Дигидрогена монооксид (гет)

В тот час, когда уверенность слаба,

Не будут колебания во благо.

Твой миг невозвращения, Бродяга,

Войти в ту дверь. И выйти из себя.

Собрать по капле и держать в горсти

Обрывки мыслей, слов, догадок жутких…

За точкою кипения рассудка

Треть жизни невозможно провести.

Чароит, "Собачья преданность"

Кабуто любил дни, когда убежище пустовало, а такое случалось редко. Господин Орочимару с Саске отправились куда-то на тренировку, это должно было занять несколько дней. Оставшись за главного, Кабуто отправил всех, кого только смог, на разные задания и миссии не столько потому, что в этом была необходимость, сколько потому, что он хотел остаться один, в тишине и покое. Впрочем, отдыхом это было не назвать — наступил полдень, а Кабуто уже валился с ног. Он проснулся около пяти утра и первые часы провёл, упорядочивая отчёты. Всё-таки господин был чересчур творческой личностью, и в порыве вдохновения вёл записи об экспериментах слишком беспорядочно. Если не разобраться с ними сейчас, спустя время даже сам господин Орочимару в них ничего не поймёт. Затем Кабуто проверил подопытных. Не людей — люди были редки и дефицитны, для таких грубых опытов годились и животные. Две маленькие полёвки чувствовали себя хорошо, но радоваться было ещё рано. Предыдущие тоже были здоровы, а потом совершенно внезапно скончались, и он не знал, с чем это могло быть связано. Но опускать руки после всей проделанной работы он не смел.

Господин Орочимару считал, что у каждого, кто хочет звать себя учёным, в жизни должна была быть мечта. Не эфемерная фантазия, а цель, к которой необходимо было постепенно идти. В его случае это была тяга к бессмертию как совершенному дзюцу. Если бы Сакуре не стягивал горло ошейник обещанием скорой смерти, она бы наверняка грезила всеобщим равенством. Всё-таки та миссия в Кумо повлияла на неё: в первые же месяцы своего обучения она задалась вопросом, можно ли как-то сократить огромный разрыв в силе между монстрами вроде хвостатых, клановыми шиноби и обычными людьми. Значительно увеличить объём резерва чакры было крайне сложно, значит, надо было ещё лучше контролировать расход того, что имелось. Её работы по исследованию оптимизации чакры были наивными и простыми, пока что не более, чем подражанием прочитанному, но в них был свежий взгляд. Может, это бы и не значило так много, если бы учёных было больше, но большинство шиноби предпочитали не думать, а воевать.

Кабуто хотелось и себя звать учёным, но пока что мысль об извлечении Улучшенного Генома была ему лишь приятна, не более. Умение присваивать себе любые чужие способности сделало бы его во сто крат сильнее, поэтому он отдавал этому проекту столько сил, но фанатизм господина ему был чужд.

Кабуто старался не совсем для себя. Существовало множество иных способов обрести силу, но в глубине души Кабуто надеялся, что именно это открытие поможет господину Орочимару. Он ведь стремился переселяться в чужие тела не ради одного лишь бессмертия, но и чтобы поглощать чужие умения. А раз так, то, научившись извлекать Улучшенный Геном, не исполнит ли Кабуто его мечту? Это бы решило многие проблемы…

Регенерация была свойственна многим кланам шиноби и была достаточно проста в сравнении с другими врождёнными свойствами, так что с момента появления Карин в убежище Кабуто стремился научиться прививать именно её способность к исцелению подопытным.

Сначала задача показалась лёгкой, но первые мыши умирали вскоре после регенерации. Они забирали последние резервы своего организма на исцеление, а у них, в отличие от Карин, их было не очень много. Кабуто попробовал уменьшать дозу, но от этого ухудшалось принятие генома: мышиная регенерация почти не отличалась от стандартной. В поиске золотой середины он так ни к чему и не пришёл. Надо было придумать, как передать мышам помимо генома чакру Карин, либо минимизировать расход запасов организма… О мышах тут уже речи не шло, вероятно, на человеке проверить это было бы проще.

Когда наблюдение за мышами было завершено, Кабуто решил, что в отсутствие важных дел и господина Орочимару поблизости он даже может позволить себе поспать, тем более, что от постоянного недосыпа и переработок у него начинала болеть голова. Он немного поиграл с личностями — переключался от змеи до дракона и наоборот: недавний опыт показал, что с этим у него всё ещё возникают трудности. Только в совершенстве овладев базовыми личностями, он хотел начать постепенно учиться их совмещать. Простая комбинаторика: если предположить, что каждый человек представляет собой комбинацию из двух-четырёх личностей, то получалось почти восемьсот вариантов поведения.

