойные Змеи, сплетённые друг с другом нитями синевато-белого сияния; их головы отмечали скопления кристаллов столь яркие, что даже на таком расстоянии они отбрасывали слабые тени.

Как всегда, звёзды этого чужого мира не приносили мне утешения, лишь чувство, что я здесь чужой.

Это были не просто имитации звёзд. Контуры созвездий обрамляли тонкие дорожки светящихся кристаллов, прорисовывая на своде фигуры мифических существ и созданий.

Даже видя лишь фрагмент, я понимал: это приблизительное, но узнаваемое подобие настоящего ночного неба. Не целиком; скорее, будто кто-то сделал снимок и бережно воссоздал небо того единственного мгновения в камне.

Я не представляю, сколько ресурсов и времени на это ушло.

Между крупными фигурами темноту усеивали бесчисленные мелкие кристаллы, прямо как настоящие звёзды. Из-за расстояния и контраста света и тьмы они выглядели именно так, даже для моего усиленного зрения. Там, где корневой барьер над нами обрушился, целые участки этого подземного неба простирались без помех, и я видел, как древние зодчие передали даже постепенное угасание звёздного света к воображаемому горизонту: более тусклые кристаллы создавали иллюзию атмосферной дымки.

Тишина делала пространство будто бы больше. Словно эта бездна над нами давила собственной тяжестью покоя.

— Уму непостижимо, что мы этого не замечали, — тихо произнёс Тойфлиш, так же, как и я, глядя вверх. — Слишком были заняты нашей маленькой погоней за тайной.

Я кивнул, зная, что он, вероятно, уловит движение боковым зрением или хотя бы почувствует колебание воздуха.

— Я узнаю их. Шахтёры Срединных земель называют их светоедами: сами они не светятся, а накапливают падающий на них свет и отдают его в полной темноте. Выходит, всю неделю эти кристаллы впитывали весь свет, что мы создавали, — озвучил я свои мысли, переведя взгляд на некроманта.

Я не тревожился и не волновался. Хотя должен был бы, ведь я понятия не имел, что творится у него в голове.

Тело у него, как я видел, было напряжено, готово к бою. Это не было осознанной реакцией. Сознание диктовало мне, что я должен верить и не действовать из недоверия.

— К сердцу подходить безопасно, на лёгкие зондирующие заклинания оно не реагирует, — первым нарушил молчание я спустя какое-то время. — Возможно, я что-то упустил, но чтобы продолжить испытания, мне придётся перетащить сюда массу оборудования с Бегемота. Пока у него жалкие крохи маны, действовать оно не способно.

Я ждал, что его плечи напрягутся. Ждал громкой, враждебной реакции.

Но увидел иное: плечи Тойфлиша поникли ещё сильнее. Он выглядел как человек, который хочет спрятаться.

Он молчал довольно долго. Я терпеливо ждал.

— Ал, твои поиски... — он запнулся, глядя вниз, куда-то в глубину. — Твой поиск человечности... ты правда был бы удовлетворён таким результатом? — он обвёл рукой вокруг. — Или любой другой альтернативой, которую твои поиски в итоге откроют?

Я обдумал его вопрос.

— Полагаю, ты имеешь в виду трагедию города, а не визуальную составляющую или нарушение табу магических культур? — уточнил я риторически.

Он слабо кивнул.

— Я... — замешкался я. Чем глубже я копался в себе, тем меньше был уверен в правде. — Я не знаю? — я выдержал паузу, осознав, что в моём ответе прозвучали вопросительные нотки. — Естественно, мой ответ с ходу, нет. Но время уже сильно изменило меня по сравнению с тем человеком, которым я был. Если я найду несовершенное, ужасное решение и буду веками пытаться сделать его безопасным, но не сумею? Не уверен, что сделает тот «я».

Величайшее искушение, какое только могу я представить для себя нынешнего. Решение так близко, и всё же болтается перед носом, как морковка на палке. На что это может меня толкнуть?

— Вне такого маловероятного сценария я ищу не просто какое-то решение. Я ищу верное решение. С бесконечным потенциалом магии на моей стороне и без давления времени, думаю, я найду способ добиться своего, не делая ничего, о чём пришлось бы жалеть, — поделился я тем, что всегда твердил самому себе; эти слова давались мне легче, будучи привычными.

Тойфлиш ответил не сразу.

— Прямо сейчас ты продвигаешься, ставя опыты на монстрах. Ты сам говорил, что в итоге придётся ставить опыты и на демонах, — некромант повернулся ко мне и улыбнулся без веселья. — Но не найди мы сегодня то, что нашли, что было бы дальше, Ал? Чтобы стать человеком, разве тебе не нужно изучать их, изучать нас,тоже?

Я спокойно встретил его взгляд, хотя где-то глубоко внутри меня начал подниматься конфликт.

— Изучение людей не обязательно должно быть инвазивным или насильст... — я снова прибег к самовнушению.

— Какими заклинаниями? Ал, ты знаешь не хуже меня, как мало магии создано для прямого взаимодействия с человеческим телом, — перебил он.

В груди у меня вспыхнуло раздражение.

— ...тогда я разработал бы нужные заклинания сам.

Что было бы не в первый раз.

Тойфлиш просто смотрел на меня; на его губах всё ещё играла слабая, безрадостная улыбка.

— А если на создание каждого нового инструмента уйдут слишком долгие годы? А если ты поймёшь, что тебе нужна куда более разнообразная выборка людей, чем та, к которой у тебя есть доступ? Ты сам говорил: тебя сдерживает лишь терпение.

Я долго смотрел на него.

— Я не вижу будущего, — просто сказал я. — Так что, отвечая на твой вопрос... в подобных обстоятельствах я не знаю, насколько я останусь верен своим идеалам спустя годы.

Это признание далось нелегко. В основном потому, что одна мысль об этом меня бесила. Я всегда гнал такие мысли прочь, говоря себе: если есть время гадать, что может меня сломать, значит, есть время поработать.

— Ты пытаешься доказать, что я опасен для людей? — спросил я без тени юмора. — Я всегда тебе это говорил.

Тойфлиш не выглядел ни удивлённым, ни злым, ни решительным, он просто кивнул. В глазах у него читалось мрачное понимание.

Я, демон Альберт, всегда буду угрозой для людей, пока жив, потому что я знаю, что не безгрешен, и не знаю, что принесёт будущее.

Однажды, возможно, я действительно отрекусь от идей, которыми живу сегодня. Однажды, возможно, я поддамся своей природе и начну лгать, красть и убивать всерьёз.

— Но сама возможность тебя на самом деле не тревожит, — острое замечание некроманта вырвало меня из мыслей.

Вновь я ощутил лёгкое удивление. Как он мог понять это, если моё лицо оставалось безучастным, ни один мускул не дрогнул, тело было в покое, а мана подавлена и спокойна?

И всё же он был прав.

— У меня есть вера, — просто сказал я ему и заметил лёгкое замешательство на его лице. — Вера в Господа, конечно, но сейчас я не о Нём. Я имел в виду веру в себя. Веру в то, что я смогу, и что я стану лучше.

Мне больше нечего было предложить. Это была не позиция разума. Лишённый большинства эмоций и мирских удовольствий, я строил свою жизнь на двух столпах: разуме и вере.

Разум был нужен мне, чтобы функционировать. Вера была нужна мне на случай, когда разум оказывался бессилен. В этом не было великого секрета, скрытого заклинания или сложной философии; люди по природе своей ограничены, не слишком отличаясь в этом от демонов. Есть завесы, за которые нам не заглянуть, обстоятельства, которые мы не способны предсказать, опасности, которые нельзя предотвратить или к которым нельзя подготовиться.

Чтобы идти достойно, признавая это, нужна вера. Чтобы сделать ещё один шаг, даже если не видишь, куда идёшь.

Пока у тебя есть вера, шаг за шагом, ты окажешься в путешествии до того, как успеешь это осознать.

После долгой паузы Тойфлиш медленно кивнул, отвёл от меня взгляд и посмотрел вниз.

— Вера, значит... — он помолчал несколько мгновений. — Ал, там, в тронном зале... ты правда собирался позволить мне убить тебя? Или ты просто... верил? — в его голосе не было насмешки; в нём звучали искренние, потерянные ноты, словно он был глубоко погружён в свои мысли.

