Дом Луны и Солнца (джен)

Когда в Гвельц вернулась обычная влажная прохлада, а снег, лежавший на улице несколько недель, превратился в грязные потоки и исчез, мы вздохнули одновременно и с облегчением, и с огорчением. С одной стороны, все радовались, что наконец кончился изматывающий холод, а с другой — снова нужно было каждый день ходить на занятия. Большой камин, чья труба пронизывала старенькое здание школы до самого чердака, теперь каждое утро раздували, чтобы наполнить теплом все коридоры и кабинеты. Для сильных морозов этого было недостаточно — здание строили с расчетом на обычную мягкую зиму. Поэтому на время морозов занятия отменяли. И когда погода вернулась в привычное русло, мы снова повязали разноцветные шарфы и, зевая, вернулись в классные комнаты, чтобы наверстывать пропущенное. С каждым днем мне все тяжелее было слушать высокопарные речи Мегеры, — за время холодных каникул я отвык от ее отвратительной фальши. Но, твердо помня о своем обещании, молча терпел и не подавал виду. Зато встречи с нойтом Валгом всегда были, будто глоток свежего воздуха. И хотя он никогда не говорил ничего лишнего, был так же сдержан и собран, но я прямо кожей чувствовал его безмолвную поддержку. На него я мог положиться, полностью доверять. Во всем. Да и любимый мир чисел и формул, полностью исключающий любое вранье, ничем невозможно было осквернить. Именно за это я всегда любил математику…

Я снова ходил в библиотеку дважды в неделю, с головой погружаясь в старые карты и тексты. Снова пропадал у матушки Марры, беззастенчиво поедая ее пироги и обучаясь разным полезным навыкам. Мы снова вернулись к тренировкам, она все чаще хвалила меня и удивлялась, как, несмотря на возраст, я одолеваю разные сложные вещи. А я вспоминал тихую, огромную радость, которую испытал, стоя на пепелище Пестрянки, когда нам удалось остановить огненную стену, и ловил себя на том, что мне очень нравится эта сила. Уверенность в том, что я могу ею управлять. Это было похоже на ныряние за раковинами — ты знаешь озеро и его берега, полностью владеешь своим телом и управляешь стихией, которая становится для тебя другом. Я думал о том, что если снова смогу помочь кому-то, то опять испытаю эту оглушительную радость, как тогда на Пестрянке. Снова увижу, как с лиц людей исчезает черная тень отчаянья и в их глазах снова вспыхивает свет надежды…

Частенько я подолгу таскал Лоркуса по разным закоулкам, которые сохранились со времен Трех лисов. Мне было интересно посмотреть на остатки того города, на те дома и мостовые, которые были отмечены на старинных картах. Ведь эти камни были свидетелями легендарных событий, которые в тот год полностью захватили мое воображение.

Лоркус с удовольствием гулял вместе со мной и слушал, что я рассказывал ему о прежних временах и порядках, радовался, когда ему удавалось разглядеть старинные буквы на кирпичной кладке или найти вывеску, которая рассказывала историю какой-то улицы или магазинчика… Мы так увлеклись своими исследованиям, что иногда совершенно забывали о времени. Спохватывались, когда живот начинало сводить от голода или влажные сквозняки вытягивали из нас последнюю каплю тепла. Тогда мы спешили ко мне домой, жадно проглатывали обед и грелись, валяя дурака до тех пор, пока за окнами не начинало темнеть. Мне казалось, что Лори не очень-то хочет возвращаться домой, но лезть в душу и расспрашивать я не решался, считая, что если он захочет, он сам расскажет.

Так оно и случилось. Где-то в начале марта Лоркус пришел в школу будто в воду опущенный. Обычно довольно жизнерадостный и веселый, он был буквально не похож на себя.

— Ты чего такой? — спросил я.

Он вздохнул и, отведя меня в сторону, горестно проговорил:

— Сестра… Ну, которая болеет. В общем, все плохо.

— Ты хочешь сказать, что она… — я вдруг задохнулся от острого, как нож, ужаса, всего на мгновение представив, что речь идет о моей Луковке.

Лоркус кивнул.

— Ага. Когда были холода, ей стало хуже. И сейчас…

— Ох, Лори… — я тяжело вздохнул. — Ей очень больно, да?

Он покачал головой.

— Нет, вроде нет. Мама говорит, что она просто угасает...

— И ничего нельзя сделать?

Он снова помотал головой.

— Нет, от этой болезни нет лекарства. Папа говорит, что даже в столице еще не умеют лечить такое. И мы должны быть готовы. В общем, Айра…

Он умолк и отвернулся.

Я тоже молчал, не зная, что говорят в таких случаях. Сама мысль о том, что мне пришлось бы наблюдать за тем, как умирает Милукка, просто сразу разрывала меня на части. Такой кошмар во мне просто не помещался… Я переминался с ноги на ногу и никак не мог подобрать слова, чтобы выразить, как я ему сочувствую.

— Лори, — наконец выдохнул я. — Может… Может, тебе тогда не стоит пока ходить в школу? И побыть дома, с ней? Ну… Пока есть возможность.

