Как и ожидалось, моя школьная геройская жизнь не удалась (гет)

Два года назад

Согласно аниме, признания в любви принято делать за школой, когда ветер носит в воздухе лепестки сакуры, а солнце отбрасывает на лица красивые тени. Вот только на улице стоял лютый холод и мела метель, так что пришлось довольствоваться пустым классом, кактусом в горшке на учительском столе и жёстким светом люминесцентных ламп. Но знаете, зато сегодня День святого Валентина, верно? Это должно было всё компенсировать.

— Эм-м... так, Хикигая-кун, ты что-то хотел?

Оримото Каори. Её имя крутилось у меня в голове уже несколько месяцев. Не всем, наверное, было бы понятно, почему она мне нравится. Да, она популярна, но это была дружелюбная популярность, а не то безумное слюноотделение, которое у некоторых парней начиналось при виде пустоголовых старшеклассниц вроде Кейми просто потому, что у тех рано началось созревание. Это не значит, что Оримото Каори не была красивой. Была, по крайней мере, я так считал. То, как у неё возле глаз собирались морщинки, когда она улыбалась, как она убирала за уши пушистые пряди волос, бледная полоска кожи на затылке, которую было видно, когда она наклонялась над партой... но я не был поверхностным. Мне нравилась Оримото Каори, потому что она была искренней. Доброй. Из тех, кто хочет стать героем, помогать людям. Она была хорошей. У неё был такой характер, что... рядом с ней я просто был счастливее.

И ни за что на свете я бы не смог всё это произнести! Наверное, и к лучшему: звучало бы жутковато. Впрочем... у меня была крошечная надежда, что она скажет «да», иначе я бы здесь не стоял. Но даже если она откажет... хотя бы она будет знать. Я глубоко вдохнул и посмотрел на Оримото Каори. Ей было не по себе: она скрестила руки на животе и прикусила уголок губы — милая привычка, когда она нервничала.

Бабочки в животе у меня расплодились. Может, я ей всё-таки нравлюсь?

— Оримото-чан, ты... — ты красивая, я очень тебя уважаю, то, что ты стремишься стать героем, вдохновляет, я постоянно о тебе мечтаю, ты, наверное, единственный приличный человек в этой выгребной яме, которую называют школой... — Ты... ты мне нравишься! — сумел выдавить я. Голос у меня сорвался. Ногти впились в ладони, а желудок, казалось, ухнул в пропасть.

Секунду она просто стояла, ошарашенная, и я поспешно привёл в действие вторую часть своего гениального плана. Последние пару недель я тренировался с копией причуды Арто-куна Голограмма. Он умел создавать трёхмерные световые скульптуры размером и сложностью с человеческое тело; с копией этой причуды мне как раз хватало на голографический цветок. Увы, все мои тренировки проходили в моей комнате, в темноте и в спокойной обстановке. Под давлением вместо запланированной розы у меня вышла какая-то бугристая и кривая штуковина: красный комок на зелёной палке.

Как назло, из коридора донёсся звук. Удивлённый смешок, а за ним — шёпот. Оримото, должно быть, тоже его услышала, потому что её взгляд метнулся к двери, после чего она натянула дрожащую улыбку.

— А-ха-ха, — нервно рассмеялась она. — Эм-м, спасибо, Хикигая-кун, но прости... это так неожиданно. Мы же почти не знакомы, так что...

Что было дальше, я помню смутно. Кажется, я неловко вышел из класса и прогулял следующий урок, забившись на крышу. Сразу после отказа я был в ярости от её слов. Ну и что, что друзья подглядывали — разве для этого нужно было отрекаться от знакомства со мной? Неужели я настолько жалкий тип, что от меня приходится открещиваться, будто мы и не разговаривали никогда?

Позже я разозлился на себя. Ведь в конце концов даже до меня дошло, что её слова были всего лишь неприкрашенной правдой.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Год назад

Официально: от избытка аниме разжижается мозг.

— Хачиман-кун! Мой могучий полководец! Мой закадычный друг, мой соратник! Воистину, в такой день узы братства между такими мужами, как мы, крепки как никогда!

Иного объяснения для Заимокудзы Йошитеру просто не существовало.

Я оторвался от своего бэнто и посмотрел на этого пухлого серовласого олуха, который упорно носил коричневый кожаный плащ во все времена года. По крайней мере, зимой он выглядел не совсем неуместно. Я дожевал, с усилием проглотил и ответил:

— Сядь уже, — с раздражением рявкнул я. — Солнечных дней в феврале и так кот наплакал, а ты ещё свет загораживаешь.

— О-хо! Ты практикуешь новую форму боевых искусств? Учишься гармонизировать свою ки с силой солнца? Как и ожидалось от всемогущего Хачимана!

Ты вообще в курсе, что до конца средней школы осталось всего пара месяцев? Обязательно отыгрывать это своё чунибьё до последнего? Впрочем, каким бы чудиком он ни был, Заимокудза, в общем-то, парень неплохой, и он с радостью прекратил загораживать солнце и плюхнулся рядом.

— Скорее решил, что к моей обычной депрессии не хватает только сезонной, — огрызнулся я. — Чего хотел?

Заимокудза схватил меня за плечо; его глаза за квадратными стёклами очков уставились на меня так, как ему, наверное, казалось: пронзительно и грозно, но на деле выглядело просто глупо.

— Хачиман-кун. Прости за прямой вопрос, но я должен быть уверен. Не предал ли ты священное братство? Не вкусил ли яда, что губителен для...

Я оборвал его, закатив глаза:

— Нет, Заимокудза, в этом году мне тоже достался только гири-тёко, — я на секунду замолчал, палочки зависли над рисом. — Комачи ведь не в счёт?

Заимокудза расхохотался, уперев руки в бока. Я чуть отодвинулся на ступеньках, чтобы не получить локтем под рёбра.

— Разумеется, нет! Для таких амбициозных мужей, как мы, смертелен лишь шоколад, подаренный с романтической любовью!

— Ты так говоришь, будто, получи ты такой, он не исчез бы минут за пять, — отметил я.

— Хмф. Это разные вещи! Я же говорил тебе, Хачиман-кун: моя причуда требует колоссальных затрат калорий! А значит, даже если мне придётся давиться ядом, чтобы клетки моего тела работали на полную мощь, Я! НЕ! СДАМСЯ! — каждое из последних трёх слов сопровождалось «крутой» позой, а сам он рубил воздух, как умирающий верблюд.

— Ага, — сухо сказал я. — К чему вообще этот пафос? Типа, то, что я могу рассчитывать только на шоколад из вежливости, и так очевидно.

Заимокудза перестал позировать и принял «задумчивую» позу: локти на коленях, подбородок на сцепленных руках.

— У тебя ведь через две недели вступительный экзамен в Юэй, так?

— Через двенадцать дней, — кисло буркнул я, от нервов ковыряя остывший рис. — И что?

— А то, что сейчас ты уже обрёл телосложение героя! Стойкость героя! Мускулатуру героя! И в отличие от меня, твоя могучая форма не скрыта под топливом для причуды!

Учитывая, что Заимокудза делал вид, будто физкультуры не существует, я сильно сомневался, что под его «стратегическими запасами жира» прячется хоть какая-то «могучая форма», но суть я уловил.

Я вздохнул.

— Заимокудза. Да, у девчонок в нашей школе глубина, как у лужи, и они вполне могут запасть на парня просто потому, что он в форме. Надо доказательство? Такие, как Ямагата, Хёго и Тотиги, почему-то реально популярны. Но на такого, как я, девчонки с таким типажом не клюнут, а даже если бы и клюнули, мне бы это было неинтересно.

Это была ложь. Если бы мне сейчас кто-нибудь признался, мне было бы плевать, кто. Но Заимокудза был либо слишком добрым, либо слишком невнимательным, чтобы уличить меня во вранье.