— Я знаю, ты ненавидишь, когда я это подчёркиваю, но там, внизу, я был в секунде от того, чтобы убить тебя, — бесцветным голосом сообщил я.

Юноша по какой-то нелепой причине хихикнул вслух, прикрыв рот тыльной стороной ладони, тщетно пытаясь подавить смех.

— ...при всём при этом, в каком-то смысле это был прыжок веры. Я не мог быть уверен, какой выбор ты сделаешь, стоя на таком распутье, — честно признался я. — Я добровольно разоружился и знал, что могу умереть за это, но я не был готов к смерти. Я... — я заколебался, прежде чем признаться, — я знал, что в том зале, если начнётся бой, мне придётся либо убить тебя, либо умереть самому. Скорее второе. И всё же даже сейчас я не знаю, смогу ли просто принять смерть только потому, что отказываюсь убить другого. Но при всём этом я отказываюсь бить первым.

Иными словами, я не был уверен, не сорвусь ли в действие, когда моей жизни будет угрожать реальная опасность, даже если смогу сдерживаться, пока угроза лишь подразумевается.

Речь шла не о Заповедях. Порой согрешить необходимо, дабы избежать большего греха; убийство при самообороне один из таких случаев. Это не делает убийство меньшим грехом, но каяться в том, чего никогда не желал совершать, в целом гораздо легче для совести и души, чем каяться в грехе, совершённом из удобства или соблазна.

Нет, это было моё собственное колебание. Я не хотел убивать, потому что это грех, но я также не хотел убивать человека, потому что боялся того, куда это может меня привести. Особенно Тойфлиша в тот момент, чьи действия, ударь он меня, были бы, по сути, оправданы.

На его месте, думаю, я бы и сам сразил демона, который признаётся в желании получить доступ к чудовищу, подобному тому, что пожрало целый город.

С этой мыслью в голове: если бы я сразил его там и тогда, скольких ещё охотников на демонов я счёл бы себя вправе убить?

Мне очень не нравился этот ход мыслей. Он утомлял меня, потому что я чувствовал пробелы в своих рассуждениях, и эта усталость инстинктивно перерастала в растущую, мерцающую ярость, столь свойственную демону.

— Как всегда, копаешься в себе так глубоко только потому, что я спросил, — в голосе некроманта прозвучала неловкая, почти смущённая нотка, и он слегка хохотнул. — Тебе не обязательно объяснять, Ал. В этот раз... я и правда понимаю, — мрачно закончил он.

Спустя мгновение я с удивлением осознал, что он прав.

Похоже, я был не единственным, кого сегодня искушало убийство и кто от него отказался.

— Ты был прав. Насчёт себя, своих поисков и... — он запнулся; признание явно причиняло ему боль и злило, — ...того, что уничтожение той штуки только всё усложнит для тебя, — он выдохнул, покосившись на меня. — В конце концов, я не могу даже представить, каково это просить тебя отказаться от цели всей жизни, — его тон смягчился; в нём появилось раздражающее меня сопереживание, но также сожаление и жалость.

Жалость меня не оскорбляла; она и не могла — демоническая гордость не признаёт такого чувства, ведь оно рождается из сопереживания. Интеллектуально же я понимал, что я есть существо жалкое.

— Естественно, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Это значит, что сердце нужно изучить. Но у меня будут условия.

Я медленно кивнул.

— Разумеется. Какие?

Юноша покачал головой.

— Детали я обдумаю позже. Но как минимум ты не будешь отправлять в Аубёрст всё подряд... — он запнулся. — Может быть, лишь кое-что из того, что мы найдём или выведем из этого, и только после моего одобрения.

Я просто кивнул. У меня не было возражений против такого условия.

Тойфлиш выглядел совершенно потерянным, не зная, что ещё сказать. Он отвёл взгляд. Я сделал то же самое секунд через десять, понимая, что иначе могу начать нервировать его своим вниманием.

Тойфлиш заговорил снова лишь минуту спустя.

— Как думаешь... то, что мы там видели, может помочь по-настоящему победить смерть? Для людей? Не превращая всё в... — он обвёл рукой пространство. — В это? — в его голосе было столько противоречий, что уловить истинный смысл было трудно. — Как думаешь, такая цель... вообще стоит того, если она приводит к подобным результатам? Нет, даже так... естественно ли для человека стремиться никогда не умирать?

— Я думаю, что любая попытка приближает к такой цели, — ответил я просто спустя мгновение. — Что же до всего этого... Тойфлиш, Бармхерциг искал не бессмертие. Ты видел его бьющееся сердце, оно показалось тебе сердцем бессмертного царя? — я посмотрел ему в глаза. — Для земных существ, вроде тебя и меня, бессмертия не существует. Солнце однажды умрёт. Звёзды погаснут. Даже таких существ, как я, может убить молния или упавший метеорит. Я не старею, но это не значит, что я вечен. Каждый день полон опасностей, которые я не могу предсказать; шанс погибнуть завтра невелик, но не равен нулю. В масштабах вечности это лишь игра вероятностей: рано или поздно я погибну, даже если буду делать всё возможное, чтобы этого избежать.

И это не говоря о том, способны ли ядра демонов существовать вечно. Продержаться несколько тысячелетий — не то же самое, что миллион лет. Кто знает, какие процессы и критические сбои могут накопиться в ядре монстра за столь долгий срок?

Я взял паузу, чтобы собраться с мыслями, прежде чем медленно продолжить.

— В моём мире, без исцеляющей магии, люди в похожую эпоху жили обычно лет до пятидесяти-шестидесяти. С развитием медицины и обилием еды эта планка сдвинулась к семидесяти-восьмидесяти. При правильном питании и здоровом образе жизни, и того дольше, — просто сказал я. — Однажды люди моего мира отыщут способ остановить старение тела. Это неизбежно. И я не вижу в этом ереси, потому что все люди всё равно обречены встретиться с Господом. В масштабе вечности, что такое столетия и тысячелетия? — пояснил я. — Так что нет греха в поиске способа сбросить оковы собственного тела. Нам даны две руки, дабы строить свою жизнь, и дана свободная воля, дабы направлять нас. Если ты готов преодолеть ограничение того, сколько можешь унести, построив телегу, то почему нельзя преодолеть ограниченность отпущенных тебе дней на земле с помощью иных инструментов? — предложил я своё понимание вопроса.

— ...исследования подобного толга всё равно могут обернуться ужасом. Но ты прав, кто-то выбрал сделать это, — тихо сказал Тойфлиш, постукивая по корню под нами. — Вместо того чтобы как-то это отточить. Искать дальше, не ища простых путей.

Он, казалось, задумался над этим, прежде чем вздохнуть.

— Давай вернёмся в лагерь на сегодня. Мне... мне нужно время подумать, Ал. Завтра вернёмся с оборудованием, — предложил он.

Я лишь кивнул.

Тойфлиш сегодня уже дал мне больше свободы, чем я мог ожидать.

* * *

Далее следует запись из исследовательского журнала Альберта

...учитывая данные, полученные от формулы глубинного сканирования ядра, полагаю, основные выводы таковы:

Сердце не просто пребывает в спячке. Оно полностью инертно и перестроено из того, чем являлось прежде.

К такому выводу я пришёл, изучая ядро: даже использованные нами неинвазивные методы показывают следы прежних связей и фрагментов, которые в процессе самопоглощения были переработаны в куда более плотное внутреннее ядро, из которого теперь и состоит существо.

При этом ядро этого существа колоссально по размеру и пугающе сложно. Моё собственное ядро — ядро демона, наиболее развитого монстра из всех, что я изучал, — на его фоне выглядит одноклеточным организмом. Всё Сердце, хотя оно крупнее быка, содержит в себе лишь одно ядро; физически оно служит контейнером, а ядро словно втравлено в плоть. Для сравнения: моё ядро занимает место строго в центре моего сердца и имеет около двух сантиметров в диаметре. А у Сердца ядро невероятной сложности: там сотни тысяч связей, непрерывно посылающих магические импульсы друг другу, но при этом там нет мыслительного процесса, это не какая-то форма эволюции. Это фоновая активность.

И она потребляет почти всю ману, которую вырабатывает существо.