— А потом? — уныло протянул он. — Мама говорит, что нельзя пропускать, что я потом не смогу нагнать…

— К черту уроки! — твердо заявил я. — Двигай домой. С учебой потом разберемся, если что, я тебе помогу. Это ерунда.

Он посмотрел на меня с печалью и благодарностью.

— Да, наверное ты прав, Рит. Спасибо!

Он решительно дернул ремень портфеля и направился к выходу.

А я зашагал к лестнице, рассеянно здороваясь с одноклассниками и знакомыми, а сам думал о том, как все это ужасно. Как бы я чувствовал себя на месте Лори в такой ситуации.

Айра Сипп умерла через неделю. Я по обыкновению забежал проведать Лоркуса после школы, и едва он открыл дверь, мне сразу стало понятно, что случилось непоправимое. Достаточно было просто взглянуть на его лицо…

Я потоптался у двери и, решив, что мое присутствие здесь совершенно неуместно, собрался было уйти, однако из комнаты вышла его мама.

— Здравствуй, Рит, — сказала она.

— Тетушка Флира, я… Я…

Все слова вдруг пропали. Что можно сказать матери, которая только что потеряла дочь?

Она поняла мою растерянность.

— Спасибо, что пришел, — сказала она. — Нам так нужна поддержка друзей… Проходи, пожалуйста.

Я неловко кивнул, шагнул в комнату и застыл: Айра все еще лежала на своей кровати, уже полностью одетая. Можно было подумать, что она просто спит, если бы не неестественный, серый цвет лица. На ноги были надеты башмаки, руки сложены на груди. Флира села рядом с мертвой дочерью, погладила по голове. Лоркус подошел к младшей сестре, Клоттой, которой тогда было лет пять. Девчушка была слишком мала, но чувствовала, что в семье произошло что-то очень серьезное. Она молча прижимала к груди старенькую тряпичную куклу и печально смотрела на мать.

Признаться, я просто не знал, что делать. Как себя вести. Что говорить, а что нет. Смерть бабушки я почти не помнил — я был тогда совсем маленьким. Поэтому можно сказать, что я впервые присутствовал при смерти человека. Поэтому я просто стоял у входа в комнату, потом бесшумно опустился на стоящий рядом табурет и замер.

— Она в последние часы часто вспоминала тебя, Ритти, — вдруг с нежностью произнесла Флира, не отводя глаз от дочери. — Ты ей очень нравился, знаешь? Она всегда с таким жаром расспрашивала брата о тебе. Всегда так радовалась, когда ты приходил к нам. Наверное сейчас моя девочка очень радуется тому, что ты здесь. Что ты пришел проститься с ней.

— Я… Я ничего не знал… — выдохнул я и, почувствовав, что краснею, опустил голову.

— Конечно, не знал, — наконец подал голос Лори. — Она запретила мне даже намекать тебе. Ужасно стеснялась и…

Он снова умолк.

— Да, — отозвалась Флира. — Это была ее тайна. Маленький секрет, который приносил ей столько радости…

Она обернулась ко мне и, вздохнув, сказала:

— Спасибо тебе, Ритмар. Ее последние месяцы были наполнены не только страданиями, но и светом. И теплом. Если бы не ты, не уголь, который… Вы все были так добры к нам. Только благодаря вам она все-таки дожила до весны.

Я не знал, что сказать. Это горе, которое читалось на лице тетушки Флиры, и одновременно неожиданная лавина тепла и пронзительной нежности совершенно сбили меня с толку. Я растерянно молчал, теребя свою куртку. Айра лежала, закрыв глаза, а я смотрел на нее и пытался вспомнить, когда я последний раз разговаривал с ней… Кажется, когда последний раз мы с Лори притащили уголь и смеялись, разглядывая чумазые лица друг друга. Потом мы, умывшись и раздув печурку, согрели воду и пили чай. Она пила вместе с нами, что-то расспрашивала про раздачу супа, я рассказывал ей про тех женщин и их непонятные песни, которые вынимали всю душу. А она молча смотрела и слушала, затаив дыхание. Я ничего не понял тогда. Казалось, что ей просто интересно, ведь Айра почти всегда в постели и никогда не выходила на улицу…

Она наверное была бы красивой, если бы не болезнь, вдруг подумал я. И внезапно ощутил ярость, даже злость, обжигающую и сильную. Ведь это неправильно! Это так несправедливо, что Айра умерла! Что вообще было у нее в жизни? Только болезнь и эти две жалкие комнатенки, из которых даже улицу не видно.

Флира наверное что-то почувствовала, потому что отправила Лоркуса и Клотту в другую комнату, велев согреть воду для чая, и подозвала меня.

— Не бойся, — сказала она. — Посиди со мной, пожалуйста. Она была бы очень рада…

Я подошел, перенес свой табурет и сел рядом.

— Мне так жаль, — еле слышно проговорил я. — Что… Я не знал. Я бы наверное мог… Как-то помочь.

