Світло і Тінь (гет)

Прошло несколько недель. Мы сменили локацию, Лиам перевёл нас глубже, в один из жилых блоков старой застройки, которые Бездна поглотила в год Оптимизации. Здесь, за тремя слоями проржавевших дверей и системой сигнализации, собранной из украденных со свалок деталей, было относительно тепло, относительно сухо и относительно безопасно — ровно настолько, насколько вообще могло быть безопасным что-либо в городе, где меня разыскивали как государственного изменника, а моё лицо, судя по всему, уже красовалось в базах Департамента с пометкой высшего приоритета.

За это время я успел вычислить одну закономерность, от которой внутри сжималось сильнее, чем от любой внешней опасности. Аэлин выполняла один и тот же распорядок с точностью, не оставлявшей места случайности: просыпалась в одно и то же время, садилась у окна ровно тогда, когда узкая полоска света начинала своё дневное движение по полу, ела в одной и той же последовательности — если тарелку подавали в непривычном порядке, переставала есть вовсе, будто сбитая с толку нарушением незримого протокола. Она мыла руки одним и тем же числом движений, в одном и том же темпе, каждый раз одинаково. Любое отклонение от заведённого порядка — переставленный стул, звук, прозвучавший не в свой час, — вызывало не панику, а полное, замкнутое молчание, будто она уходила ещё глубже в ту часть себя, куда я не мог дотянуться.

Поначалу я убеждал себя, что это лишь этап. Что тело восстанавливается первым, а сознание последует за ним следом, как бывает при любом истощении, любой травме, о которых я читал в отчётах Департамента. Недели шли, и я ждал: вот сегодня она посмотрит на меня чуть дольше секунды. Вот сегодня в её глазах мелькнёт узнавание. Но восстановление, судя по всему, коснулось только рук, только тела, только заученных, механических цепочек действий — а не той части, которая делала её Аэлин, а не просто функционирующим организмом. Она не смотрела в глаза дольше секунды, соскальзывая взглядом в сторону, будто прямой контакт причинял ей что-то похожее на боль. Она не реагировала на своё имя, ни, что было куда мучительнее, ни разу больше не позвала меня волной, не произнесла моё имя ни вслух, ни отозвалась резонансом, или каким-либо иным способом, который я мог бы уловить.

Она была здесь. И её здесь не было.

Сегодня я снова, как и в каждый из предыдущих дней, опустился на колени перед ней, вопреки всякой логике, вопреки собственному опыту, накопленному за эти недели, и попытался снова.

— Аэлин, — позвал я тихо, стараясь заглянуть в её глаза, удержать её взгляд хотя бы на секунду дольше обычного. — Это я. Посмотри на меня.

Она еле заметно моргнула, почти неуловимое движение ресниц. Взгляд скользнул по моему лицу — не задерживаясь, не узнавая — и вернулся к полоске света на полу, будто я был не более значим, чем случайная тень, промелькнувшая перед окном.

Я не отступал. Взял её ладонь в свою — тёплую, живую, но безучастную — и снова произнёс её имя, тише, почти шёпотом, будто громкость могла что-то испортить. Ждал. Считал удары собственного сердца, отдававшиеся в кончиках пальцев, прижатых к её запястью, — раз, другой, третий, — и каждый удар без ответа казался чуть тяжелее предыдущего. Ничего не менялось. Её пальцы оставались вялыми в моей ладони, взгляд — устремлённым мимо меня, в ту же полоску света, что и всегда. И всё же я не отпускал руку — потому что отпустить означало бы признать, хотя бы на секунду, что сегодняшняя попытка ничем не отличается от вчерашней, а завтрашняя не будет отличаться от сегодняшней.

Дверь позади открылась беззвучно. Я не обернулся сразу, но почувствовал, как в проёме возникла знакомая фигура, и по тому, как изменилось качество тишины в комнате, понял: Лиам здесь, и он видит именно то, что происходит. Он не сказал ни слова. Просто остановился на пороге, глядя на нас обоих — на неё, безучастную, и на меня, стоящего на коленях. В этой тишине не было ревности — ни с его стороны, ни с моей. Ревность требовала надежды на то, что кто-то из нас двоих в конце концов победит, получит её целиком, — а между нами не осталось этого спора. Была только общая, разделённая на двоих боль, тяжёлая, безмолвная, слишком большая, чтобы уместиться в одном человеке.

Я не видел лица Лиама, но точно знал, что его губы чуть дрогнули, будто он хотел произнести то, что я уже слышал от него раньше: что это бесполезно, что чем дольше я продолжаю звать Аэлин, тем тяжелее мне будет принять то, что она, возможно, не вернётся никогда. Но он сдержался.

Лиам пришёл с обычным для последних дней грузом — украденными или выменянными припасами, — и сейчас, поставив сумку у двери, некоторое время наблюдал за Аэлин вместе со мной, оба мы молчали, глядя, как узкая полоска света медленно ползёт по полу, а она следит за этим движением с безучастной сосредоточенностью.

— Знаешь, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая сухая, невесёлая нотка, которую я уже научился различать как его личный способ не сходить с ума, — с такими темпами тебя скоро официально примут в Сопротивление. Прячешься вместе с нами, украл технический борт, чуть не угробил Мясника голыми руками — тебе просто нужна кличка и значок. Придумаем что-нибудь пафосное. "Отступник". Или "Пепел Системы".

— Заткнись, Лиам, — ответил я без особой злости, продолжая смотреть на Аэлин.

Он не обиделся — судя по всему, давно привык к моей резкости, которая была реакцией не столько на его слова, сколько на собственную усталость. Несколько секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая только тихим, механическим шелестом ткани: Аэлин, следуя своему обычному ритуалу, снова провела ладонью по подолу рубашки, разглаживая невидимую складку.

— Как только ей станет лучше, — продолжил я, не поддерживая его тон, — я заберу её подальше от этого города. Мне плевать, куда. Плевать на Систему, на Сопротивление, на всё, что здесь происходит и чем закончится. Просто подальше.

Он помолчал, и я почувствовал, как что-то в комнате изменилось — как ирония, только что звучавшая в его голосе, отступила, обнажая то, что скрывалось под ней всё это время.

Молчание в комнате стало вязким, почти осязаемым — тем самым, в котором слишком страшно было оставаться наедине с единственной мыслью, которую ни один из нас не решался додумать до конца: а что, если ничего уже не изменится? Я не мог позволить себе задержаться в этой тишине дольше нескольких секунд. Не потому что боялся её как таковой, а потому что знал: стоит замолчать хоть немного дольше — и безысходность заполнит собой всё пространство комнаты без остатка.

— Лиам, — сказал я, поворачивать к нему, не давая тишине затянуться. — Зачем она это сделала? В тот день, когда её взяли. Подставила себя под удар — намеренно. Она понимала, что её поймают?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, будто взвешивая, стоит ли подтверждать то, что я и сам знал.

— Конечно понимала, прекрасно понимала, что её возьмут. И сделала это всё равно, чтобы дать мне возможность вывести тех четверых. Аэлин сама вызвала тот выброс — устойчивую, слишком яркую сигнатуру, которую невозможно было не заметить, — специально, чтобы каждый сканер сектора развернулся на неё, а не на нас.

Его голос чуть дрогнул на последнем слове,

— Я узнал об этом только потом, — продолжил он через несколько секунд. — Она не спросила меня. Не посоветовалась. Просто сделала это — так же, как ушла через шахту в твоей квартире, никого не предупредив, потому что знала: если спросить, ей скажут "нет". Я потерял с ней связь. А когда наконец почувствовал резонанс снова, это уже было то отчаяние из блока допроса, которое привело меня к тебе на крышу.

Я смотрел на него, на эту тяжесть, которую он, судя по всему, нёс в одиночку все эти дни, — вину человека, спасённого чужой жертвой, вину, которая не становится легче оттого, что жертва была добровольной.

— Ты не мог её остановить, — сказал я, хотя и сам не знал точно, кого пытаюсь убедить — его или себя.

— Мог бы, если бы знал заранее, — отрезал он резче, чем, наверное, хотел. — Но дело не в этом. Дело в том, что я не знаю, вернётся ли она вообще после всего, что с ней сделали. Что, если это навсегда, Каэль?

Он произнёс последний вопрос почти шёпотом, будто боялся, что сами эти слова, будучи произнесёнными вслух, сделают их правдой, абсолютной и неизменной.

Я не ответил сразу. Смотрел на Аэлин, на её пальцы, машинально теребящие край рукава, на то, как свет медленно уходил с пола, а вместе с ним заканчивался очередной день, за который ничего не изменилось.

— Нет, — сказал я наконец, и в этом слове было больше упрямства, чем уверенности. — Я не приму этого как окончательный ответ. Ты сам говорил — никто из вас никогда не видел полной интеграции своими глазами, не знал наверняка, что происходит дальше. Значит, никто и не знает наверняка, что дороги назад не существует. Должны быть исследования, записи, хоть что-то — Департамент не мог создавать протокол настолько разрушительный, не изучив его последствия хоть немного. Мне нужно найти эти данные. Мне нужно попасть туда, где их держат.

Лиам смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, недоверие и что-то похожее на слабую, невольную надежду — ту самую, которую он, кажется, давно запретил себе испытывать.

— Ты понимаешь, что это значит вернуться внутрь Департамента, — сказал он. — Туда, где тебя теперь ищут в первую очередь.

— Понимаю, — ответил я, не отрывая взгляда от Аэлин. — Мне всё равно придётся это сделать.