— Хому-хому, — в итоге пробормотал он в знак согласия. — Воистину, даже величайший роман будет пылиться на полке, ежели у него безликая обложка.

И это всё, что ты вынес из моих слов? Сколько ни рекламируй твои отвратительные рассказы, их прочтут разве что мазохисты. Но говорить ему, что он несёт чушь, было бы грубо, так что я просто пожал плечами.

— Ну, кто-нибудь такой роман всё равно рано или поздно прочтёт, верно? А дальше сработает сарафанное радио.

— Ха! Мудро сказано, Хачиман-кун! — восторженно воскликнул Заимокудза.

Э-э-э... ладно? Раз ты так считаешь...

— Знаешь, я тут подумал, — начал он, — когда ты станешь героем, тебе ведь понадобится летописец? Журналист, который будет описывать твои подвиги для обожающих тебя масс?

Я саркастически усмехнулся.

— Не могу представить на этой роли никого лучше тебя, — ответил я.

И вправду, кто ещё подойдёт? Не у каждого есть такой же дар творить невероятно неправдоподобную выдумку, как у Заимокудзы Йошитеру.

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Текущий год

Я крался по тихим, заваленным щебнем улицам, крепко сжимая пакеты с продуктами. На углу маячила тёмная фигура. Громоздкая. Искажённая. Неправильная. Когда я проходил мимо, она глубоко втянула воздух. Я услышал влажное сопение, и, хотя я делал это уже не раз, волосы на затылке у меня всё равно встали дыбом.

Притворяясь обычным мирным жителем, я шёл вперёд, не встречаясь взглядом с чудовищем в слишком уж большом плаще. Шаг. Ещё один. Спустя, как мне показалось, вечность — а на деле, может, полквартала — я с облегчением выдохнул. Миновав «приличную» часть города и войдя в настоящие трущобы, я ускорил шаг.

Под мостом, вне зоны видимости камер, я стянул с лица шарф, и меня вырвало. На землю хлынули потоки серебристой жидкости, которые затем медленно собрались в мою копию — у того были мешки под глазами, отросшие волосы, неприятно тонкие запястья, торчащие из рукавов тяжёлого пальто. Двойник подхватил пару белых мусорных мешков, оставленных здесь заранее, и ушёл. Для любого наблюдателя под этим мостом не происходило ничего интересного.

Я прислонился ладонью к стене, и она разошлась, как занавес, открыв узкий проход в темноту — ровно такой, чтобы в него мог протиснуться один человек. Подхватив продукты, я шагнул внутрь, и стена за моей спиной беззвучно сомкнулась, не оставив и следа.

За длинным тёмным коридором скрывалась на удивление уютная комната. Пусть это был всего лишь заброшенный подвал, но стулья, столы, лампы и ковры делали его почти домашним. Разумеется, это было до того, как я заметил красные ленты и розовые шарики, бумажные сердечки на стенах и приторно-романтическую музыку, играющую где-то из радио.

— Это ещё что такое? — спросил я, чувствуя, как на лице расползается удивлённая улыбка. — Мы с каких-то пор празднуем День святого Валентина?

В комнату, широко раскинув руки, выпорхнула фигурка с сияющими глазами. В одной руке у неё была стопка цветной бумаги, в другой — сверхкрепкие ножницы.

— Та-да-а! — воскликнула Комачи. — Ты рано, онии-чан! Ному не доставили проблем?

Признаваться в слабости перед сестрой я не собирался.

— Конечно нет. Разве они когда-нибудь их доставляли? — я прошёл мимо неё на «кухню» и начал выкладывать рис и консервированную фасоль на полупустые полки. — Удивлюсь, если они по запаху не считают меня беспричудным, не говоря уже о ком-то с причудой уровня героя.

— Ох, онии-чан, — вздохнула Комачи. — Как же ты гордишься своей бесполезностью.

— Эй, — дёрнулся у меня глаз. — Так по какому случаю все эти украшения?

— Глупый онии-чан, сегодня же День святого Валентина, очевидно! — надулась Комачи. — Как ты мог забыть самый важный праздник в году?

— Самый важный? — я странно на неё посмотрел. — Не думаешь, что у нас сейчас есть дела поважнее романтики? Если ты не заметила, мир в полной жопе.

Комачи вздохнула, уперев ручки в бока.

— Если честно, онии-чан, любовь это, наверное, самая важная вещь на свете. Так что её обязательно нужно отмечать!

— Как скажешь, — пробормотал я. Я оглядел пустую комнату, чувствуя, будто что-то не так. — Эм-м... а где все остальные? — радио продолжало играть какую-то слащавую мелодию, но слов было не разобрать. Где я её уже слышал?

— Что? — невинно спросила Комачи, усаживаясь вырезать ещё одно сердечко. Ножницы ритмично щёлкали: *чик-чик-чик*. — Разве младшая сестра не может отпраздновать наедине со своим старшим братиком?

— День святого Валентина? — недоверчиво переспросил я.

Когда я поставил на полку ещё одну банку фасоли, я услышал тихий, почти влажный звук.

— Так лучше? — спросила Юкиношита Юкино.

Я поднял глаза. На месте моей сестры, всё так же вырезавшей бумажные сердечки, сидела длинноволосая холодная красавица, ставшая такой знакомой за последние недели в школе. Её промокшая боевая форма облегала скромные изгибы, а почти прозрачная ткань дразняще приоткрывала вид.

— Ты ведь куда охотнее провёл бы День святого Валентина со мной, правда, Изврат-гая?

— Юкиношита? — выдохнул я. По спине у меня пробежал ледяной холод. Я словно прирос к месту.

Её кожа пошла рябью и поплыла, а боевая форма сменилась на обычную форму Юэй. Глянцево-чёрные волосы постепенно стали синевато-пепельными, и Кавасаки Саки приподняла бровь.

— Или, может, с кем-то другим? — спросила она. — С новой пассией?

Ещё один органический, чавкающий звук — и длинные синие волосы сменились на вьющиеся светло-каштановые.

— Со старой? — продолжила Оримото Каори.

— С богачкой? — спросила Яойорозу Момо, улыбаясь мне так же, как во время наших дежурств старост.

Она встала, левой рукой расстёгивая форму Юэй, а в правой сжимая блестящие металлические ножницы. Рубашка распахнулась, явив взгляду белое кружево и длинную, безупречную полоску живота. Юигахама Юи улыбнулась.

— Или, может, с ней? Ты же спас её собачку, верно? Как она могла бы отказать такому герою, как ты?

— Ты... ты она, — прохрипел я. — Ты та злодейка. Та самая «подрядчица».

В ответ на моё обвинение её лицо начало сползать, кожа отслаивалась, открывая грязно-русые волосы и румяную улыбку с острыми зубами. Иллюзия спала и с её груди и бёдер, обнажая тело, но, казалось, это её не смущало, а только больше возбуждало. И тут я понял, где слышал эту музыку. Это была не радио, а причуда Музыкальная Тема.

— С Днём святого Валентина, любовь моя! — сказала она с жуткой ухмылкой.

— Их всех! Их кровь! Это ты...

Внезапно я не смог говорить. Всё моё тело отказало. Я опустил взгляд и увидел торчащие из моего лёгкого здоровенные ножницы. Боли почему-то почти не было. А на школьном кафеле под ногами расползалась красная лужа.

— Н о себе ли тебе стоит переживать? — риторически спросила она. Вдруг зазвонил её телефон. — Что такое, Курогири? — её голос прозвучал странно, будто из-под воды. — Нет-нет, всё в порядке. Он же всё равно не был настоящим героем, правильно?

108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108*108

Текущий год Ночь перед Спортивным Фестивалем

Я резко и с охом сел в кровати, хватаясь за грудь. Сердце колотилось с бешеной скоростью, лоб покрыл холодный пот. Надо мной был знакомый потолок моей комнаты. За окном было темно, а значит, ещё далеко до рассвета. Постепенно я осознал, что то было всего лишь сном.

Я нащупал будильник и повернул его к себе. Два четырнадцать ночи. Определённо, слишком рано, чтобы не лечь обратно спать. Со стоном я спустил ноги с кровати и поплёлся на кухню. Может, тёплое молоко поможет?

— Онии-чан? — раздался голос Комачи, как только я открыл шкафчик за кружкой. Я с трудом удержался, чтобы не захлопнуть дверцу и не подпрыгнуть на метр.

Я обернулся. К счастью, на ней была не форма Юэй, а пижама с мишками, а сама Комачи была сонной и растрёпанной.

— Блин, топай громче, что ли! — прошипел я.

Она зевнула.

— Прости, онии-чан. Опять кошмары мучают? — я кивнул. Отвернувшись, я полез в холодильник за молоком. — Опять тот слизневый злодей?

Мои пальцы коснулись ручки пакета с молоком, и я замер. Удивительно, но нет. Обычно мне снилось либо как меня медленно душит тело того злодея, либо как мои руки на глазах растворяются в зелёную протоплазму. Но сегодня было что-то другое. Может, потому что я лёг спать как нормальный человек, чтобы отдохнуть перед фестивалем, а не использовал слизь для доступа к заряду причуды сна Кавасаки? Мда, так и знал. Стоило найти способ избавиться от одних и тех же кошмаров, как мне просто начали сниться другие.

— Не в этот раз, — ответил я наконец. — Просто обычный мандраж перед сценой.

— Для «обычного» звучало довольно жутко, — скептически пробормотала Комачи.

— Прости, — буркнул я. Поставил кружку с молоком в микроволновку и нажал на кнопки. — Не хотел тебя будить.

Внезапно невероятно сильные руки обхватили меня, сжимая с осторожной нежностью, которая никак не вязалась с их поразительной мощью. Моя причуда, как всегда, вспыхнула, заверяя, что Комачи, обнимающая меня, моя настоящая, обожаемая младшая сестрёнка, а не какая-то самозванка.

— Всё будет хорошо, онии-чан, — пробормотала она мне в футболку. — И даже если ты облажаешься и будешь выглядеть полным дурачком в прямом эфире, я всё равно буду тобой гордиться, обещаю.

На моих губах сама собой появилась вымученная улыбка.

— Спасибо, Комачи. Уверен, когда я буду выглядеть полным дурачком в прямом эфире, мне это очень поможет, — я слегка повернулся в её хватке и взъерошил ей волосы.

— Ты и так выглядишь как дурачок, — сказала Комачи, продолжая висеть на моей спине, как пиявка. — Так что, даже если облажаешься, никто, наверное, и разницы не заметит.

Я вздохнул.

— Да уж, утешила так утешила, — я повернулся ещё немного и той же рукой мягко отцепил её от себя. — Иди спать, Комачи. Я постараюсь не шуметь.

— Не твоя вина, — сказала она, зевая. — Я оставила дверь приоткрытой для Камакуры. Спокойной ночи, онии-чан.

— Спокойной ночи, Комачи.

Дверь в её комнату, обитая для лучшей звукоизоляции, закрылась с привычным глухим стуком. Я ещё некоторое время постоял в тёмной кухне, попивая тёплое молоко и давая своему бешено колотящемуся сердцу успокоиться. Как и следовало ожидать, стоило адреналину отступить, как на меня снова навалилась усталость.

Уже направляясь обратно в свою комнату, я краем глаза заметил листок на обеденном столе. Я ещё раз взглянул на список советов от Юэй для участников Спортивного Фестиваля. Мол, накануне вечером съешьте плотный ужин, богатый углеводами. Избегайте напряжённых тренировок за день до события. Избегайте использования метаболических причуд. Хорошо выспитесь.

— Чёртов Юэй, — пробормотал я себе под нос. — В следующий раз давайте советы, которые не противоречат друг другу.