— Ты и так очень помог, Ритти, — отозвалась Флира. — Благодаря тебе Айра все-таки узнала, что такое счастье. Она любила тебя. Это согревало ее и давало силы. И теперь моя девочка наконец обрела покой. Она была очень мужественной… Надеюсь, Великий Мастер вознаградит ее за все страдания и терпение.

— Почему он вообще допускает такое, — с гневом выпалил я и тут же со страхом и стыдом прикусил язык.

Она лишь вздохнула.

— Увы, мы с Гродием знаем, почему это с нами случилось, — горестно ответила она. — Ох, Ритти… За грехи взрослых, которые выжигают из себя совесть и добро, почему-то всегда расплачиваются невинные дети. Такие, как моя Айра.

Она, видимо, поймала мой изумленный взгляд, потому что поспешила добавить:

— Как говорит мой муж, у старых грехов длинные тени. Это не наша вина, Рит. Всю жизнь мы бежали и старались… Но возмездие все равно настигло нашу семью.

— К-к-какое еще возмездие? — прошептал я потрясенно.

Она повернулась ко мне и, сжав мое плечо, ответила:

— Уверена, что могу тебе доверять, Ритмар. Лоркус говорил мне, что ты очень смелый и честный мальчик. Тебе можно доверять… Это из-за их деда. Отец моего мужа, Сермус Сипп, был искарем. Активным участником Расправы. Когда Гродий узнал обо всем, он ушел из дома, разорвав с отцом все связи. У Сермуса в столице большая квартира, прислуга, богатство. Но муж всегда повторял, что лучше мы переберемся на Пестрянку и будем просить подаяние, но никогда не возьмем у него ни единого кварса. И я была согласна с ним. Все эти богатства пахнут смертью и кровью… Сермус не раз сулил нам золотые горы и пугал нищетой. Долго писал Гродию гневные письма… Но мы по-прежнему здесь. Даже когда родилась Айра. Когда стало понятно, что она неизлечимо больна, мы не приняли от него никакой помощи. Эта беда обрушилась на нас из-за него, понимаешь? Кто знает, сколько жизней он отнял, сколько несчастий принес невинным людям… Айра расплачивалась за его грехи, я всегда это знала. Преступления Сермуса легли на ее плечи.

— Он, значит, в роскошной квартире прохлаждается, — прошипел я с яростью, — а вы… И она… Разве это жизнь? Разве это справедливо?

— Я много лет мучилась этими же мыслями, Ритти, — вздохнула Флира. — Но, знаешь, однажды я увидела улыбку на ее лице. Такую светлую, такую чистую… И поняла, что несмотря ни на что болезнь не сломила ее. Не отняла у нее способность любить, надеяться. Ей очень нравилось, когда мы читали ей сказки. А потом она придумывала свои. Были истории, которые она рассказывала нам по несколько недель, каждый вечер — новое продолжение. И это было так здорово… Отец приносил ей разные мелочи, игрушки, цветы — видел бы ты, как она радовалась каждой ерунде, каждой травинке! Да, Ритти, мы не могли ее вылечить, но мы все равно ее любили. Заботились, окружали теплом, как могли. И Айра все-таки не была несчастна. Она прошла много испытаний, но свою дорогу одолела мужественно. Не тратя силы на гнев и бесполезные сожаления. И в конце концов она победила эту тьму, понимаешь? Чужие грехи не сломили ее. Чужая грязь не запачкала ее сердце. Моя девочка ушла на небеса победительницей. Взгляни — она и сейчас будто улыбается…

Лицо умершей и правда было умиротворенным, даже светлым. Казалось, что девочка спит, и ей снится какой-то радостный, хороший сон.

— Поэтому я не плачу, — добавила Флира едва слышно. — Не сейчас… Не знаю, как мы справимся со всем этим. Гродий пошел улаживать формальности. Наверное, скоро вернется. И…

Она умолкла, глотая рыдание. Снова погладила дочь по голове.

А я едва не подскочил от догадки, поразившей меня.

— Я… Простите, тетушка Флира, мне нужно сделать кое-что, — сказал я, поднявшись с места. — Я скоро вернусь.

До маминого ателье было минут десять пешком. Я домчался буквально за несколько минут.

— Мам, у тебя ведь слушка с собой? — спросил я. — Дай, пожалуйста! Очень надо! Лоркус. В общем, у них несчастье и…

Через несколько мгновений я уже говорил в розовое горлышко маминой раковины.

— Привет, Корсуф. Это Ритмар Эрта, надеюсь, ты меня помнишь. Тут такое дело… Помнишь моего друга Лоркуса, которому мы уголь возили? У него сегодня сестра умерла. И у них совсем нет средств, они все потратили на ее лечение. А похороны, наверное, дорого стоят. И я хотел спросить, может, у тебя есть возможность… Ну, хоть немного помочь. Если нет — тогда ладно. Когда получишь мое сообщение, ответь на слушку моей мамы, я говорю с нее. Ну, пока!

Протянув раковину маме, удивленной моей решительностью и нахальством, я был твердо уверен: Корсуф не откажет в помощи. Он откликнется. И у семьи Сипп будет возможность достойно проводить свою дочь в последний путь.

Это было самое малое, что я мог сделать для Айры после всего того, что узнал.