Голодные игры: Экскоммуникадо (джен)

Ховеркрафт внутри отличался от ее ожиданий — он не был сияющей капитолийской машиной с мягкими креслами и стюардами в форме, которые предлагали бы напитки и закуски, а был чем-то совсем другим, более грубым, более честным. Серый металл стен без какой-либо отделки, жёсткие скамьи вдоль бортов, запах машинного масла и медикаментов, тусклый свет аварийных ламп, который придавал всему вокруг мертвенно-зелёный оттенок. Это был военный транспорт, рабочая лошадка, которая не притворялась чем-то большим, чем была, и Китнисс почему-то нашла в этом утешение — после всех лет капитолийской показухи было приятно оказаться в месте, которое не лгало о своей природе.

Она сидела на одной из скамей, прислонившись спиной к холодной стене, и её тело было каталогом боли, который она не могла до конца прочитать. Грудь болела — там, где сердце остановилось и снова запустилось, там, где молния прошла сквозь неё, используя её как проводник для своей разрушительной силы. Руки болели, ноги болели, голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, которая начиналась где-то за глазами и расходилась волнами к вискам и затылку. Она была жива — это само по себе казалось чудом, учитывая всё, что произошло за последние часы — но «жива» и «в порядке» были очень разными понятиями.

Рядом с ней сидел Финник, который выглядел не лучше — бледный, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые мелко дрожали, когда он пытался открыть бутылку с водой. Джоанна была где-то дальше, ближе к кабине пилота, и Китнисс слышала её голос — резкий, раздражённый, требующий ответов на вопросы, которые пилоты либо не знали, либо не хотели давать. Битти сидел неподвижно, как статуя, его глаза были закрыты, и, если бы не слабое движение груди при дыхании, можно было бы подумать, что он мёртв.

А Пит...

Пита не было.

Китнисс помнила это — помнила вспышку молнии, помнила, как её сердце остановилось, помнила темноту, которая поглотила всё, как она спорила с Питом при погружении в ховеркрафт, краткую потерю сознания, а затем — руки, которые тянули её куда-то, голоса, которые кричали что-то о «забираем её» и «уходим, уходим, уходим». Она помнила, как пыталась еще раз спросить о Пите, но её голос не работал, её тело не слушалось, и всё, что она могла — это смотреть, как земля удаляется внизу, как арена превращается в маленькую точку на фоне джунглей, как всё, что было её миром последние дни, исчезает в темноте ночи.

Они оставили его там.

Они забрали её и оставили его там, выбираться на подбитом ховеркрафте, и Китнисс не знала, жив ли он, ранен ли, схвачен ли миротворцами, которые наверняка уже вызвали подкрепление. Она не знала ничего, и это незнание было хуже любой физической боли, потому что боль можно было терпеть, можно было игнорировать, можно было загнать куда-то в дальний угол сознания, но незнание — оно пожирало её изнутри, как голодный зверь, который не насытится никогда.

Ховеркрафт тряхнуло — турбулентность или маневр уклонения, она не знала — и её тело качнулось в сторону, и она почувствовала, как темнота на краях зрения начинает сгущаться, подползая ближе, обещая забвение. Она пыталась бороться с ней, пыталась держаться за сознание, потому что ей нужно было знать, нужно было спросить, нужно было найти способ вернуться за Питом, но её тело больше не слушалось — оно было измотано до предела, истощено клинической смертью и возвращением к жизни, и оно требовало отдыха, которого она не хотела ему давать.

Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила её полностью, было лицо Финника — обеспокоенное, напуганное, что-то кричащее, но слова не доходили до неё, растворяясь в гуле двигателей и шуме крови в её ушах.

Потом наступила пустота.

* * *

Она пришла в себя в месте, которое пахло антисептиком, чистым бельём и чем-то ещё — чем-то металлическим, подземным, словно сам воздух был переработан и очищен столько раз, что потерял всякую связь с миром наверху.