Л. пришёл к выводу, что часть оставшейся маны живая ткань тратит на синтез кислорода, воды и питательных веществ, необходимых для самоподдержания. В остатке остаётся та мана, которую я ощущал, то есть слабая, как у человеческого младенца; это и были оставшиеся спустя тысячу лет резервы Сердца.

Л. также утверждает, что формулировка «самопоглощение» здесь уместна. Изученная им плоть совершенно отличалась от «образцов мёртвых корней», но имела одно принципиальное сходство: его мана воспринимала её как мёртвую ткань — при том, что она очевидно жива. Или, по крайней мере, выглядит живой во всех аспектах, доступных моему восприятию.

Корни оказались полностью полыми изнутри. Л. полагает, что питательные вещества из них вытягивались для подпитки Сердца.

Существо, вероятно, перешло к самопоглощению, когда ресурсы для потребления иссякли; и, по всей видимости, то, что я наблюдал внутри ядра, и было самим существом — Бармхерцигом, — пытавшимся продержаться как можно дольше. Очевидно, изначально ему требовалась пища, схожая со мной потребность, но запасы внутри барьера были ограничены. Поэтому создатель заклинания, естественно, попытался изменить природу существа так, чтобы оно обходилось без еды, и пришёл к несовершенному решению — если судить по тому, что оно не оживает даже теперь и что были «объедены» даже корни в тронном зале.

Вероятно, было реализовано единственное доступное на тот момент решение, даже если тем самым, по сути, его разум был уничтожен.

На данный момент наибольшую ценность для меня представляет связка между живой тканью и ядром Сердца. У монстров, вроде меня, и у диких тварей ядро физически перекрыто мана‑плотью, а не биологическим мясом. Здесь же его покрывает именно биологическая ткань, пусть и странная.

Лучше всего, вероятно, сосредоточиться на некромантском подходе, параллельно пытаясь разобраться в структуре ядра. Мне нужно попытаться найти знакомые элементы, которые встречаются у диких монстров. Если повезёт, это позволит понять, какие части существа за какие функции отвечают.

* * *

Первым делом нас с Тойфлишем заботило одно: убедиться, что Сердце не обратится вновь в то, чем уже было, в Ужас.

Мы потратили несколько дней, разбираясь в увиденном, прежде чем предпринимать что‑то ещё, и, насколько сумели заключить, находиться рядом с ним безопасно. Каких‑либо прежних возможностей у него явно больше нет. Даже собственная кровь Тойфлиша, которую я осторожно капнул на Сердце, не вызвала ни малейшей реакции.

Пусть шанс нового пробуждения и не равнялся нулю, он был смехотворно мал. Поэтому мы решили переключиться на другие дела.

Прежде всего мы вернулись в библиотеку и тщательно перепаковали все свитки и записи, какие могли, чтобы ничто не пропало из-за влажности или других непредвиденных обстоятельств.

Да, до сих пор их берёг сухой воздух пещеры, где располагался Ирем, и это сильно помогало сохранности. Но с тем, как в пещеру начал проникать свежий воздух и как через трещины и проходы стала просачиваться влага, рисковать мы не собирались.

Покончив с этим, мы, естественно, принялись осматривать сам замок. Вероятность скрытой угрозы была невелика, да и надежд найти что‑то ценное у нас не было.

Мы прошли мимо множества разрушенных помещений: каких‑то жилых комнат, обеденного зала, кухни и пары кабинетов, насколько можно было судить.

Понять, как именно корни физически перекроили здание, приподняв одни части и опустив другие, было трудно, так как всё органическое давно исчезло. Безошибочно узнавались лишь оружейные.

Комната, в которую мы попали теперь, отличалась от прочих. Для начала, в проходе отсутствовали вездесущие корни.

Стоило войти внутрь, и причина стала очевидна.

Помещение, похоже, было организовано с учётом корней. В потолке и в полу зияли широкие проломы для их прохода, а остальное...

В остальном же комната была памятником одержимости.

Вдоль стен тянулись каменные полки — не приставные, а высеченные прямо в скале. На каждой виднелись глубокие борозды, где, судя по всему, веками лежали корни; борозды, вырезанные будто специально под них. Камень местами был отполирован их медленным, неотступным присутствием — там, где корни, должно быть, шевелились, чтобы дотянуться до оборудования или свитков. Между этими бороздами уцелели стеклянные сосуды: некоторые были целые, другие остались лишь в виде осколков. В целых сосудах виднелись засохшие остатки разных цветов: охра, тёмный пурпур, серебристый металл, всё ещё ловящий свет; в некоторых до сих пор лежали образцы руд, магических и обычных. Какие бы заклинания сохранности ни защищали их, они давно выдохлись, оставив только намёки на прежнее содержимое. У некоторых сосудов, где, должно быть, была органика, корни аккуратно проломили донышки и подобрались к содержимому.

Мой взгляд сразу притянула дальняя стена. В ней были вырезаны сотни небольших ячеек, каждая размером ровно под один тубус для свитка. Большинство оставались запечатанными; на латунных застёжках легла зелёная патина, но сами они держались прочно. На тубусах читались знакомые по библиотеке узоры маны — я бы узнал их и с закрытыми глазами: барьеры от влаги, отпугивание вредителей, стазис времени. Тройной контур сохранности. Выше, в больших нишах, лежали, по всей видимости, книги, хотя называть их так было как‑то неправильно. Они были древнее: переплёты представляли собой странную смесь стержня для свитка и кодекса, словно кто‑то экспериментировал с самим форматом хранения знаний.

Тойфлиш подошёл к рабочему месту, занимавшему центр помещения. Тот был гигантским, не меньше моего Бегемота, и завален оборудованием. Что‑то проржавело, что‑то уцелело, вроде измерительных весов, но всякая магия в них давно обратилась в прах.

— Взгляни на это, — тихо сказал Тойфлиш, указывая на ряд желобков, вырезанных в каменном основании рабочего места.

Я подошёл и понял, о чём он. Желобки образовывали идеальную дренажную систему, сходясь к центральной точке, где по‑прежнему стояла хрустальная чаша, целая и словно ждущая чего-то. Каналы были отмечены тёмными пятнами. На дне чаши лежал тонкий слой кристаллизовавшегося, ржаво‑бурого налёта, который уже начал осыпаться.

Я заметил и другое: схему доступа корней. В отличие от тронного зала, где корни росли дико и всё пожирали, здесь их как будто... пригласили. В стенах через равные промежутки были прорезаны направляющие каналы, каждый вёл к определённым полкам или зонам хранения. Корни не разрушили эту комнату; они ею пользовались. И, возможно, продолжали пользоваться даже после того, как Бармхерцига запечатали.

Небольшая ниша у стола привлекла мой взгляд. В ней лежали личные вещи, или то, что от них осталось, те были разложены бережно, почти с трепетом. Латунная астролябия, на делениях которой ещё можно было разобрать цифры. Набор хирургических инструментов, лезвия которых почернели от времени, но кромки всё ещё оставались остры. Кожаный дневник, сохранённый тем же тройным контуром, что и свитки; у того переплёт растрескался, а страницы пожелтели. И страннее всего, детская игрушка: деревянная лошадка на колёсиках, синяя с золотом, совершенно не тронутая временем и тлением.

— Он имел сюда доступ даже в изоляции, на протяжении всех тех веков. Должно быть, он готовился к тому, что сюда кто‑то придёт, — сказал я, это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

Тойфлиш медленно кивнул, проводя пальцами по одной из борозд от корней.

— Да... он действительно к чему‑то готовился. Это не было отчаянием. Это было... — он замолчал, подбирая слово.

— Его выбором, — закончил я.

Мои слова повисли в воздухе между нами, тяжёлые от подтекста. Что бы ни толкнуло Бармхерцига стать тем, что сидело в тронном зале, это не было спонтанным решением. И даже после запечатывания, приговорённый сопротивлением к медленной смерти, он всё равно мог добираться сюда, в свой кабинет.

Свитки — несомненно, органической природы — он оставил здесь, под защитой. Это не случайность. Он решил оставить их здесь.

Я подошёл к тубусам, разглядывая печати внимательнее. На каждом стояли дата и знак, мне незнакомый. Возможно, личная система каталогизации. Самые поздние даты были сгруппированы внизу справа, самые ранние — наверху слева. Жизнь, посвящённая исследованиям, аккуратно рассортированная и сохранённая. А может, и больше, чем одна жизнь.