Кабуто потушил свет в лаборатории и направился в свою комнату. Укутавшись в тонкое одеяло, он закрыл глаза. Сон в полной тишине, когда его никто не беспокоит и не мешает — вот и всё, что ему нужно было для счастья…

Карин открыла дверь с ноги, так, что ручка с грохотом ударилась о стену. Заходить нормально она никогда не умела, но это было половиной беды. Высоким голосом, расколовшим голову Кабуто напополам — так, по крайней мере, это ощущалось — она провозгласила:

— Мы вернулись!

— Очень за вас рад, — прошипел Кабуто, почти вслепую нащупывая на тумбочке очки.

Он не успел заснуть, но это не мешало ему так и не суметь проснуться, пока Карин с Сакурой рассказывали ему о своём расследовании. Личность трепеталась между козой и кроликом, хотя по-хорошему для таких отчётов лучше бы подошла та же змея. Тем не менее, Кабуто заметил, что Сакура держалась как-то скованно, и куда больше говорила Карин. Всё вышло ровно так, как он и предполагал: девушки нашли труп Ринджи, взяли образец ДНК, столкнулись с АНБУ и теперь считали, что именно они были виновны в смерти шпиона.

— Да, это я предложил Хиоти и Ютаке укрыться у нас, — сонно подтвердил Кабуто. — Не стал вам говорить об этом, подумал, что несущественно. Они всё равно никак не связаны с Ринджи.

В это, по правде говоря, совсем не убедительное объяснение, Сакура и Карин поверили или сделали вид. Кабуто это не очень-то волновало: пусть себе подозревают, что хотят — всё равно ничего не докажут.

Карин почти торжественно вручила ему свёрток с волосами Ринджи, и Кабуто пообещал, что обязательно узнает у воскрешённого, кто же всё-таки его убил. Карин только поморщилась — её это не волновало. Всё, о чём она думала — Саске вернётся лишь через несколько дней, поэтому зря она спешила в убежище.

Наконец, формальности были окончены, девушки ушли, а затем, не прошло и пяти минут, как вернулась Сакура. Кабуто ждал этого: ещё по её отстранённости он понял, что им предстоит долгий разговор.

Он не знал, чего ждать. Когда он был учителем, а она — ученицей, всё было хорошо. Он мог спокойно рассказывать ей о чём угодно, от анатомии лягушек и тригонометрии до физиогномики, а она задавала только уточняющие вопросы. Вне науки их отношения из почти дружественных стали болезненно-колючими: что ни беседа, то перепалка, попытка вывести на эмоции, уколоть. Поначалу это было даже забавно, а потом, когда уже вошло в привычку, раздражало. Он чувствовал себя вымотанным ещё до начала разговора.

Прежде чем начать, он разлил по кружкам чай. Сакура провела над ним рукой, поднесла его к губам, понюхала, затем попробовала языком — ритуал, без которого их чаепития и не начинались. Кабуто частенько пробовал отравить её исключительно в учебных целях, а её задачей было определить наличие и, если получалось, вид яда. Дозы были нелетальные, противоядие — всегда под рукой, и самое страшное, что грозило Сакуре — головная боль и расстройство желудка, но рисковать не хотелось. В этот раз всё было без подвоха — Кабуто не был настроен её проверять.

— Зачем ты убил Ринджи? — без предисловий начала Сакура.

Кабуто понял, что отпираться бесполезно — он только зря потеряет время. Эх, а ведь он специально отправлял с ней Карин, которая бы хотела завершить задание как можно скорее, и всё равно у Сакуры хватило дотошности во всём разобраться. Может, она и блефовала, и доказательств у неё никаких не было, но говорить так без серьёзных подозрений она бы не стала. В комнате не было ни камер, ни подслушивающих устройств или печатей на стенах, так что можно было не скрываться. И всё же следовало думать над каждым словом, поэтому он выбрал смешать кролика и змею. Гибриды пока получались плохо, но эти две личности изначально были ему очень близки. Дипломатия и холодный рассудок — вот и всё, что ему было нужно.

— Едва ли ты знала покойного так хорошо, как я, — со вздохом произнёс он, пригубив чай. Тот горчил — снова не получилось идеального вкуса, как бы он ни старался, к этому у него таланта не было. — Ринджи был превосходным шпионом и носителем ценных генов. Тем не менее, у него был один недостаток: подлее человека я ещё не видел.