Потолок над ней был низким, серым, с рядами люминесцентных ламп, которые давали ровный, безжизненный свет. Стены были такими же серыми, без окон, без украшений, без каких-либо признаков того, где она находится. Она лежала на кровати — узкой, жёсткой, но чистой — и к её руке была присоединена капельница, из которой медленно, капля за каплей, вливалась какая-то прозрачная жидкость.

Китнисс попыталась сесть, и её тело немедленно запротестовало — мышцы кричали от боли, голова закружилась, и она упала обратно на подушку, задыхаясь.

— Не двигайтесь так резко, — голос был женским, спокойным, профессиональным. — Вы перенесли серьёзную травму, вашему телу нужно время на восстановление.

Китнисс повернула голову — медленно, осторожно — и увидела женщину в белом халате, которая стояла у её кровати и смотрела на какой-то планшет в своих руках. Средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, которое не выражало ничего, кроме профессиональной заботы — ни тепла, ни холода, просто нейтральное внимание врача к пациенту.

— Где я? — голос Китнисс был хриплым, слабым, и она едва узнала его как свой собственный.

— Медицинский блок Тринадцатого дистрикта, уровень три, — ответила женщина, не отрываясь от планшета. — Вас доставили сюда двенадцать часов назад в состоянии, которое мы квалифицировали как критическое. Остановка сердца, вызванная электрическим разрядом, множественные ушибы и ссадины, обезвоживание, истощение. Вам повезло, что вы живы.

Тринадцатый дистрикт. Так он существовал — не был легендой, не был выдумкой повстанцев для поддержания боевого духа, а был реальным местом, где она сейчас лежала на больничной койке и смотрела на серый потолок.

— Пит, — сказала она, и это было не вопросом, а требованием. — Где Пит? Он был на арене, мы должны были...

— Я не располагаю информацией о других эвакуированных, — женщина наконец подняла глаза от планшета. — Моя задача — ваше физическое восстановление. Вопросы о других людях вам следует задать вашим... кураторам, когда они придут.

— Кураторам?

— Люди, которые организовали вашу эвакуацию. Они хотят поговорить с вами, как только вы будете достаточно стабильны. Что, судя по вашим показателям, — она снова посмотрела на планшет, — произойдёт не раньше, чем через несколько дней. Вам предстоит реабилитация, мисс Эвердин. Ваше тело пережило то, что убило бы большинство людей, и ему нужно время, чтобы восстановиться. Я рекомендую вам отдыхать, принимать назначенные препараты и не пытаться вставать без посторонней помощи, по крайней мере ближайшие сорок восемь часов.

Она развернулась и пошла к двери, и Китнисс хотела крикнуть ей вслед, хотела потребовать ответов, хотела встать с этой кровати и найти того, кто мог сказать ей, что случилось с Питом, но её тело отказывалось подчиняться, и всё, что она могла — это лежать и смотреть, как дверь закрывается за врачом, оставляя её одну в серой комнате с серыми стенами и серым потолком.

Тринадцатый дистрикт. Повстанцы. Эвакуация.

А Пит — где-то там, на арене или в Капитолии, живой или мёртвый, и она не знала, и это было хуже всего.

* * *

На третий день к ней пришли Хэймитч и Цинна.

Китнисс сидела на кровати — ей наконец разрешили сидеть, хотя вставать всё ещё было запрещено — когда дверь открылась, и в палату вошли двое мужчин, которых она меньше всего ожидала увидеть здесь вместе.

Хэймитч выглядел почти так же, как всегда — обаятельно неопрятный, с мятой одеждой и лицом человека, который не высыпался уже несколько лет, но в его глазах было что-то новое, что-то, чего Китнисс не видела раньше. Может быть, это была трезвость — она не чувствовала привычного запаха алкоголя, который обычно сопровождал его как верный спутник. Или, может быть, это было что-то другое — вина, или облегчение, или странная смесь того и другого.