— Ал, — позвал Тойфлиш, призывая меня подойти.

Я уловил смешанные чувства в его тоне, когда обходил одного из двух конструктов- Стражей, сопровождавших нас, и увидел свиток, который Лиш поднял с рабочего стола.

Лиш с заметным колебанием протянул его мне.

Я понимал его. Меньше всего ему хотелось хоть как‑то подтверждать правоту безумного царя, создавшего этот ад. Но он также знал, что бездумное разрушение бессмысленно.

— Спасибо, — сказал я настолько искренне, насколько способен демон, коротко кивнув Лишу, и принял сложенный свиток.

Я осторожно развернул его. Почерк там был ужасен, скорее каракули ребёнка, чем настоящее письмо. Каждая буква была чересчур крупной, написана та была неуклюже, будто бумага ёрзала в процессе, местами лист был даже немного надорван.

И всё же наложенное зачарование уцелело и сохранило для нас послание.

Я начал читать вслух.

— Мысли затуманены. Конечности не гнутся. Прошли бесчисленные годы с тех пор, как я писал или читал.

— Сегодня последний день. Ненависти в сердце моём нет. Только Ирем. Люди живут в сердце.

— Дитя мятежников или расхититель могил, спаси людей. Всё, чем я был, здесь. Пожалуйста, используй.

— Сегодня я обрету покой. Мне жаль.

Я поднял взгляд на Лиша: его лицо исказилось от гнева, жалости и отвращения.

— Не думаю, что он просто выжил из ума, — тихо заметил я.

Некромант медленно кивнул.

— Ты говорил, что ядро было перестроено. С чем ты это сравнивал? С «операцией на собственном мозге без наркоза»? — вспомнил Лиш, хмурясь. — И всё же он был в состоянии сохранить этот кабинет, написать это послание, и... он дважды, разными словами, говорит о «последнем дне».

— Возможно, он становился одержимым и сходил с ума? — предположил я вслух скорее ради спора, чем действительно веря в это.

— Несомненно, но и в безумии есть своя логика, — отозвался он, резко поворачиваясь к внушительной библиотеке. — Предлагаю взглянуть туда.

Я просто кивнул, лишь раз скользнув взглядом по потёртому дневнику, оставленному среди других памятных вещей, но быстро отвёл глаза.

— Пойдём.

Нам потребовалось время, чтобы разобраться в системе организации и с помощью конструктов Лиша унести часть тубусов.

Оказалось, некоторые ниши в стене были куда глубже, чем мы предполагали. Один конкретный тубус, который я извлёк, был вдвое выше меня; края его ниши были стёрты — я предположил, что корни так часто касались камня, что тот утратил цвет.

Значит, царь‑монстр пользовался этим часто даже после своей трансформации.

Я мельком посмотрел на Лиша: тот был занят перелистыванием страниц старого, обветшавшего журнала — того самого, который, как я полагал, хранил воспоминания о ранней жизни царя.

Понаблюдав мгновение, я увидел лишь человека, который с трепетом и великой болью читает строки мемуаров того, на кого равнялся — и кого, вероятно, презирал сильнее всех в этот самый момент.

Медленно я поднял тубус простым телекинезом, отступил назад и, подняв посох, снял бронзовую крышку, после чего начал извлекать свиток, не касаясь его физически.

Свиток медленно развернулся в воздухе, поддерживаемый моей магией, и заставил меня мысленно отшатнуться.

Это был гримуар. Гримуар невозможной сложности. В нём отсутствовали привычные «историческая справка» и «комментарии автора», свойственные современным гримуарам; вместо этого там были сухие инструкции по проведению магической процедуры, без уточнения нюансов и методик.

Я бы назвал это лишь черновиком гримуара.

Мои глаза скользили по шаблонам, вытравленным на папирусе, едва заметно активируя их один за другим, по техническим примечаниям, объясняющим, на каком этапе процесса использовать каждый шаблон...

Сами диаграммы и текст на свитке были крошечными, комично мелкими. Как «мелкий шрифт» в контрактах из шуток начала двухтысячных. Но это было необходимо, потому что объём информации здесь был колоссальным. Это был гримуар не для бытового или боевого заклинания, а для ритуала.

Я медленно вёл взглядом вниз, пытаясь выхватить что‑то конкретное, что я мог бы узнать, за что зацепиться...

И застыл.

— Лиш, — позвал я негромко. — Иди сюда.

Я слышал, как он зашевелился, закрывая журнал и подходя ближе, но уделил этому лишь половину внимания. Я был полностью сосредоточен на знакомом фрагменте.

— Что... что это...? — пробормотал он, замолкая и изучая гигантский свиток так же, как и я.

— Вот это, — сказал я, заставив один из моих магических огней ярко высветить конкретный участок символов на свитке, — самое базовое плетение, которое... я задействую как составную часть Резонирующей Души, — тихо произнёс я.

Я взглянул на Лиша, который смотрел на меня в шоке.

— Оно подталкивает душу к большей стабильности при магическом взаимодействии, чтобы она не ответила подсознательным магическим выбросом, отвергая вторжение, — мягко пояснил я. — Здесь исполнение иное, но цель та же. Я могу это утверждать, потому что использовал очень похожее плетение в одной из предыдущих итераций Резонирующей Души, пока не подобрал вариант лучше и стабильнее.

Я осторожно подошёл ближе и постучал пальцем по той части, до которой мог дотянуться.

— А вот это компонент ментальной магии, — продолжил я. — Видишь эти элементы? — я не стал ждать ответа. — Они отличаются от тех плетений, что я заставлял тебя использовать в лабораториях, но это для взаимодействия с ядром монстра. Я использовал похожие для извлечения и сохранения фрагментов. Здесь это используется как «крючок», чтобы зацепиться за ядро, и... — я проследил за текстом, — всё это вливается в ментальный компонент. Я не очень силён в них, а этот пример выглядит как типичный бессмысленный шаблон Мифической Эры, но, насколько я могу судить, это ментальная магия, позволяющая тому, у кого воля и магическая сила больше, подавлять меньшую волю. Только такая грубая ментальная магия могла бы хоть как-то сработать на монстрах... особенно здесь, когда она цепляется напрямую к ядру, — я отступил назад, оглядываясь на Лиша.

Он тоже не отрываясь смотрел на свиток.

— Эти фрагменты, здесь и здесь... это модифицированные методы сращивания, — тихо сказал он, имея в виду подраздел некромантии, используемый для соединения разных мёртвых тканей. — Есть некоторые изменения, но они узнаваемы... за исключением шаблона ядра, он отсутствует, заменён вот этим, — тихо пробормотал он.

Я понял мгновенно. Шаблон ядра в некромантии — это шаблон, который позволяет заклинанию взаимодействовать с мёртвой плотью.

Я перевёл взгляд на технический текст рядом с геометрическими фигурами и магическими кругами, начертанными на папирусе. Раздел рядом с ментальной магией привлёк моё внимание.

— «Временная мера при сращивании семени, — прочитал я вслух. — После имплантации монструозный элемент семени слишком агрессивен и пытается поглотить тело изнутри. По этой причине в начальные десятилетия слияния “семя” необходимо тщательно контролировать и направлять в его росте и связывании с телом, а его разум необходимо постоянно подавлять дистанционно. Если это будет сделано, субъект не понесёт никаких негативных последствий трансформации, получая всё больше и больше преимуществ с течением лет».

Я повёл пальцем вниз, к самому концу сложного ритуала.

— «Данную процедуру следует проводить по прошествии трёх десятилетий с момента первичного связывания, — прочитал я. — Цель — полностью слить “сердце” монстра и выбранного субъекта, превратив их в единую сущность, управляемую и направляемую человеческим телом и мозгом. Процедура слишком сложна, чтобы кто‑либо, кроме меня, мог попытаться её выполнить».

Я указал на невероятно сложный шаблон чуть ниже. Это действительно был один из самых сложных ритуалов, что я когда-либо видел.

— Я этого не узнаю, — тихо сказал я Лишу. — Некоторые элементы, думаю, предназначены для взаимодействия с ядром, но плетения так тесно переплетены с элементами, которых я не понимаю, что мне невозможно разобраться ни в их назначении, ни в последовательности.

Некромант некоторое время молча смотрел на свиток.