— И это говоришь мне ты, — фыркнула Сакура, скептически сложив руки на груди.

— Да, я, — подтвердил Кабуто. — Умей отличать подлость от коварства. Ринджи очень хотел выслужиться перед господином Орочимару, но вместо того, чтобы работать самому, принижал остальных. Он искал компромат на всех и каждого, создавая конфликты на пустом месте, провоцируя других на нарушение правил. Последним, кто делал нечто похожее, был Кидомару. Надеюсь, мне не нужно напоминать, к чему это привело?

Кабуто до сих пор своеобразно скучал по Четвёрке Звука. Те на дух его не переносили и это было взаимно, однако в ругани Таюи было что-то своё, родное, да и Сакон с Уконом были не такими уж и плохими. Даже в Кидомару было что-то любопытное — всегда было интересно, какую подлость он выкинет в следующий раз. А теперь остался только Джиробо, да и тот как будто потух в последние годы. Поручения он выполнял, но неохотно, да и напарников у него не было — ни с кем не срабатывался.

— Хочешь сказать, ты убил Ринджи, чтобы сохранить гармонию в убежище? — недоверчиво спросила Сакура.

В каком-то смысле так оно и было. А ещё Ринджи копал под самого Кабуто, а у того, при всей верности господину Орочимару, имелись свои секреты. Была и ещё одна причина, о которой Кабуто сам предпочитал не вспоминать. В общем, как и всегда, решение принималось не по одной причине, а по их совокупности.

— Сначала я попытался поступить по справедливости, — даже забавно, что это было правдой: даже с точки зрения какого-нибудь жителя Конохи Кабуто был исключительно терпелив. — Он хотел подсидеть нас, а я начал делать всё, чтобы подставить его. Я надеялся, что всё придёт к тому, что господин и сам поймёт — ему такой никчёмный шпион ни к чему. Тогда бы мне не пришлось убивать его лично.

Кабуто вздохнул с демонстративно фальшивым сожалением. Ему-то было неважно, кто в итоге убил Ринджи. Сделай это кто-то по его указке — это бы ничего не поменяло, но для Сакуры имело какое-то значение. Словно приказ совершить убийство был меньшим преступлением, чем оно само.

— Ринджи испугался, — продолжил он. — И сделал самое глупое, что мог — попытался предать господина в пользу Тумана, связался с их АНБУ. Тут, конечно, мне пришлось уже его убить.

— Но почему тайно? Если Ринджи в самом деле был предателем, то ни к чему было посылать меня и Карин расследовать это дело.

Кабуто замялся. Только что он заверял Сакуру в безупречности своих намерений, но во всей истории был один ироничный момент, о котором он умолчал.

— Видишь ли, чтобы собрать компромат на Ринджи, я тоже сотрудничал с АНБУ Тумана…

Весёленькие месяцы выдались у АНБУ Кири. С идиота Ютаки они получали деньги, с Кабуто — относительно безобидные новости о других деревнях, с Ринджи — обещания информации о господине Орочимару взамен на собственную безопасность. В итоге именно АНБУ и остались в выигрыше, предупредив о намечающемся предательстве Кабуто. Господин им врагом не был, а терять такие ценные связи из-за какого-то подозрительного типа с мышами-вампирами не хотелось.

Сакура схватилась за голову, видимо, стараясь уместить там извращённую логику Кабуто. Он и сам понимал, что его мысли противоречили друг другу — неизбежное следствие разделения сознания на части, с этим надо было смириться. Он был предан господину Орочимару, но это не мешало ему действовать в ущерб тому, если в долгосрочной перспективе так было лучше. Ринджи должен был умереть. И тем не менее, он не считал, что мудрее господина — любые решения того были единственно верными.

— Так или иначе, ты предал Орочимару, — наконец, произнесла она. — Может, тебе так и не кажется, но он так наверняка подумает, когда узнает обо всей этой истории.

Сакура была права. Едва ли господин обидится — он ждёт этого предательства с момента их знакомства. Но едва ли господин поймёт, что Кабуто убил Ринджи исключительно ради общего блага.

— Но он ведь не узнает, правда? — вкрадчиво спросил Кабуто.

