Ковыль и Сталь (джен)

Карта на берёсте была испещрена пометками. Две пуговицы лежали в центре, как глаза невидимого существа. Совет собрался в землянке Заряна: Павел, Андрей, Зарян, Вихорь, Круган, Тихон и Сокол-лучник.

— Связь работает в обе стороны, — хрипло говорил Павел, его пальцы непроизвольно теребили шрам на шее. — Наша тоска — маяк. Молитва Колесника... или что-то иное оттуда — якорь. Пуговицы — ключи. Нужно провести ритуал. Не ждать, пока Страж придёт за своим.

— Ритуал? — поднял бровь Вихорь. — Мы казаки, не шаманы.

— А я — солдат, — отрезал Павел. — Но когда не работают винтовки, работают другие инструменты. — Он посмотрел на Тихона. — Дедушка, вы говорили о вибрациях, о тонких местах. Где и как это сделать?

Тихон долго молчал, водя костлявым пальцем по карте.

— Сердце разлома — омут. Но кладбище — его костяк. Могила, где нашли вторую пуговицу... она не проста. Там лежит старый воин, знахарь. Он был стражем при жизни. Его дух... может быть союзником. Или врагом. — Он поднял глаза. — Нужно идти туда, на кладбище, в полнолуние. Соединить пуговицы на его могиле. И... призвать. Не Стража. Призвать связь. Усилить её до предела. Сделать мост не для ужаса, а для голоса.

— Опасно, — мрачно сказал Круган. — Может, эта тварь из болота просто ждёт, когда мы всё соберём в кучу, чтобы проглотить разом.

— Может, — согласился Зарян. — Но иного выхода нет. Мы сидим на пороховой бочке. Либо мы попробуем её обезвредить, либо она рванёт сама, унеся нас и, возможно, пол-степи.

Решение было принято. Ритуал назначили на следующую ночь — ночь полнолуния.

День прошёл в лихорадочной подготовке. Это не было похоже на сборы в военную вылазку. Это было глубже. Казаки, увидев решимость своих атаманов и «гостей», прониклись серьёзностью момента. Они не понимали мистики, но понимали долг — не бросать своих.

Старый казак-оружейник, не спрашивая, отдал Павлу и Андрею свои лучшие, тайно припасённые клинки — не для боя с людьми, а для «резания нечисти», как он сказал. Женщины, беженки, испекли особый хлеб — «подорожный», по старинному обряду, чтобы путники не сбились с пути. Даже самые молодые казачата, чувствуя напряжение, принесли им пучки полыни и зверобоя — «от сглаза».

Вечером, перед выходом, у общего костра собралась вся вольница. Не было громких речей. Было тихое, суровое братство. Казаки по очереди подходили, клали руку на плечо Павлу, Андрею, Заряну.

— С Богом, хлопцы.

— Возвращайтесь, атаманы.

— Режь гадину, если что.

Вихорь, обычно такой болтливый, стоял молча, проверяя снаряжение. Он поймал взгляд Павла и кивнул: «Я за тобой, подполковник». В этих словах было признание не только лидерства, но и общей судьбы.

Сокол-лучник, всегда предпочитавший одиночество, подошёл и молча протянул Павлу три особые стрелы. Древки были обмотаны красной нитью, наконечники — из чистого серебра (редкая ценность).

— От нечисти, — коротко пояснил он. — Если что материальное явится.

Они вышли в кромешной тьме. Полная луна, огромная и медная, висела над степью, заливая мир призрачным, неестественным светом. Тени были чёрными и резкими, как вырезанные из бумаги.

Кладбище на бугре казалось ещё более древним и заброшенным. Кресты косились, как пьяные стражники. Воздух был холодным и неподвижным, но от могил тянуло не сыростью, а сухим холодом пустоты, как из открытого морозильника.

Тихон указал на ту самую могилу у берёзы. Земля на ней, казалось, слегка просела за последние дни. Они образовали круг. В центре, на плоском камне у подножия креста, Павел положил две пуговицы. Андрей по его сигналу достал катушку с медной проволокой — их «резонатор».

— Начинаем, — тихо сказал Павел. Его голос звучал чуждо в этой тишине. Он взял концы проволоки, Андрей соединил пуговицы, прижав их друг к другу на камне.

В тот же миг земля под ними дрогнула. Не сильно, но отчётливо. С берёзы посыпались сухие листья, хотя давно уже была зима.

— Не отпускай, — сквозь зубы сказал Павел Андрею. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на образе Колесника, на плацу училища, на чём-то прочном и своём.

«Взываю...» — думал он, не зная, к кому. К духу воина в могиле? К своему Бате в будущем? К самой ткани времени? — «Взываю к связи. К памяти. Мы здесь. Мы держимся. Помоги пробить стену. Дай знак. Дай путь...»