— Это процедура создания тех самых... «избранных», — произнёс он, неуверенно глядя на меня. — Весь ритуал целиком. Это было не просто заражение, это... — он замолк, явно не находя слов.

— Попытка даровать бессмертие другим, — закончил я за него, жадно впитывая глазами содержимое свитков, чтобы увидеть всё хотя бы раз и позже пережить это с помощью Резонирующей Души. — Подлинное, без подвоха. Лиш, — я постучал по одной из ранних заметок, которая гласила «создаёт функциональный барьер между сознанием семени и субъекта». — Здесь нет ментального компонента для управления «избранными». Есть только компонент для управления монстром, живущим внутри, чтобы направлять... слияние. Эти люди не были какими-то марионетками из плоти, — я сделал шаг назад, чувствуя, как меняется всё моё представление о произошедшем в городе. — Когда поднялись барьеры, те, кто был в городе, ползли к нему не потому, что оказались отрезаны от кластера... а потому, что знали: их единственное спасение в том, если Бармхерциг восстановит контроль.

Я видел, что Тойфлиш был потрясён этим открытием куда сильнее меня. К несчастью для нас обоих, это было лишь началом наших находок.

* * *

На следующий день после обнаружения кабинета Бармхерцига

Мы стояли перед пульсирующим Сердцем.

Я поднял руку, готовясь сотворить заклинание; во мне на мгновение всколыхнулась мана.

Лиш крепче сжал посох, взглянув на меня. Вполне понятно, он выглядел так, будто не спал ни часу, и был невероятно встревожен.

Я коснулся Сердца.

Один из шаблонов Резонирующей Души сработал.

На миг я замер.

Моё проклятие было создано на наборе очень простых аксиом, в истинности которых я был уверен. Я знал, что души существуют. Я знал, что они взаимодействуют с телами. Я знал, что души несут в себе память.

Первая и третья аксиомы были верны, потому что я был здесь, был перерождён. Вторая была верна, потому что я всё ещё сохранял память о прошлой жизни.

Зная эти три набора ключевой информации, создание Резонирующей Души сводилось к применению этого базового понимания на практике.

Самое первое, что делала Резонирующая Душа — даже в её нынешней, отполированной и улучшенной версии, — это посылала резонансный импульс. Эхолокация внутри тела, которая заставляла душу внутри отозваться, позволяя моим дальнейшим шаблонам нацелиться на эту душу.

Резонанс прошёл через Сердце, но то, что отозвалось, не было душой.

Это были сотни душ. Возможно, тысячи.

Я отдёрнул руку, глядя на Сердце в изумлении и шоке.

— Ал?! Альберт, ты в порядке? — я моргнул, осознав, что Тойфлиш трясёт меня за плечо.

Мгновение спустя я понял, что даже не попытался перегрызть ему горло, когда он неожиданно коснулся меня.

— Я в порядке, — сказал я, осторожно отводя его руку. — Это... оно там, Лиш, — произнёс я, не в силах подобрать слова. — Мне нужно убедиться, — мягко попросил я его.

Помедлив, он кивнул и отступил на несколько шагов.

Я сделал жест рукой, и на камне вокруг трона с пульсирующим сердцем начал вычерчиваться круг.

— Я не слишком силён в ментальной магии, — просто сказал я юноше. — Так что придётся использовать некоторые костыли.

— Ментальная магия? Ал, мы же договорились не пытаться это делать! — напомнил он, и я кинул на его взгляд.

— Это было тогда, а это — сейчас. Лиш, слова в его записке не были метафорой. «Люди Ирема живут в Сердце...» — это было сказано буквально. Там внутри бесчисленное множество душ, — сказал я, видя, как расширяются глаза юноши. — И мне нужно увидеть, в порядке ли они или пребывают в вечном аду. Это определит, имеем ли мы право делать что-либо, кроме как даровать им быстрый конец.

Некромант был явно ошарашен смыслом сказанного, но у меня не было времени уделять его чувствам больше внимания.

Я сосредоточился на Сердце.

Жест, и вокруг магического круга, который я начертал на полу, вспыхнула двадцать одна эфирная свеча. Компонент для сдерживания внешней маны установлен, компонент для подавления магической реакции изнутри цели, если та не сопротивляется активно, тоже.

А теперь...

Я сплёл заклинание, которое использовал лишь однажды, когда нанятый авантюрист, тоже маг, позволил мне попрактиковаться на нём.

Меня не особо интересовала ментальная магия, кроме как для построения щитов вокруг собственного разума, но любопытства хватило, чтобы получить базовое представление.

Это одно из самых простых заклинаний дисциплины. Позволяющее уловить поверхностные мысли субъекта.

Осторожно закрепив заклинание, я наложил его на Сердце...

— Завтра, мы можем сделать это завтра, — женский голос. Мягкий, полный чего-то сонливого.

— За Ирем! Покажем этим варварам! — мужчина, повторяющий приказы.

— О, Богиня, хвала... — пожилой мужчина.

— Просто замените ртуть на... — Женщина.

— Яблочки... — ребёнок.

— Прекрасная любовь сегодня.,— ребёнок, девочка, мужчина.

ДЕ͝ЛЁЃИРУЙ͗Т͌Е́Ц͊Е̚НЫ͗Д͝О͜МПРОСͅТ̀ЍА̂В͜Т̚Р̅А͘С̎ТРͅӦ͠ИМ̕.̑...

Бесчисленные голоса, бесчисленные поверхностные мысли, слишком много, чтобы сосчитать, слишком много, чтобы понять, слишком много, чтобы обработать, слишком...

— ...рядке?! ...берт!... де ...?!

Меня трясли, беспокоили, раздражали. Я попытался отмахнуться от мухи. Не получалось. Всё кружилось. Голова болела нестерпимо. Не могу...

Надо лечь.

Удар о землю был болезненным. Но прохлада камня под головой была приятной. Всё отдавало вкусом крови...

Трудно сказать, когда именно мои мысли вернулись в какое-то подобие порядка, и я понял, что лежу на земле. Моё тело восстанавливалось. Не физическое тело, а что-то глубоко внутри.

Я резко сел, заставив Лиша, сидевшего рядом, подпрыгнуть от неожиданности.

— Ты цел? — спросил я его, осматривая юношу на предмет ран и не находя таковых.

Он неловко усмехнулся.

— Я-то да. К счастью, ты был достаточно оглушён, чтобы промахнуться... ты сам как? — тут же спросил он с явной тревогой в голосе.

Я сосредоточился на собственном теле. Моё ядро... ага, понятно. Должно быть, обратная связь перегрузила меня.

— В целом в порядке, — отозвался я, прежде чем сосредоточиться на том, что запомнил из ответа моей магии. — Лиш, все эти люди внутри... они видят сны. Не в кошмарном смысле. Простые, обычные сны. Пока заклинание не подцепило слишком много случайных мыслей, это казалось бесконечным бессознательным сном, где спящий не вполне осознан или в сознании, он просто... отключён от реальности, — я сразу же подытожил свои краткие впечатления.

Я видел, как он выдохнул, вероятно, даже не осознавая этого.

— Богиня... — он поднёс руку ко рту, его взгляд метался по сторонам, уставившись в пол. — Но... что нам теперь делать?

Это был отличный вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа.

* * *

Зачарование было одной из самых изученных мной областей магии. В основном по необходимости: никто не создавал и не продавал магические инструменты, нужные для моих исследований, так что неизбежно мне пришлось заняться этим самому.

Именно благодаря тому, что я уже хорошо разбирался в зачаровании, я начал пробовать себя в големантии.

И всё же мой фокус в зачаровании был весьма специфическим. В отличие от той женщины-артефактора в долине Штурмкам, которая прекрасно разбиралась в областях зачарования, пользующихся реальным спросом — то есть в создании базовых оберегов, защитного снаряжения и магических безделушек, — я специализировался в очень узкой сфере.

Это не означало, что я был полным профаном в остальных видах зачарования, просто из-за недостатка практики я был в них не слишком хорош.

И вот теперь, просматривая собственные гримуары и сверяясь с тем, что мы нашли в Академии Ирема, я пытался сконструировать единое защитное зачарование вокруг Сердца. В основном для отпугивания вредителей и насекомых, так как у меня были сильные подозрения, что они вполне могут начать пожирать его теперь, когда барьеры исчезли.