Цинна же выглядел... изменившимся. Он был бледнее, чем она помнила, худее, с тёмными кругами под глазами и повязкой на левой руке, которая белела из-под рукава его простой серой рубашки. Но его улыбка — та тёплая, искренняя улыбка, которая всегда заставляла Китнисс чувствовать себя в безопасности — эта улыбка осталась прежней.

— Девочка в огне, — сказал он, подходя к её кровати. — Ты действительно умеешь устраивать представления.

— Цинна, — она хотела сказать что-то умное, что-то достойное его иронии, но вместо этого её голос сорвался, и она почувствовала, как слёзы — те самые слёзы, которые она сдерживала три дня — наконец прорвались наружу. — Я думала... они тебя арестовали, я думала, что тебя...

— Почти, — он сел на край её кровати и взял её руку в свою. — Они пришли за мной, но у нас были люди в системе, которые смогли меня вытащить.

— Мы все были частью этого, — добавил Хэймитч, который остался стоять у двери, словно не решаясь подойти ближе. — Весь этот год, с момента, когда объявили Квартальную бойню — мы планировали. Финник, Джоанна, Битти, Цинна, я... и другие, которых ты не знаешь. План был в том, чтобы вытащить тебя с арены, разрушить купол, показать всему Панему, что Капитолий не всесилен.

— И Пит? — Китнисс спросила это раньше, чем успела подумать, и увидела, как лицо Хэймитча изменилось — напряглось, закрылось, словно он готовился к удару.

— Пит... — он помедлил, подбирая слова. — Пит должен был быть на том ховеркрафте вместе с тобой. Он был частью плана, мы собирались забрать вас обоих. Но что-то пошло не так.

— Что? Что пошло не так?

— Мы не знаем, — Цинна сжал её руку, и его голос был мягким, осторожным, как у человека, который сообщает плохие новости ребёнку. — Когда молния ударила в дерево, когда купол разрушился — всё превратилось в хаос. Ховеркрафт забрал вас, но его грузоподъемность ограничена, а Пит... его ховеркрафт сбили, Китнисс.

— Вы его бросили, — Китнисс сказала это ровным голосом, но её рука сжалась на руке Цинны так сильно, что он поморщился. — Вы бросили его там.

— Мы сделали то, что должны были сделать, — голос Хэймитча был жёстким, оборонительным. — Если бы мы поступили иначе, ты, Финник, Джоанна, Битти — все были бы сейчас в камерах Капитолия, а не здесь. Иногда приходится делать выбор, который не нравится никому, тем более, он сам вызвался.

— Это не выбор, — она хотела кричать, но её голос был слишком слабым для крика. — Это предательство.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и неудобная, и Китнисс видела, как Хэймитч отводит взгляд, как его плечи опускаются, как что-то в нём — какая-то защита, какой-то щит, за которым он прятался — на мгновение даёт трещину.

— Есть кое-что ещё, — сказал Цинна после долгой паузы. — Кое-что, что тебе нужно знать о Пите.

* * *

Они рассказали ей всё — или, по крайней мере, всё, что знали сами.

Они рассказали о том, как он вырезал свой трекер ножом, и как система безопасности Капитолия потеряла его след. Они рассказали о записях с камер наблюдения в Капитолии — о человеке, который двигался сквозь толпы миротворцев как призрак, убивая с такой эффективностью, которой не учили ни в одной военной академии.

— Мы не понимаем, откуда это взялось, — сказал Хэймитч, и в его голосе было искреннее недоумение. — Я знал этого мальчишку с его первой Жатвы. Он был пекарем, Китнисс. Обычным парнем, который рисовал картины и влюбился в девочку, которая даже не знала его имени. Ничего в нём не говорило о том, что он способен на... на это.

— Мы проверили все записи, которые смогли найти, — добавил Цинна. — Его детство, его жизнь до первых Игр — всё абсолютно обычное. Никаких тренировок, никаких признаков каких-либо особых способностей. Он был просто мальчиком из Двенадцатого дистрикта, который умел печь хлеб и украшать торты.