Вокруг них воздух начал звучать. Низкое, на грани слышимости, гудение, исходящее отовсюду. Луна сквозь ветви берёзы отбрасывала на них движущиеся, изломанные тени, которые не совпадали с реальными очертаниями деревьев. Из-за крестов стали выплывать бледные, прозрачные огоньки — блудящие огни, но они двигались не хаотично, а по кругу, окружая их.

И тут Вихорь, стоявший на страже с пистолетом наготове, рявкнул:

— Сзади! Из трясины!

Все обернулись. Из тумана, стекавшего с болота, выползало нечто. Не лицо, как в омуте. Это была масса, слепленная из тины, корней, костей животных и... обрывков материи, похожей на их гимнастёрки. У неё было множество щупалец-плетей, и она двигалась с противной, шелестящей скоростью. Это была физическая манифестация Стража, его «рука», посланная прервать ритуал.

— Не отрываться! — закричал Зарян, выхватывая шашку. — Сокол!

Сокол, не теряя хладнокровия, вложил серебряную стрелу в лук и выстрелил. Стрела вонзилась в массу, и та издала скрипучий, неживой вопль. Из раны брызнула чёрная, липкая субстанция. Но тварь не остановилась.

Вихорь и Зарян бросились навстречу, рубя шашками и стреляя из пистолета. Клинки вязли в тине, раны быстро зарастали. Это была битва не на уничтожение, а на задержку.

Павел и Андрей, сцепив зубы, держали контакт. Их лица исказились от боли и усилия. Павел чувствовал, как его шрам на шее горит огнём, а в ушах стоит нарастающий звон — смесь гудения кладбища и отдалённых, знакомых звуков: грохота танков, автоматных очередей, командных криков на русском. Их война откликалась.

— Сильнее! — прохрипел Андрей. — Паш, я... я вижу проводку... схему... надо замкнуть!

В отчаянии, не отпуская проволоки, он своей свободной рукой схватился за руку Павла, сжимавшую другой конец. Получился замкнутый круг: они — проволока — пуговицы. И в этот миг всё изменилось.

Гудение взорвалось оглушительным аккордом. Огни вспыхнули ярко-синим пламенем. Пуговицы на камне воспламенились холодным, голубоватым огнём. А из могилы перед ними вырвался столб такого же света и ударил в небо.

В нём, как в кино, замелькали образы:

Плац Суворовского училища. Капитан Березин, что-то кричащий.

Кабинет. Колесник, сидящий за столом, сгорбленный, его лицо в ладонях.

И тут же — молодой Колесник-преподаватель 1940 года, поднимающий голову и смотрящий прямо на них, сквозь время, с выражением шока и надежды.

Генерал Сергей Иволгин, разглядывающий карту.

Их собственные, чуть более молодые лица в строю кадетов.

Мост был установлен. На мгновение. Но этого хватило.

Тварь из болота, достигшая круга, коснулась этого света и с воем отпрянула, начиная распадаться, как пепел.

Свет погас. Огни исчезли. Гул стих. На камне лежали две пуговицы, спаянные в одну, обугленные, но целые. От них тянулась в воздухе едва видимая, дрожащая золотистая нить, уходящая куда-то вверх, в небо, в никуда.

Павел и Андрей рухнули на колени, полностью обессиленные, но с чистыми, ясными глазами. На миг они всё вспомнили. Каждое лицо. Каждый звук. Каждый запах дома.

— Мы... сделали это? — выдохнул Андрей.

— Сделали, — хрипел Павел, глядя на золотую нить. — Мост. Не для прохода. Для... связи. Для памяти. Она теперь не порвётся.

Зарян и Вихорь, измазанные чёрной грязью, но невредимые, подошли. Зарян молча протянул руку Павлу и поднял его. Вихорь сделал то же самое с Андреем. В их действиях не было слов. Было всё: «Мы выстояли. Вместе».

Они победили. Не Стража, но забвение. Они закрепили свою нить в прошлом и будущем. Теперь они знали — их помнят. Их ищут. И они не одни. Ни здесь, в XVIII веке, где у них есть братья-казаки, прошедшие через ад мистической битвы ради них. Ни там, в XX веке, где за них бьётся сердце старого полковника и трёх генералов.

Возвращаясь в лагерь под утро, уже без страха, они шли плечом к плечу — казаки и солдаты из будущего. Разные века, одна судьба. А над их головами в предрассветном небе мерцала та самая золотая нить, невидимая для глаз, но ощутимая для сердца — тонкая, нерушимая связь через время, выкованная в огне ритуала, отчаянии и нерушимой дружбе.