Если бы Сакура и захотела, чтобы господин обо всём узнал, то она бы не стала приходить к Кабуто и докладывать ему о своих подозрениях. Это было как минимум небезопасно: он мог решить, что её стоит устранить. Да и смысл? Сакура была достаточно сообразительной, чтобы торговаться. Услуга за услугу, её молчание за его знание — ему было что предложить. Несмотря на то, что он был учителем Сакуры, многое всё ещё было от неё сокрыто. Сейчас она могла попросить всё, что угодно.

— Почему я должна молчать? — продолжила набивать себе цену Сакура.

Наверняка она хотела попросить помочь снять с себя ошейник. Ответом бы точно было категорическое «нет»: настолько явно противоречить желаниям господина Кабуто не мог. Так что ему было что сказать, чтобы охладить пыл малость зарвавшейся ученицы:

— Потому что, если ты потеряешь меня, то останешься одна, — прошипел он. Змея и кролик отступили на задний план, и самая редкая его часть, обезьяна, хаотичная, непредсказуемая, рвалась наружу. — А это то, чего ты боишься больше всего на свете. Для Карин ты лишь забавная приятельница. Джиробо свернёт тебе шею, как только господин прикажет. Когда ты последний раз разговаривала с Саске? У тебя здесь нет ни друзей, ни союзников, лишь я.

А кем он был для неё? Он дал ей немало знаний во всевозможных областях, но теперь всё чаще подсказывал, нежели учил напрямую. В какой-то момент, наверное, когда он принёс и показал работу Сакуры господину, он подумал о том, что Сакура может принести реальную пользу. Это не уравнивало их, но значительно уменьшало разницу. И она это тоже чувствовала: должно быть, поэтому этот месяц был сущим кошмаром. Сакура провоцировала его, подначивала, бросала вызов, а прежде могла и слова не сказать, чтобы не обидеть. А может, дело было вовсе не в знаниях? Роковой срок — «три года» — постепенно истекал. Это значило, что их дорожки разойдутся совсем скоро, и больше нет нужды в том, чтобы сохранять хорошие отношения.

— Не знаю, что хуже — остаться одной или с тобой, — язвительно заявила Сакура. — Если упростить, ты убил Ринджи, потому что он тебя раздражал. Не хочу по этой же причине получить кинжал в спину.

Обезьяна в глубине разума зловеще, и в то же время трагично хохотала: «Ты умрёшь так или иначе», но Сакура рассуждала верно. Кабуто никогда бы не причинил Сакуре вреда без приказа господина, но передумай тот и прикажи устранить её — колебался ли бы Кабуто? Едва ли. Сакура не доверяла ему совершенно правильно. Пожалуй, её аргумент был решающим, и в этой крохотной перепалке стоило отдать победу ей.

— Достаточно, — усталость нахлынула на Кабуто с новой силой. — Чего ты хочешь?

— Исследования улучшенного генома, — назвала цену за молчание Сакура. — Я хочу помочь тебе довести работу до конца, и если у нас получится… Ты поделишься со мной всеми результатами.

Это почти совпадало с тем, что и так собирался предложить ей Кабуто: ему так или иначе нужна была помощь. Разница была только в том, что Кабуто хотел использовать Сакуру, а итоги — скрыть. Они обещали стать настоящим научным прорывом. Тот, кто владел подобным знанием, становился в разы сильнее. Едва ли это должно было помочь Саске победить господина Орочимару, ведь тот всё ещё был невообразимо сильнее, но… Кабуто не знал, является это предательством или нет.

— Это всё? — уточнил он, не спеша соглашаться.

— Нет, — неожиданно ответила Сакура, словно первого требования ей было мало. — Даже если ты честно выполнишь мои условия, у нас всё ещё может ничего не выйти, и тогда я останусь ни с чем. Есть одно дзюцу, которое я давно хотела изучить, и ты можешь помочь мне с ним прямо сейчас. Призыв.

Техника призыва была простым и даже абсолютно разрешённым способом увеличить собственную силу. Главным её преимуществом было то, что она даже чакры много не требовала: всю работу делало призванное животное, а результат зависел скорее от того, удалось с ним договориться или нет. Да, чтобы вызвать могущественное существо, изначально требовалось много чакры, но были и исключения. Если Сакура искала силы, то даже странно, что она не озаботилась этим вопросом раньше.

Единственной сложностью было создание контракта. Животные мгновенно перемещались из далёких мест, и нужно было либо очень хорошо представлять себе это место, либо изначально обладать свитками. Те в большинстве своём хранились в секрете в деревнях, а некоторые, самые простые, продавались на чёрных рынках. Но с этим проблем у господина Орочимару не было — роскошная коллекция всевозможных свитков никогда не использовалась, но была предметом для гордости.