— И что изменилось? — спросила Китнисс.

Хэймитч и Цинна переглянулись, и в этом взгляде было что-то похожее на растерянность — выражение, которое Китнисс редко видела на лице своего ментора.

— Мы не знаем, — признался Хэймитч. — Может, что-то случилось на первой арене, чего мы не заметили. Может, это какая-то реакция на стресс, которую никто не мог предвидеть. Может... — он замолчал, словно не решаясь продолжить.

— Может что?

— Может, он всегда был таким, просто это никогда не проявлялось, потому что не было нужды, — закончил Цинна. — Как огонь, который тлеет под углями и вспыхивает только когда получает достаточно воздуха.

Китнисс слушала, и её разум отказывался принимать то, что она слышала. Пит, её Пит — тот, кто помогал ей, когда она умирала от голода, тот, кто признался в любви к ней на всю страну, тот, кто держал её за руку ночами на арене, когда кошмары становились слишком сильными — этот Пит не мог быть тем человеком, о котором они говорили.

Но записи не лгали. Цинна показал ей — на планшете, который принёс с собой — и она смотрела, как знакомое лицо с незнакомым выражением двигается сквозь улицы Капитолия, и каждое движение было смертью, и каждый шаг был шагом к чему-то, чего она не понимала.

— Что бы это ни было, — сказал Хэймитч после долгой паузы, — мы можем только быть благодарны, что это случилось. Если бы не его... способности, он был бы мёртв или в камере Капитолия прямо сейчас. А так — он жив, он на свободе, и он создаёт Сноу больше проблем, чем вся наша организация за годы работы.

— Это не значит, что мы понимаем, что происходит, — добавил Цинна. — Но иногда нужно просто принять подарок судьбы и не задавать слишком много вопросов.

— Это не подарок, — сказала Китнисс тихо. — Это... я не знаю, что это. Но он не был таким. Он ведь очень добрый внутри.

— Может, он всё ещё добрый, — Цинна сжал её руку. — Просто теперь он добрый и смертельно опасный. Это не обязательно взаимоисключающие вещи.

— Есть ещё кое-что, — сказал Хэймитч после паузы. — Твоя семья. И семья Пита.

Китнисс почувствовала, как её сердце сжалось.

— Что с ними?

— Они в безопасности. Мы эвакуировали их сразу после начала операции — твою мать, твою сестру, семью Мелларков. Они здесь, в Тринадцатом, на гражданском уровне.

Облегчение накатило на неё волной, и она откинулась на подушку, закрывая глаза. Прим была в безопасности. Мама была в безопасности. Это было хоть что-то — хоть какая-то точка опоры в мире, который рушился вокруг неё.

— Двенадцатый... — она открыла глаза. — Что с Двенадцатым?

Снова этот взгляд между Хэймитчем и Цинной, и Китнисс поняла, что новости будут плохими, ещё до того, как услышала слова.

— Капитолий разбомбил его, — сказал Хэймитч, и его голос был тихим, почти виноватым. — Через несколько часов после разрушения арены. Они хотели послать сообщение — показать, что происходит с теми, кто поддерживает повстанцев. Большая часть населения успела укрыться в шахтах, но город... города больше нет. Только руины и миротворцы, которые оккупировали то, что осталось.

Двенадцатый дистрикт. Её дом. Пекарня Мелларков, где пахло свежим хлебом. Дом, где она выросла, где научилась охотиться, где встретила Гейла, где впервые увидела Пита. Всё это — превращено в пепел, потому что она выстрелила стрелой в небо и разрушила купол арены.

Она не заплакала. Слёзы, которые пролились раньше, забрали всё, что у неё было, и теперь осталась только пустота — холодная, глубокая пустота, которая заполняла грудь там, где раньше было что-то живое.

— Я хочу видеть Прим, — сказала она. — Сейчас.

* * *

Реабилитация началась на следующий день после того, как врачи наконец разрешили ей вставать.