Я был глубоко погружён в конструирование защитной структуры, которую мне предстояло возвести, когда Тойфлиш решил посетить мой кабинет.

Стук в дверь говорил сам за себя, как и сигнатура его маны снаружи.

— Входи, — пригласил я, пока был сосредоточен на переносе на бумагу шаблона, который считал необходимым.

Я услышал, как некромант вошёл, неловко оглядываясь.

— Подождите минуту, пожалуйста, присядь пока, — я жестом указал на пустое кресло, не глядя.

Спустя минуту или около того я поднял глаза и увидел моего коллегу, сидящего там и изучающего меня за работой.

Я приподнял бровь.

— Вижу, ты снова не спал этой ночью, — отметил он немного неловко, почесав затылок.

Я кивнул.

— Я могу обходиться без сна какое-то время. Сейчас тот момент, когда многое нужно сделать быстро. Я наверстаю отдых достаточно скоро, — это было одновременно моей попыткой успокоить его и чистой правдой.

По большей части я полагаю, что обхожусь вполне разумно со своим рабочим графиком.

Лиш усмехнулся, но легко кивнул.

— Я... ну, я хотел сказать тебе, что принял решение, — сказал Лиш; его поза была расслабленной, но твёрдой, на его губах играла лёгкая, уверенная улыбка. — Сердце... я не могу оставить его в таком состоянии. То, что случилось с этими людьми... вина моих предшественников. Вполне естественно, что я это исправлю.

Я изучал юношу долгий момент.

— Не думаю, что справедливо так говорить, — возразил я. — Сын не в ответе за грехи отца.

Он просто отмахнулся.

— Дело не в вине или чём-то подобном, Ал. Просто... ну, какая-то часть Ирема всё ещё жива, разве нет? — тихо сказал он. — Там, в тронном зале, ты сказал мне не волноваться, что ты сам со всем разберёшься. Но это ведь несправедливо по отношению к тебе, правда? У тебя есть свои мечты и цели. Свои исследования. Весь этот бардак... честно говоря, не имеет к тебе никакого отношения.

Я открыл рот, чтобы опровергнуть его слова. Верно, поиск способа помочь людям, ныне дремлющим в Сердце, отвлечёт меня от моей цели, но я не могу просто пройти мимо. Для себя я это уже оправдал. Плоды трудов царя Бармхерцига теперь в моём владении, так что вполне естественно, что я расплачусь за право обладать ими.

Однако Лиш поднял руку в безмолвном жесте, прося дать ему высказаться.

Я закрыл рот, слегка нахмурившись.

— Я не сомневаюсь, что ты остался бы здесь и сделал именно то, что обещал. Но мне некомфортно перекладывать это на тебя, когда по всем правилам именно я должен нести наибольшую ответственность, — закончил он с мягким голосом.

Мгновение я изучал его.

— Значит, ты остаёшься здесь, со мной? — спросил я, склонив голову. — Ты осознаёшь, что поиск решения может занять десятилетия?

И это в самом оптимистичном случае. Возможно, оно займёт дольше, чем продлится жизнь самого Тойфлиша.

— Я останусь. Но не сейчас, — сказал он, неловко отведя взгляд. — У меня... есть прежние обязательства, там, в Империи. Моя личная библиотека и оборудование тоже очень помогут, не говоря уже о том, что я не смогу продержаться здесь без скота или урожая, — он покачал головой. — Нет, если я хочу остаться здесь и сделать всё как надо, мне сперва нужно вернуться в Империю и покончить с незаконченными делами.

Я кивнул, понимая, к чему он клонит.

По правде говоря, я не был согласен с его выбором. Тойфлиш был ещё молод. Его время ограничено, ему не стоило бы тратить его посреди нигде, в пыльном подземелье.

Но в то же время я понимал. Пусть он и был молодым, но всё же мужчиной. Он понимал решение, которое принимал, понимал, что оно поглотит его жизнь.

— Тебе придётся отправиться в путь в течение недели, если хочешь добраться до цивилизации до начала зимы, — честно предложил я. — Я помогу тебе со всем, что нужно. Как долго ты будешь отсутствовать?

Тойфлиш слегка поморщился.

— Я... я не уверен точно, Альберт. В худшем случае это может занять десятилетия. Есть... много дел, которые мне нужно сделать по возвращении, включая военную службу, а это минимум десять лет, — по какой-то причине он выглядел ужасно смущённым, признаваясь в этом.

Я просто кивнул.

— Тридцать или сорок лет меня устроит, не думаю, что захочу уехать к тому времени. — просто предложил я, к немалому замешательству Тойфлиша. — Есть ещё одно дело, которое я хотел обсудить: я хотел бы обобщить историю Ирема, опираясь на исторические свитки и крупицы информации, которые мы обнаружили. Не будешь возражать, если мы обсудим это по переписке, пока тебя не будет? Ты сможешь отредактировать черновик и опубликовать в Империи то, что сочтёшь приемлемым.

Тойфлиш уставился на меня пустым взглядом.

Затем, к моему полному недоумению, он начал смеяться.

Он не останавливался, пока не начал сипеть.

Я сказал что-то не то?

* * *

Из черновика рукописи «Сводная подлинная история Ирема, название уточняется» за авторством Альберта и Тойфлиша.

Написано спустя год после первого спуска в Ирем.

...в сущности, именно благодаря этому фактору Ирем оставался доминирующей силой в регионе, хотя изначально был построен под землей, дабы избежать засилья летающих монстров, обитавших в соседних горах.

Здесь также уместно обратиться к истории Бармхерцига.

Рожденный третьим принцем, этот человек был, без преувеличения, истинным гением. Не секрет, что некоторые люди рождаются с необъяснимой склонностью к определенным ремеслам или профессиям. Магия вовсе не исключение.

Однако таланты в магии бывают самыми разными. Хорошо известно, что Великая Волшебница Фламме прославилась прежде всего своим поразительным мастерством в области барьеров и зачарования.

Бармхерциг был гением сопоставимого масштаба (Сноска, А.: Спорно. Сноска, Л.: У нас нет оснований полагать иначе. Мы не застали в живых ни того, ни другую, чтобы подтвердить), однако его дар лежал в иной плоскости.

Бармхерциг понимал, как функционирует живое тело, и умел применять это внутреннее понимание к магии. Как отмечается во многих книгах из архива, это невозможно объяснить одной лишь эрудицией.

К двадцати годам Бармхерциг в одиночку совершил революцию в некромантии Ирема, снискав славу, признание и любовь народа.

[Ранние годы Бармхерцига и его восхождение к власти описаны здесь подробно, с многочисленными отсылками к его личному дневнику.]

...примерно в это время, уже в период его правления, принесло плоды изучение одного из странных подвидов монстров, обладавших примечательной способностью менять форму тела (А.: те, кого мы назвали прото-мимиками). Выяснилось, что процесс, позволяющий менять облик, имеет магическую природу, по сути, являясь самоналоженным проклятием.

Бармхерцигу не удалось полностью воссоздать этот процесс, но он сумел извлечь из него уроки, расшифровав некоторые используемые принципы.

Именно на основе этих принципов и заклинаний, а также множества других открытий, сделанных им в течение жизни (А.: главным образом свиток 213, раздел 13, свиток 234... [перечислено двадцать других источников]), он сумел открыть секрет вечной жизни.

Речь шла о превращении в монстра, при котором полностью сохранялся разум, но тело становилось вечным и могущественным. Он знал, что процедура безопасна, так как испытал различные её этапы на приговоренных к смерти заключенных, но финальную трансформацию оставил для себя.

Судя по личной заметке, причиной тому была не чрезмерная гордыня или желание обладать бессмертием единолично. Скорее, он не хотел, чтобы кто-то другой пострадал в случае провала. Даже упомянутые смертники привлекались к ранним тестам лишь тогда, когда он не мог найти иного пути продолжить исследования, и в своих записях Бармхерциг горько сожалел об этих действиях.

Ритуал проводили двадцать его самых доверенных учеников, а личная царская гвардия, именуемая «Стражами», стояла наготове, чтобы казнить царя, если процедура пойдет не так.

Трудно судить, был ли процесс успешным: исторические книги, найденные в библиотеке, всегда были сильно предвзяты, а сам Бармхерциг перестал вести личные записи, ссылаясь на идеальную память.

Однако рабочие заметки его поздних проектов указывают на то, что образ его мыслей существенно не изменился; всё еще узнавались привычки письма и подбор слов. В более же публичных записях царя описывали как безупречно красноречивого, исключительно мудрого и харизматичного правителя. (Л.: Необязательно это включать. Мы уже установили, что исторические книги о действующем монархе не отличаются достоверностью.)

Вероятно, именно в период трансформации и сформировалось сопротивление. (А.: На моей прошлой работе меня бы кастрировали ржавым ножом за такую фразу. Л.: Это первый черновик, оставь как есть.)

Сопротивление состояло из самых разных людей, питавших глубокие подозрения насчёт природы и намерений царя. Но движение долгое время не набирало силу и, казалось, состояло в основном из недовольных влиятельных лиц, чьи интересы не совпадали с интересами царя. (Л: Я всё еще считаю, что ты притягиваешь факты за уши. А.: Возможно, ты прав. Но даже если имеющаяся у нас личная переписка отрывочна, поскольку принадлежит одному из «поздних участников», я узнаю знакомые паттерны по изучению восстаний. Л.: Не понимаю, как ты работаешь и почему считаешь это предположение верным, когда сам же ненавидел гадать о дате возникновения сопротивления. А.: Профдеформация. Давай обсудим это в другом месте.)

Ситуация кардинально изменилась с появлением Избранных. Царь Бармхерциг, должно быть, пользовался огромной любовью подданных, поскольку его по-прежнему широко уважали, а некоторые даже почитали. Всё изменилось, когда он разработал процедуру, названную им «вознесением», для своих «избранных первопроходцев».

Царь Бармхерциг неустанно повторял народу, что продолжает искать способ даровать людям бессмертие. Желательно в менее гротескной форме, чем та, которую обрёл он сам.

Идея заключалась в посеве «семян». Имплантированные в мозг эти семена представляли собой частицы его собственного тела, изменённые для работы в качестве симбионтов. Попав в человека, в обычном состоянии они бы разорвались и поглотили носителя, будучи лишёнными разума. Но Бармхерциг мог влиять на них на расстоянии: пока «избранный» находился достаточно близко, царь мог заставить семя прорасти, превращая человека в совершенный гибрид. Паразит, ставший симбионтом, в течение десятилетий полностью сливался с телом избранного, пока в конечном итоге не переходил под контроль заражённого, фактически достигая цели «функционального бессмертия» при сохранении почти человеческого облика.

Проблема в том, что звучит это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы знаем, что сопротивление думало так же: они предполагали, что Царь заражает людей, превращая их в своих марионеток, и медленно пожирает город.

Мы предполагали то же самое, пока не увидели исследовательские журналы с детальной методологией, доказывающей обратное. Процедура никогда не предназначалась для захвата контроля, хотя, будучи несовершенной, она и давала Бармхерцигу некоторую власть над «избранными», пока изменения не приживались полностью.

Вероятно, подозревая, как его действия выглядят со стороны, или же прислушавшись к советникам, Бармхерциг провёл масштабную кампанию и создал культ своего имени. Судя по личным дневникам человека, демонстрировавшего все признаки нелюдимого затворника (Л.: Я по-прежнему не согласен, я этого не вижу. А.: Без комментариев.), вероятность того, что Бармхерциг делал это ради собственного самолюбия, крайне мала.

С этой точки зрения «вознесение» избранных подавалось и как глубоко религиозная, и как сугубо полезная процедура. К сожалению, согласно переписке сопротивления, несколько инцидентов с избранными, оказавшимися отрезанными от влияния Бармхерцига, пошатнули этот образ. Сами мятежники были убеждены, что ими правит чудовище, носящее кожу их царя.

Сколько в этом было несчастного стечения обстоятельств, а сколько холодного расчета врагов гениального мага, теперь уже история.

Однако нам известно, что даже эльфы, приглашённые сопротивлением для помощи в Запечатывании Ирема, похоже, верили, что царь Бармхерциг есть настоящее чудище, хотя сами они, судя по всему, никогда не встречались с царём лично.

В любом случае, важно понимать, что «вознесение» предлагалось в основном знати, которая по большей части являлась настоящей воинской кастой города, а также ценным для общества старикам на смертном одре. Процедура вживления «семени» была дорогой и долгой из-за различных реагентов, необходимых для контроля роста «семени» и поддержания стабильной связи с Бармхерцигом. Поэтому процедура не могла стать по-настоящему массовой, что вызвало немалую враждебность к царю даже среди тех, кто верил в его методы. (Л.: Я всё же думаю, стоит добавить, что государство, где ни один взрослый не может покинуть пределы города, фактически мертво. Это важный момент. А.: Это очевидный момент. Если мы когда-нибудь это опубликуем, читатель должен быть полным кретином, чтобы этого не понять.)

Тем не менее, недовольство росло, как и число врагов царя. А затем случилось Запечатывание.

Трудно восстановить точную последовательность событий в день Запечатывания Ирема и всё, что происходило после.

Сам Бармхерциг перестал вести какие-либо записи с момента Запечатывания. Вероятно, как из-за нехватки письменных принадлежностей, так и из-за отсутствия времени или сил. (А.: Как же я ненавижу эту формулировку. Л.: Если ты еще раз отвлечешь меня ради правки этой строки, клянусь Богиней, я тебя покалечу.)

Далее приводится лучшая реконструкция событий, возможная на данный момент с учётом доступной информации.

Из переписки сопротивления мы можем сделать вывод, что всего было возведено восемь барьеров. Изначально они были построены и установлены с разрешения Короны и предназначались для расширения оборонительных укреплений вокруг города.

В некоторых свитках Академии вкратце упоминался этот проект и причины, по которым на него было брошено столько ресурсов. По всей видимости, с обретением царем Бармхерцигом бессмертия и расширением государства...

[Далее следует примерно десять страниц с описанием внешней и внутренней политики Ирема.]

Однако вернемся к барьерам. Хотя они были построены с позволения царя, их скорее извратили, нежели саботировали. Судя по их сложности и тому, что при осмотре (пока они еще стояли) было ясно видно: они созданы, чтобы удерживать нечто внутри, а не пускать извне. В доступной переписке не указано, как и кем барьеры были перенастроены, переиначив их первоначальную цель. Хранитель писем, видимо, занимал недостаточно высокий ранг, чтобы знать такие детали. (Л.: Либо так, либо подобная секретная информация проходила под грифом «сжечь после прочтения». А.: Согласен. Большая часть информации в найденных нами письмах была слишком общей и относительно безобидной сама по себе. Всё действительно преступное, вероятно, не сохранили на случай обнаружения тайника.)

Первый барьер был установлен вокруг замка царя Бармхерцига. Второй, примерно в ста метрах от него, охватывал само сердце Внутреннего города Ирема; очертания барьера на картах, найденных у Сопротивления, похоже, совпадают с окаменевшим сферическим коконом из корней. Третий барьер окружал Внутренний город. Четвертый окружал внешние границы Ирема.

Остальные четыре барьера располагались на некотором расстоянии друг от друга, с интервалом около 10-20 метров, притом гораздо плотнее, чем все остальные.

Последовательность событий в день запечатывания, по-видимому, была следующей: был возведен первый барьер вокруг замка, и сразу за ним — второй, вокруг центра Внутреннего города.

Третий барьер был возведён позже, вероятно, после проведения некоторой эвакуации. Четвёртый барьер мог появиться более чем через день. Наконец, остальные барьеры были активированы спустя ещё какое-то время. (Л.: С меня довольно. Я вымарываю твоё нытьё со страниц. Хочешь обсудить это снова, пиши в письме, а не в рукописи. Этот отрывок останется без изменений, пока мы не найдем веских доказательств, чтобы его переписать.)

Этот вывод сделан на основании множества улик. Хотя вся органика внутри города была поглощена, что сильно затрудняет понимание того, откуда люди забрали свои вещи, а откуда нет, доподлинно известно, что во внешнем Иреме почти не осталось драгоценных металлов: серебра, золота или украшений. Хотя отчасти это можно списать на бедность Внешнего города, тот факт, что даже в тавернах и ремесленных мастерских не было ни монет, ни даже необходимых (пусть и ржавых) инструментов, кажется достаточно убедительным доказательством того, что у жителей Внешнего города просто было время эвакуироваться — в отличие от жителей Внутреннего, которые в лучшем случае успели спастись лишь сами.

Но это не значит, что все жители Внутреннего города, не входившие в число «избранных», погибли.

Как только первый барьер вокруг замка активировался, Бармхерциг, должно быть, мгновенно понял, что это означает для его людей снаружи, в которых были имплантированы семена. Из заметок Бармхерцига о себе ясно, что его запас маны резко возрос после того, как он сбросил человеческую форму; это было одной из главных причин трансформации. (А.: [предоставляет список цитат и ссылок на свитки Бармхерцига; детализация ссылок кажется особенно тщательной и выбивается из общего стиля этого раздела, где ссылок почти нет])

Вероятно, он не мог почувствовать активацию других барьеров, как и барьеров вокруг самого Ирема, в силу их конструкции, блокирующей чувство маны, и визуальных искажений, из-за которых было невероятно трудно разглядеть что-либо по ту сторону. Поэтому он обрушил на первый барьер всю имеющуюся мощь, понимая, что у него есть в лучшем случае драгоценные минуты, чтобы добраться до «избранных» снаружи, которые уже начали поддаваться семенам: лишившись управления, те пожирали их изнутри.

Первый барьер был сломлен почти мгновенно, и предполагается, что избранные по ту сторону были тут же захвачены корнями и физически интегрированы в тело Бармхерцига, по крайней мере частично, чтобы стабилизировать их состояние.

Вероятно, столкнувшись со вторым барьером, Бармхерциг понял, что должен действовать осторожно и не может бездумно тратить ману, хотя времени на спасение людей у него оставалось всё меньше. Поэтому он вырастил массивные щупальца, чтобы использовать физические уязвимости свежего барьера, и надавил на него буквально со всех сторон, на все 360 градусов.

Хотя Бармхерцигу, вероятно, удалось спасти большинство «избранных» между первым и вторым барьером, его более осторожный подход к разрушению второго барьера, несомненно, стоил ему кучи времени. Поэтому спастись могли только самые стойкие и/или удачливые из избранных между 2-м и 3-м барьерами (то есть все во Внутреннем городе, кто не был в самом центре). Тела, сохранившиеся в этой зоне, выглядят пожранными корнями изнутри. Вероятно, это избранные, в которых уже не осталось ничего, что можно было спасти к моменту прибытия корней Бармхерцига. И хотя их изначально интегрировали в сеть, не разрушая тела — возможно, из уважения, — позже их останки были поглощены, как и вся другая органика в городе, для поддержания жизни тех, кто ещё был жив.

Об этом чуть позже.

Затем Бармхерциг столкнулся с 3-м барьером. Но не только с ним: теперь в его тело было вживлено не менее сотни «избранных», высасывающих его собственную ману. Не говоря уже об обычных людях, которые, вероятно, находились вместе с ним в ловушке, и тех избранных, кто находился в его замке во время фестиваля и кого, следовательно, не нужно было интегрировать немедленно.

Важно также отметить, что эти барьеры, по своей природе, вероятно, требовали времени для набора полной силы. Догадка такова, что именно по этой причине Бармхерциг обрушил на 3-й барьер пару чудовищно мощных атакующих заклинаний. Он знал, где и как расположены барьеры, и понимал, что 3-й барьер — единственное, что стоит между ним и остальным Иремом, где во Внешнем городе, несомненно, оставались ещё его избранные. Но осознав, что этот барьер так просто не сломать, и понимая, что время для спасения «избранных» на той стороне уже упущено, он, должно быть, пересмотрел свои варианты. Он понял, что четыре барьера за пределами Ирема всё равно окажутся ему не по зубам в короткие сроки. По всей видимости, он прикинул, что количество энергии, необходимое для быстрого прорыва 3-го барьера, будет слишком велико по сравнению с ресурсами, которые он найдет во Внешнем Иреме. Вероятно, он рассудил, что он и его люди протянут дольше, если не пытаться проломить этот барьер грубой силой.

Царь оказался в изолированном пространстве, полностью отрезанным от остального мира, с людьми, имеющими физические потребности в еде, воде и кислороде. По сути, он стал муравьем в стеклянной банке. (Л.: У тебя самая странная коллекция нелепых поговорок, А.)

Устранение или компенсация этих потребностей, вероятно, стала его главной заботой, поскольку прорыв блокады был сочтён невозможным или почти невозможным.

То, что произошло дальше, могло занять недели или месяцы, но в конце концов Бармхерциг, должно быть, понял, что единственный способ спасти своих всё ещё человеческих подданных — это интегрировать их в своё тело. Использовать собственную физиологию, дабы заменить потребность в кислороде и воде, а со временем, судя по количеству душ внутри Сердца, и остановить старение.

Люди, вероятно, были погружены в некое подобие анабиоза.

Сделав это, Бармхерциг, скорее всего, полностью посвятил себя поиску решения, продолжая при этом медленный и менее энергозатратный способ пробивания 3-го барьера.

Имеются веские доказательства того, что царь Бармхерциг прооперировал самого себя с целью снизить потребление пищи, которого требовало его трансформированное тело. Судя по его заметкам об изначальной «трансформированной форме», иначе объяснить, как он продержался так долго, невозможно. Об этом говорит и распространение корней во Внешнем городе — гораздо более разрушительное и хаотичное по сравнению с путями, которые они проложили во Внутреннем. Вероятно, к тому времени, как Бармхерциг взломал 3-й барьер, он полностью утратил контроль над внешними границами своего тела. Повреждённое послание, оставленное им в лаборатории, а не в тронном зале, также указывает на как минимум частичную потерю когнитивных функций.

Предположительно, Бармхерциг...

[Представлено несколько десятков страниц с объяснением возможных операций на ядре, с примерами и ссылками на исследования А. Гипотезы, подкреплённые ссылками на собственные труды А., сводятся к тому, что для компенсации расхода маны своим телом царь Бармхерциг пожертвовал сложностью своего ядра, то есть отказался от контроля над некоторыми частями тела и разума ради достижения цели. В тексте с клинической дотошностью обсуждается, как совокупность этих проблем убила бы любого обычного монстра, над которым попытались бы совершить подобное, но в данном случае это было частично компенсировано органическим телом Бармхерцига. Словосочетание «самоучинённая лоботомия» упоминается пять раз.]

В конце концов, всё это вылилось в последний проект Бармхерцига. Речь идёт о полной трансформации существа по имени Бармхерциг в живую среду обитания, предназначенную для поддержания жизни более тысячи душ. Среду, которая, в отличие от первоначального тела Бармхерцига, не нуждалась в пище и вырабатывала ровно столько маны, чтобы поддерживать себя бесконечно долго.

Разумы и души жителей Ирема со дня Запечатывания до сих пор хранятся в Сердце.

Невозможно сказать, как Бармхерциг добился этого, оперируя самого себя. Невозможно понять, как он разработал такую процедуру и выполнил её с первой же попытки. Всё, что касается способа исполнения, не поддается осмыслению и является свидетельством гениальности, таланта и самопожертвования царя Бармхерцига, масштаб которых трудно осознать в полной мере.

В общей конструкции Сердца нет особого места для сознания Бармхерцига. Его душа всё еще привязана к этому конструкту; именно она обеспечивает ману, но, насколько можно судить, разум Бармхерцига отсутствует. В «сосуде», которым является Сердце, нет ничего, что могло бы его вместить.

Возможно, Бармхерциг не знал, как защитить себя во время превращения Сердца в убежище для своего народа. Вероятно, сохранение собственного «я» добавило бы рисков или сложностей операции, на которые он не хотел идти. А возможно, он жаждал забвения.

Как бы то ни было, незадолго до операции Бармхерциг стянул питательные вещества и всю биомассу из своих корней по всему городу в Сердце; вероятно, это и послужило топливом для операции.

Насколько можно судить, разумы и души людей, сохранённые в Сердце, не пострадали, даже если тела горожан были иссушены ради питательных веществ для подпитки заклинания их сохранения. Сердце, вероятно, сможет просуществовать ещё как минимум тысячелетие в идеальной среде, которую обеспечили барьеры и устроенная Бармхерцигом зачистка всего живого в округе.

Несомненно, царь Бармхерциг был Великим Волшебником. Никто другой на его месте не смог бы спасти Ирем.