— С этим проблем не будет, — осторожно сказал Кабуто, чувствуя какой-то подвох. — Можешь выбрать себе любое животное, какое ты захочешь.

Он не сомневался, что Сакура потребует себе что-то экзотическое и могущественное. Иначе бы она просто попросила бы себе призыв, а не требовала бы его шантажом, пусть это и было лишь дополнением к основному условию.

— Ящерица, — не колеблясь, назвала Сакура животное.

Кабуто замер. Ящерица? Почему? Это было настолько заурядно, неприглядно и несравнимо с другими животными. Ни сокрушительной мощи змей, ни способности исцелять слизней, ни верности собак. Ящерицы были настолько незаметны на фоне других, более полезных призывов, что он даже не мог сходу вспомнить, кто их вообще использовал. Хотя…

Ханзо Саламандра. Когда-то давно Ханзо победил трёх саннинов, и теперь Сакура надеялась, что ящерица вновь победит змею. Кабуто не стал её разочаровывать: это было бы невыгодно. Он не стал объяснять, почему у Сакуры не было шанса сравниться с Ханзо, хотя ответ и лежал на поверхности. У Ханзо была своя история, его организм вырабатывал яд задолго до встречи с Ибусе, его саламандрой. Ибусе откликнулась не на количество вложенной чакры, но на саму суть человека. Понимала ли это Сакура? Должно быть, она совсем отчаялась, и от отчаяния рождалась безумная надежда, что призыв ящерицы ей чем-то поможет.

— Хорошо, — нельзя было позволить ей заметить собственную задумчивость. — Я достану тебе свиток с призывом ящерицы.

— А исследования? — уклониться от прямого ответа не получилось.

— Ты получишь их результаты, — солгал Кабуто. На душе было по-странному гадко: не то, что бы он не привык лгать, напротив, говорить правду было менее естественно. И сейчас он лишал себя этой привилегии. — Я буду рад работать с тобой.

— Взаимно, — холодно отозвалась Сакура, так что стало ясно: она ни на мгновение ему не поверила. Рассчитывала всё равно самостоятельно добыть Улучшенный Геном? — Тогда я спать. Следующие двенадцать часов меня не будить. И спасибо за чай.

По вине Кабуто они с Карин нормально не спали пару суток, так что тот бы и не подумал беспокоить Сакуру. Когда она ушла, он так и продолжил сидеть, почти не шевелясь. Он размышлял. Сознание теперь, как и всю вторую половину диалога, было раздражающе цельным и неделимым.

Наверное, ему тоже нужен был отдых — уже очень-очень давно. Если прежде у него было много дел и поручений, и он поэтому уставал, то теперь он сам искал себе тяжёлое задание, чтобы у него было оправдание для утомления и тревоги, снедающей его изнутри.

День конца становился всё ближе. Сакура не впадала в уныние, напротив, в ней становилось больше ярости и решимости, близкой к безумию. За более чем полтора года ученичества она так и не перешла грань, грациозно балансируя между убежищем и Конохой. Вернись она сейчас в деревню, и тем всё ещё не было бы что ей предъявить.

Конечно, Сакура стала жёстче и циничней, но это было неизбежно. Под руководством Кабуто она препарировала вначале лягушек и мышей, затем животных покрупнее и даже трупы людей. Последнее она вызвалась делать сама: можно было вечность изучать анатомию по атласам, но так и не разобраться в работе человеческого тела. Технически, тем же самым занимались и в Конохе, просто лицемерно умалчивали подробности. Согласно моральным установкам среднего человека, грань была бы пересечена, если бы Сакура резала живых людей. Так что у Сакуры всё ещё был путь назад: надо было всего-то снять ошейник и вернуться в деревню.

У Кабуто не было ни пути назад, ни вперёд. Свою обречённость он осознал не так давно. Поводом стало наблюдение за Джиробо: господин Орочимару так и не подобрал тому новую команду. Кабуто бы и не решился на убийство Ринджи, если бы не увидел, что господина его подчинённые практически не волнуют. Игра во всемогущего владыку, каге собственной несуществующей деревни, наскучила великому змеиному саннину. Он уже не поручал Кабуто так много поручений, не искал новых слуг, всё своё время уделяя Саске. Обретя новое, сильное тело с шаринганом, господин Орочимару должен был окончательно потерять интерес к тем, кто его окружал. Включая Кабуто. Одна мысль об этом вызывала такую тоску, что хотелось выть. У Сакуры было время, чтобы придумать, что ей делать, у Кабуто — чтобы смириться с неизбежностью. Может, стоило и признаться в убийстве Ринджи? Тогда бы хоть напоследок он бы увидел у господина Орочимару какую-то реакцию вместо безразличия.

* * *

Господин вернулся раньше, чем предполагал Кабуто — ещё до пробуждения Сакуры, всего-то часов через десять с их разговора. Он выглядел усталым, но довольным, чего нельзя было сказать о Саске: тот, как и всегда, хмурый и сердитый, проигнорировал формальное приветствие Кабуто и отправился отдыхать.

Господин был тем немногим, что всегда оставалось неизменным. Он менял тела, но не личину: безупречно-белой коже были нипочём ни жара, ни морозы, чёрные гладкие волосы всегда были одной и той же длины, а в змеиных глазах не прекращал пылать холодный огонь. Должно быть поэтому Кабуто так болезненно воспринимал перемены, произошедшие в его характере: он привык, что что бы ни происходило, господин Орочимару оставался собой. Сам Кабуто менялся, постоянно приобретая новые грани характера, получая опыт, но для этого ему нужна была стабильность хоть в чём-то. И сейчас он её терял. Впрочем, хорошо было уже то, что он вообще ещё был и нуждался в Кабуто.

— Ринджи исчез. Я отправил Сакуру и Карин на его поиски, и им удалось найти его труп, — сдержанно докладывал Кабуто.

Он ожидал, что господин Орочимару расстроится. По крайней мере, раньше он невероятно ценил Ринджи, и это было причиной, почему Кабуто не пытался убить того сразу. Но вместо этого змеиный саннин только равнодушно хмыкнул:

— Ну и пускай. Он давно мне наскучил.

И тогда Кабуто решился сказать то, что крутилось у него на языке. Это было безрассудно, опрометчиво, но навязчивая мысль «А что, если я это скажу?» слишком хорошо угнездилась в его разуме.

— На самом деле, это я его убил, — признался он.

Господин не испепелил его взглядом на месте сразу, и это было хорошим знаком. Или плохим?

— Ммм, вот как, — протянул господин Орочимару с любопытством, предвкушая интересную историю. — И что же тебя на это сподвигло?

Кабуто, как на духу, рассказал всё, вплоть до своего плана в подробностях. Как он под предлогом проверки прямо из рук Ринджи получил мышей, как передал яд им, как дождался ночи и перерезал парализованному шпиону-неудачнику горло, а затем для вида нанёс другие раны. Как потом, прикидываясь Ринджи, вышел из трактира, быстро добрался до реки и сбросил тело там, а затем вернулся, старательно изображая головную боль с похмелья.

— Забавно, — усмехнулся господин. — Ты мог убить его ещё давно, не скрываясь, но провернул этот план, чтобы утаить от меня своё преступление. А теперь рассказываешь об этом. Для чего были все сложности?

«Потому что я не хотел говорить вам об этом. Часть меня боялась этого больше всего на свете, а часть — жаждала вашего внимания. Расщепление на личности лишает меня человечности? Нет, напротив, я поступаю, как обычные люди — противоречу сам себе.» Он сказал бы это, если бы его ответ имел какое-то значение. В присутствии господина Орочимару главенствующей личностью была собака. Это была защитная функция психики, приобретённая давным-давно: в роли шпиона Кабуто мог сколько угодно искренне заявлять о верности новым господам, но как только его мысли хоть немного доходили до того, кому он по-настоящему был предан, всё это пропадало, помогая принимать разумные решения. Это своё свойство он собрал в личности, в которую непременно проваливался в любых беседах с господином. Но сейчас честность собаки была ни к чему.

— Может быть, я просто хотел совершить идеальное преступление, — задумчиво проронил Кабуто, перекидываясь в змею, холодную и рациональную. Это было правдой, точнее, сотой долей от неё. — Кстати, не вышло — Сакура поняла, что произошло.

— Девочка — молодец, — одобрительно заявил господин Орочимару. — Но она глупа, если решила сказать об этом тебе напрямую, а не обратиться ко мне лично.

Кабуто кратко пересказал, что Сакура требовала за своё молчание. Он искренне надеялся, что она не предполагала, что он сохранит в тайне их разговор: в этом случае он бы очень сильно в ней разочаровался, ведь за время в убежище можно было бы и перестать быть наивной.

— Я хотел бы, чтобы Сакура помогла мне в исследованиях, — подытожил Кабуто. — Но тогда, обретя регенерацию Карин, она сможет, не беспокоясь о ленте на шее, пойти против вас…

Ответ господина можно было предсказать, но Кабуто всё равно ощутил глухое отчаяние и безысходность от того, что никак не могло прозвучать ещё год назад:

— Так давай же насладимся этим прекрасным зрелищем, — он облизнулся в предвкушении. — Мне интересно, чего Сакура сумеет добиться. Ошейник — только символ, хотя Сакура, уверен, думает иначе. Она считает: избавится от ленты — и наступит долгожданная свобода. Она не думает о том, что будет дальше: ни о том, что затем я легко захвачу тело Саске, ни о том, что её вчерашние друзья из Конохи будут охотиться за ней, как за преступницей.

Наверное, господин был прав: не ему было бояться Сакуры. И всё же недооценивать противника было опасно, и змеиный саннин не дожил бы до своих лет, если бы всегда рассуждал подобным образом. Это было не безрассудство, но безразличие, ко всему, что не касалось обретения нового тела. Но ведь до этого было ещё время? Последнее переселение души было в сентябре, почти два года назад. Но роковые «три года» никогда не были точной датой: настоящий срок знал только господин Орочимару. Что, если он был совсем близок? Тогда когда Кабуто окончательно потеряет всякую ценность — через пять месяцев, шесть? Сквозь отстранённость змеи прорывалась тревога крысы, просчитывающей единовременно множество вариантов. Подавить её стоило усилий и нескольких секунд тишины.

— Ты странно молчишь, — заметил господин. — Есть ещё что-то, о чём мне стоит знать?

— Значит, я могу не скрывать от Сакуры результаты экспериментов? — демонстративно игнорируя вопрос, уточнил Кабуто. Пожалуй, это было невежливо, но ему было всё равно.

— Я уже всё сказал, — в голосе послышалось ожидаемое раздражение. — Пусть Сакура мечтает о свободе. Даже если победа невозможна, немыслимое варварство — разрушать мечты. Этот мир бы погряз в болоте скуки и рутины, если бы люди желали только возможного.

Пожалуй, господин знал, о чём говорил. До него мысли о бессмертии были чем-то богохульным и невероятным. Человечество изо дня в день искало способы продлить свою жизнь, но внушало само себе, что бесконечное существование — это кошмар.

Что ж, у Кабуто тоже было своё невозможное желание, и с каждым днём он становился всё ближе к его исполнению. Пусть оно и не было связано с наукой, пусть и почти не касалось его работы — что с того? Он стабильно, изо дня в день, дробил себя на кусочки, и уже пожинал плоды своих трудов. Но теперь становилось ясно — он не успевал, совсем не успевал. Он станет совсем не нужен господину задолго до того, как сможет жить без него.

Если в этом мире и были высшие силы, в чём лично он глубоко сомневался, то определённо настал их час, чтобы подать ему знак, как жить дальше.

* * *

— Просто подписать контракт кровью и всё? — Сакура нервничала, хоть и пыталась это скрыть.

Возможно, дело было не только в технике призыва, но и в её схожести с Эдо Тенсей. По сути, это и было одно дзюцу, только принимающее разные формы. Сакура была тем редким человеком, которому воскресить мертвеца пришлось прежде, чем призвать животное, так что опасения были совершенно понятны: техника вызывала у неё не самые приятные воспоминания.

— Да. Достаточно будет и капли, — Кабуто заранее взятую из убежища протянул стерильную иглу.

Для испытания призыва они вышли наружу: многие призывные животные были слишком большими, чтобы заставлять их появляться в тесных помещениях. Не хотелось бы по глупости разнести комнаты или, что хуже, погибнуть под завалами, если обрушатся своды. Они расположились прямо на нагретой солнцем траве у гнилого пенька, на котором Кабуто разложил найденный на складе свиток призыва. Прежде, чем использовать, он тщательно убрал с него пыль: если свитком и пользовались, то очень-очень давно. На всякий случай спросил у господина Орочимару, и тот смутно вспомнил, что свиток взял из запасов Акацуки, когда спешно покидал организацию — вкупе с остальными вещами. Акацуки так или иначе охотились за господином, и напоследок украсть у них ценные артефакты было слишком соблазнительно.

— Говоришь, это свиток Акацуки? Выходит, кто-то из них им пользовался? — продолжала задавать вопросы Сакура. — Значит, это действительно сильный призыв?

Кабуто закатил глаза. Он уже устал повторять, что не существует сильных или слабых призывов: слишком многое зависело от человека. Но Сакура, как заведённая, убеждала себя в том, что техника может ей помочь. Даже если ей повезёт и она призовёт сильное существо, то всё равно разочаруется. Впору было включать быка и терпеливо повторять ей раз за разом это, но пока что Кабуто держался в кролике. К тому же...

— Не уверен, что и они им пользовались — на поверхности слишком мало следов. Это мог быть трофей или плата за услугу, — пояснил Кабуто.

Сакура год назад бы непременно спросила, почему в таком случае они уверены, что призовут именно ящерицу, а не что-нибудь похуже. В конце концов, дешёвые книжки в жанре ужасов начинались именно так — шиноби-глупцы в поисках силы зазывали в мир чудовище из бездны. Даже если Сакура никогда такое не читала, мысль приходила в голову сама собой. Однако нынешняя Сакура только осторожно водила пальцами по поверхности свитка, рассматривая узоры. Пусть она бы и не смогла воспроизвести их — Кабуто тоже не смог бы — она понимала, что там написано на интуитивном уровне. На всякий случай они уже провели немало времени, расшифровывая знаки. Телепортация из места, указанного на древних картах, как место обитания ящериц и заключение стандартного контракта. Тот включал в себя, например, невозможность причинить вред владельцу, иначе бы Манда попытался бы съесть Кабуто уже давно.

— А ты сам не хочешь попробовать призвать ящерицу? — Сакура будто бы боялась делать это сама — или снова испытывала его?

— Нет, — Кабуто решил умолчать о том, что это было невозможным. Это могло бы заставить Сакуру передумать, а ему уже и самому хотелось увидеть, что из себя представляют призывные ящерицу.

В сухих описаниях, что он нашёл, было упоминание, что раньше их использовали для слежки и шпионажа, но они уступали тем же летучим мышам в умении проникать куда угодно и скорости. Нишевые способности, в которых они не были лучшими — неудивительно, что об ящерицах быстро позабыли.

Сам же Кабуто не мог заключить контракт с ящерицами, потому что уже заключал похожий со змеями. Он знал случаи, когда шиноби имели по нескольку призывов сразу, и вообще это не было проблемой, но змеи были жуткими собственниками. Учитывая их скверный характер, их ревность могла закончиться для Кабуто смертью, а поводом для ревности мог бы послужить даже старый запах другого животного или его чакровый след — что-то похожее умела видеть Карин и, насколько Кабуто знал, многие призывные животные. Он был навеки связан со змеями, и эту связь было не так уж и просто порвать. Даже сидя рядом с Сакурой, он немного побаивался — не спросят ли с него змеи за то, что он будет стоять так близко к чужому призыву.

— Ну и ладно, — пожала плечами Сакура, изображая храбрость.

Иглой она проколола подушечку пальца на свободной руке и приложила к свитку. Несколько секунд ничего не происходило, только кровавое пятно медленно расползалось по бумаге. А затем оно внезапно исчезло — контракт был заключён.

Со вспышкой, недостаточно яркой, чтобы заставить зажмуриться, прямо на свитке появилась змея. Специально для первого призыва Кабуто попросил вложить Сакуру как можно больше силы, и был удивлён: длина змеи не превышала метра, а свернувшись кольцом, она казалась ещё меньше. Бледно-золотистые чешуйки по всему телу были какими-то странными, слишком похожими друг на друга. Погодите-ка, змея? Не может такого быть, в свитке чётко указывалось — ящерица. Может, те книжки с ужасами всё же имели в себе здравое зерно? Эта не была страшной, но она точно не была тем, чего они ожидали.

— Это змея, — констатировала Сакура. — А ещё она, кажется, дохлая.

Ну, с этим Кабуто бы не спешил: та просто лежала без движения. Те же свиноносые змеи прекрасно умели притворяться мёртвыми, пусть и не было понятно, для чего этот трюк сейчас. Если она призвалась, разве это не значило, что она хотела сотрудничать с ними? А закрытые глаза... Закрытые?

— Это не змея, — возразил Кабуто. — У змей нет век.

А затем фальшивая змея открыла глаза. И тут же моргнула, как бы разом опровергая оба утверждения Сакуры.

— Доброе утро, мои хорошие, — поздоровалась она. Шуршащий голос был похож не на шипение, а на тихий шелест осенних листьев под ногами. — Ваша чакра очень вкусная, спасибо, что поделились!