Тринадцатый дистрикт оказался именно тем, чем он казался с самого начала — подземным городом, вырытым в скале под горой, где всё было серым, функциональным и подчинённым расписанию. Каждый житель получал расписание на день, напечатанное на руке специальными чернилами, которые смывались к вечеру, и это расписание нужно было выполнять с точностью до минуты. Завтрак в семь, физическая подготовка в восемь, обед в двенадцать, медицинские процедуры в два, ужин в шесть — и так далее, день за днём, неделя за неделей.

Для Китнисс расписание было особым — оно включало ежедневные визиты в медицинский блок, где врачи проверяли её сердце и лёгкие, сеансы физиотерапии, где её заставляли выполнять упражнения, которые казались издевательством над её измученным телом, и «психологические консультации», которые она ненавидела больше всего, потому что психолог — тихая женщина с бесцветными глазами — постоянно пыталась заставить её говорить о чувствах, а Китнисс не хотела говорить о чувствах, она хотела действовать.

Но её тело не было готово к действию. Каждое утро она просыпалась с болью в груди, каждый шаг давался с трудом, и даже подняться по лестнице на один пролёт было испытанием, после которого она стояла, задыхаясь, и проклинала свою слабость.

На третий день реабилитации она встретила Джоанну.

Китнисс шла — точнее, ковыляла — по коридору в сторону тренировочного зала, когда дверь одной из палат открылась, и оттуда вышла женщина, которую она узнала не сразу. Джоанна Мэйсон, победительница из Седьмого дистрикта, выглядела... другой. Её волосы, которые на арене были короткими и неровными, теперь были сбриты почти под ноль с одной стороны головы, обнажая длинный шрам и следы хирургических швов. Её лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, и она двигалась с той же осторожностью, с той же болью, которую Китнисс видела в зеркале каждое утро — только Джоанна ещё и прихрамывала на левую ногу.

— Ну и видок у тебя, Эвердин, — сказала Джоанна вместо приветствия, и её голос был хриплым, слабым, но в нём всё ещё была та язвительность, которая делала её Джоанной. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд. Дважды.

— Ты тоже не на конкурс красоты собралась, я смотрю, — ответила Китнисс, и она не знала, откуда взялись эти слова, потому что она никогда не была особенно остроумной, но что-то в Джоанне — в её прямоте, в её отказе притворяться, что всё в порядке — это что-то вызывало ответную реакцию.

Джоанна усмехнулась — криво, болезненно, но это была улыбка.

— Тренировочный зал? — она кивнула в направлении, куда шла Китнисс.

— Физиотерапия. Врачи говорят, что мне нужно восстанавливать выносливость.

— И мне, — Джоанна сделала шаг вперёд, и Китнисс увидела, как она поморщилась от боли, перенося вес на правую ногу. — Миротворцы подстрелили меня при эвакуации. Две пули — одна в бедро, другая чиркнула по голове. Врачи говорят, что, если бы на сантиметр левее — не было бы никакой Джоанны Мэйсон, только труп в красивом платье.

Китнисс вспомнила тот хаос после разрушения купола — крики, выстрелы, ховеркрафты в небе — и поняла, что ей повезло отключиться раньше, чем она увидела, как подстрелили Джоанну.

— Больно было?

— Как думаешь, умница? — Джоанна закатила глаза. — Конечно больно. До сих пор больно. Но я жива, а те миротворцы — нет, так что я считаю это победой.

Они дошли до тренировочного зала вместе — молча, потому что разговор требовал энергии, которой у них не было — и вместе начали выполнять упражнения, которые назначили врачи.

Это стало началом чего-то, что Китнисс не ожидала — не дружбы, потому что дружба предполагает тепло и доверие, а между ними было слишком много острых углов для этого, но чего-то похожего. Товарищества, может быть. Или просто понимания между двумя людьми, которые прошли через ад и пытались найти дорогу обратно.

* * *

Дни превращались в недели, и Китнисс медленно, мучительно медленно начинала возвращаться к жизни.

Её утро начиналось в пять — она просыпалась от кошмаров, которые не помнила, но которые оставляли после себя учащённое сердцебиение и мокрую от пота подушку — и лежала в темноте, глядя в потолок, пока расписание на руке не напоминало ей, что пора вставать. Завтрак был серым и безвкусным, как всё в Тринадцатом, но она заставляла себя есть, потому что врачи сказали, что её телу нужны калории для восстановления.

В восемь она встречалась с Джоанной у входа в тренировочный зал, и они вместе — две сломанные женщины, которые отказывались признавать, насколько они сломаны — начинали свою ежедневную пытку.

— Ты бежишь как беременная корова, — сказала Джоанна однажды утром, наблюдая, как Китнисс пытается преодолеть беговую дорожку. — Я видела людей после ампутации, которые двигались грациознее.

— Зато я не хриплю как умирающая рыба после каждых десяти шагов, — ответила Китнисс, и это было ложью, потому что она хрипела как умирающая рыба после каждых пяти шагов, но Джоанна не нуждалась в знании этого.

— Умирающие рыбы не хрипят, они задыхаются молча. Ты бы знала это, если бы была из приличного дистрикта вроде моего.

— Седьмой? Где вы рубите деревья и думаете, что это делает вас особенными?

— По крайней мере, мы не копаемся в грязи и не умираем от голода, как некоторые.

На следующий день, когда Китнисс особенно медленно двигалась на тренажёре, Джоанна остановилась рядом и окинула её оценивающим взглядом.

— Знаешь, Эвердин, если ты будешь восстанавливаться такими темпами, твой драгоценный Пит вернётся раньше, чем ты сможешь пробежать километр без остановки.

— И что?

— И то, что я буду в гораздо лучшей форме, чем ты, — Джоанна ухмыльнулась своей фирменной ухмылкой. — Может, я его себе заберу. Он же теперь не просто симпатичный пекарь, а настоящая машина смерти. Это... привлекательно.

Китнисс почувствовала, как что-то горячее вспыхнуло в её груди — не совсем злость, но что-то близкое к ней.

— Он не вещь, чтобы его забирать.

— О, я знаю, — Джоанна картинно вздохнула. — Он преданный, верный, готов умереть за свою любовь... и при этом может убить двадцать человек голыми руками. Идеальное сочетание, если подумать. Романтика и смертоносность в одном флаконе.

— Ты издеваешься.

— Немного, — Джоанна подмигнула ей. — Но серьёзно, Эвердин, шевели ногами. Я не собираюсь ждать тебя вечно, и твой Пит тоже не будет.

Они обменивались колкостями как подарками, и в этом обмене было что-то целительное — возможность быть злой, быть раздражённой, быть чем-то кроме жертвы, которая нуждается в жалости. Джоанна не жалела её, и Китнисс не жалела Джоанну, и это было именно тем, что им обеим было нужно.

Через неделю, когда Китнисс наконец смогла пробежать пятнадцать минут без остановки, Джоанна снова завела свою любимую тему.

— Знаешь, я пересмотрела записи с арены, — сказала она, вытирая пот со лба. — Тот момент, когда он убил карьеров. Должна признать, это было... впечатляюще.

— Джоанна...

— Нет, серьёзно. Двадцать три секунды, трое профессиональных убийц. И он даже не запыхался. Это требует... таланта, — она произнесла последнее слово с интонацией, которая заставила Китнисс покраснеть. — Плюс эти руки. Ты видела его руки? Руки пекаря, который месит тесто каждый день. Сильные, уверенные...

— Ты можешь остановиться?

— Могу. Но не хочу, — Джоанна рассмеялась. — Твоё лицо, Эвердин. Бесценно. Ты же понимаешь, что я делаю это специально?

— Понимаю. Это не значит, что мне это нравится.

— Вот поэтому я и продолжаю.

Постепенно — так постепенно, что она не замечала изменений, пока они не становились очевидными — её тело начало отвечать на тренировки. Пятнадцать минут на беговой дорожке превратились в двадцать, потом в двадцать пять, потом в тридцать. Её дыхание стало ровнее, её сердце перестало колотиться как бешеное после каждого усилия, её мышцы — те мышцы, которые атрофировались за недели неподвижности — начали возвращать силу.

— Ты уже почти похожа на человека, — сказала Джоанна через три недели, когда они закончили очередную тренировку и сидели на полу, пытаясь отдышаться. — Не на здорового человека, конечно, но хотя бы на человека, а не на ожившего труп.

— Спасибо за комплимент, — Китнисс откинулась на спину, глядя в потолок. — Ты тоже выглядишь менее мёртвой, чем раньше. Почти как живая, если не присматриваться.

— Достаточно живая, чтобы составить конкуренцию за твоего пекаря-убийцу?

— Джоанна.

— Ладно, ладно, — она подняла руки в притворной капитуляции. — Я остановлюсь. На сегодня.

Они лежали в тишине, и Китнисс думала о Пите — она думала о нём постоянно, каждую минуту каждого дня, и это было как заноза в сердце, которая болела при каждом ударе. Новости о нём приходили урывками, противоречивые и пугающие: он был замечен в Капитолии, он убил ещё кого-то, он исчез, он снова появился. Повстанцы пытались связаться с ним, но он не отвечал на их сигналы, и никто не знал, на чьей он стороне — или есть ли у него вообще сторона.

— Ты думаешь о нём, — сказала Джоанна, и это не было вопросом.

— Всегда.

— Он изменился. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И всё равно будешь его ждать?

Китнисс закрыла глаза.

— Он ждал бы меня. Он всегда ждал меня, даже когда я этого не заслуживала.

Джоанна промолчала несколько секунд, и когда она заговорила снова, в её голосе не было обычной насмешки — только что-то тихое, почти мягкое.

— Знаешь, я шучу про то, что заберу его. Но на самом деле... на самом деле я немного завидую тебе, Эвердин. Иметь кого-то, кто любит тебя настолько, что готов сжечь весь мир, чтобы вернуться к тебе — это... это немало.

Китнисс открыла глаза и посмотрела на Джоанну — на её бритую голову и шрам от пули, на её жёсткое лицо и глаза, в которых на мгновение мелькнуло что-то похожее на одиночество.

— У тебя тоже кто-то будет, — сказала она, сама не зная, почему говорит это.

— Может быть, — Джоанна пожала плечами, и насмешливая маска вернулась на место. — А пока — у меня есть возможность дразнить тебя, и это тоже неплохо. Давай, поднимайся. У нас ещё силовые упражнения, и я не собираюсь делать их одна только потому, что ты решила предаться романтическим страданиям.

Китнисс открыла глаза и посмотрела на протянутую руку — руку с обожжёнными пальцами и шрамами от электродов, руку человека, который прошёл через ад и вышел с другой стороны.

Она взяла эту руку и позволила поднять себя на ноги.

— Романтические страдания — это не про меня, — сказала она. — Я предпочитаю практические страдания. Они более продуктивны.

— Вот это настрой, — Джоанна усмехнулась своей кривой усмешкой. — Может, из тебя ещё получится что-то путное, Эвердин.

Они пошли к тренажёрам вместе — две женщины, которые учились заново ходить, заново бегать, заново жить в мире, который пытался их уничтожить.

И где-то там, далеко, в городе из стекла и стали, Пит делал то же самое — только его путь вёл не к восстановлению, а к разрушению, и Китнисс не знала, встретятся ли они снова, и если встретятся — узнают ли друг друга.

Но она продолжала тренироваться, продолжала становиться сильнее, продолжала готовиться к тому моменту, когда сможет выйти из этого серого подземелья и найти его.

Потому что она была Сойкой-пересмешницей, и сойки не сидят в клетках вечно.

Рано или поздно они вылетают.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )