ONE PIECE: Почти принц Фари (джен)

Рука, нащупав очередную опору, вцепилась в неё, пальцы впились в холодный, шероховатый камень. Но что-то пошло не так — под весом тела опора дрогнула, рассыпалась, словно песчаный замок под волной. Принц Фари потерял точку опоры, его тело беспомощно качнулось в пустоте, и коварный ветер не заставил себя ждать. Могучий, резкий толчок в бок, будто невидимый гигант швырнул его прочь от скалы — и вот Фари уже летит вниз, оторвавшись от середины каменного исполина, с каждой секундой набирая неумолимую, всепоглощающую скорость. Воздух ревел в ушах, вырываясь из лёгких коротким, обречённым выдохом. Перед глазами у принца, будто в последнем даре или насмешке сознания, пронеслись воспоминания…

* * *

После встречи с Зоро Фари твердо решил обзавестись оружием и направился к острову Осени, чтобы два учёных модернизировали его зонт — тот самый, что когда-то подарил Хьюго.

Ещё издалека, за милю от берега, он заметил перемены. Те свинцовые, рваные тучи, что вечно скрывали солнце, словно занавес горя, рассеялись, уступив место легким, перистым облакам. Оранжево-багряная палитра осеннего острова теперь разбавлялась пятнами молодой, дерзкой зелени — трава пробивалась сквозь опавшую листву, а на ветвях кое-где виднелись свежие, липкие почки. Сам воздух пах иначе — не промозглой сыростью и тленом, а влажной землёй, древесной корой и далёким, но настоящим солнцем.

«Остров исцеляется», — с непривычной, тихой теплотой прошептал Фари, и его весла зашуршали в воде ритмичнее, почти лихорадочно.

Через полчаса он ступил на причал. Порт кипел жизнью, гудел, как растревоженный улей: сновали механобезьяны, их полированные корпуса сверкали на солнце, ловко управляясь с тюками и ящиками. На страже, подобно каменным истуканам, стояли их более крупные, грозные сородичи с дубинами, утыканными стальными шипами. Но главное чудо было в людях. Никто не кутался в потрёпанные дождевики. Мужчины щеголяли в простых шортах и светлых рубашках с закатанными рукавами, их лица были расслаблены, а не напряжены. Девушки, словно яркие тропические птицы, носили лёгкие, развевающиеся на ветру платья или практичные купальники, их смех звенел в воздухе, а кожа, прежде бледная, теперь отливала лёгким загаром.

«Вот ради этого стоило всё затевать», — пробормотал принц, и его взгляд невольно, по старой привычке, задержался на грациозной фигуре рыжеволосой девушки, поправлявшей корзину с яблоками. «Я… э-э… просто оцениваю позитивные изменения в… в эстетике городской среды!» — мгновенно, почти панически оправдался он перед внутренним голосом, сглатывая комок в горле и делая глубокомысленный вид, изучая свежевыкрашенный фонарный столб.

Он двинулся вглубь города, и его обступил гул перемен. Повсюду, от центральной площади до узких переулков, кипела стройка: с домов-грибов аккуратно снимали их тяжёлые, мрачные «шляпки», открывая окна солнечному свету. Рядом, под стук молотков и скрип пил, росли скелеты новых, светлых зданий с широкими окнами. Стены, прежде уныло-серые, теперь сияли жёлтыми, апельсиновыми, охристыми красками — они словно соревновались в яркости, пытаясь наверстать упущенные годы тьмы. По бокам дороги, на смену заброшенным лавчонкам, выстроились ряды лотков. Воздух гудел от ароматов: сладкая вата, жареные каштаны, пряные лепёшки и свежие морепродукты. Фари замечал забавные игрушки, сверкающие безделушки, яркие ткани — жизнь, простую и яростную, которую он помог вернуть.

«Старик, дай вот это, это и вон то! А, и это тоже!» — весело, с мальчишеским азартом командовал Фари у прилавка, заваленного хитроумными игрушечными механизмами. Его пальцы то и дело тянулись к новому диковинному предмету: вот заводные обезьянки, забавно семенящие и отчаянно хлопающие в медные тарелочки; вот водяные пистолеты сложной конструкции, чей выстрел бил далеко и метко, но благодаря скрытому предохранительному механизму не мог причинить настоящего вреда, оставаясь всего лишь игрушкой. Он скупал эти безделушки охапками, наслаждаясь не столько ими, сколько самой возможностью — возможностью тратить деньги на глупости, на смех, на мир.

Пройдя через весь шумный, пахнущий жизнью город, Фари увидел на холме, утопающий в зелени, знакомый особняк Элизабет. Тот самый, к крыльцу которого он когда-то, пыхтя и ругаясь, тащил ящики с её оборудованием. Позвонив в витой бронзовый звонок, он стал ждать, прислушиваясь к тишине внутри. Ответа не было. Ещё раз нажал, постучал костяшками пальцев в резную дверь — лишь эхо отозвалось в пустых залах.

«Неужели нет дома?» — почесал принц затылок, чувствуя лёгкий укол разочарования. Он зашёл за дом, заглянул в высокое, арочное окно в столовую — внутри было пусто, лишь солнечные зайчики играли на отполированном столе. «Ладно, наверное, Хьюго знает, где она», — пробормотал он себе под нос и развернулся, направляясь в сторону горы.

Как и ожидалось, Хьюго всё так же жил там, в своём царстве шестерёнок и запаха машинного масла. Стоило Фари приблизиться к неприметной металлической двери, как та с тихим, утробным «пшшш» отъехала в сторону, впуская его внутрь.

Лаборатория-завод преобразилась. Прежде здесь стоял густой лес конвейерных лент и станков; теперь пространство казалось светлее и просторнее. Большинство старых линий демонтировали, оставив лишь две новые, сияющие хромом и чистотой. Они неторопливо, с мерным гудением, собирали какие-то изящные устройства, сверкавшие стеклом и полированным деревом.

Вскоре Фари заметил и самого учёного. Хьюго, склонившийся над кульманом, казался совершенно неизменным.

— Привет! — широко улыбнулся Фари, помахав рукой.

Учёный вздрогнул, оторвался от чертежа, и его лицо, обычно сосредоточенное, расплылось в искренней, тёплой улыбке.

— Фари! Чёрт возьми, рад тебя видеть! — Он отложил карандаш и, преодолев расстояние, обнял принца крепко, по-мужски, хлопнув по спине. — Идём, я как раз заварил новый кофе.

Принц поморщился, следуя за ним вглубь лаборатории, к знакомому рабочему столу, заваленному деталями и испещрённому кругами от чашек.

— Хьюго, а нет чего-нибудь… кроме этого твоего адского варева? — с наигранной надеждой спросил он, содрогаясь при одном воспоминании о той кислотной горечи. В прошлый раз он выживал только благодаря стратегическим запасам сахара, закидываемым в рот ложками перед каждым глотком. — И где все? Как По поживает?

— Элизабет с По на рынке, закупают провизию, скоро уже должны воротиться, — ответил Хьюго, разливая в две массивные керамические кружки густую, чёрную как смоль жидкость. Пахло горьковато, дымно и невероятно крепко. — И нет, Фари. Ни чая, ни какао, ни сока. Только кофе.

Фари вздохнул, смирившись с судьбой.

— Эх, ладно. Значит, мне кофе… и десять ложек сахара! С горкой!

Это заявление заставило Хьюго, подносившего кружку ко рту, споткнуться на абсолютно ровном полу. Он обернулся, поправил очки и увидел всё того же Фари, который с детским любопытством крутил в руках один из сувениров — маленькую металлическую птичку. Если её подбросить вверх, она звенела, как колокольчик, а падая, начинала излучать мягкое зеленоватое свечение. Покачав головой, но с лёгкой улыбкой в уголках губ, старый учёный продолжил путь к своему креслу.

* * *

Встреча Фари и Элизабет произошла не совсем так, как ожидал или надеялся принц. Сейчас он потирал растущую шишку на затылке, куда пришёлся точный, болезненный удар ребром ладони.

— Эли-за-бет! Да за что?! — Лицо его было шедевром драматического искусства, выражая такую глубину несправедливой скорби, что могло растрогать камень. В уголках глаз даже выступили первые, блестящие предательские капли.

— Кончай валять дурака! — её голос звенел, как лопнувшая струна. — Ты прекрасно знаешь, за что!

Фари за секунду стёр с лица маску страдальца, вернув привычную, беззаботную, слегка виноватую улыбку.

— Ну, Элизабет… Я же думал..! А это… — он сделал широкий, ни о чём не говорящий жест, — …это… точно! креативный подарок для вдохновения!

— Я тебе сейчас подарок вдохновения устрою, ты, бесцеремонный, извращённый воришка! — Элизабет, казалось, выросла на полголовы. Её обычно аккуратные волосы словно наэлектризовались, а вокруг неё в воздухе запахло озоном и начал визуально колебаться воздух — та самая знакомая, леденящая «аура зла».

«Так, так, надо срочно что-то придумать, пока она не начала разбирать меня на составные части для своих экспериментов», — лихорадочно соображал принц. Вдруг его взгляд упал на забытый у двери мешок с сувенирами.

— Стой! Погоди! Я же тебе подарок привёз! — выпалил он, бросаясь к мешку и с головой ныряя в него. Оттуда посыпались безделушки, оберточная бумага, и наконец его рука нащупала нужное. — Ага! Вот!

Он извлёк и протянул ей не просто коробку, а маленький ларец из тёмного дерева, украшенный сложной, тонкой резьбой в виде переплетающихся шестерёнок и листьев. Элизабет, всё ещё фыркая, но уже с проблеском любопытства в глазах, приняла его. Аура вокруг неё дрогнула и стала рассеиваться, как туман. Она повертела ларец в руках, щёлкнула потайной защёлкой и приоткрыла крышку.

И тогда по всей лаборатории, от фундамента до стеклянной крыши, прокатился такой оглушительный, первобытный вопль ярости, что, казалось, задрожали стальные балки:

— ФАРИИИ! НЕ-ГОД-НИИК! Я ТЕБЯ ПРИБЬЮ!

Сама Элизабет вспыхнула таким густым свекольным румянцем, что, казалось, вот-вот пойдёт пар. Её аура не просто вернулась — она материализовалась в почти видимый ореол багрового свечения. Фари же, по своему гениальному плану, в этот момент уже должен был находиться на другом конце острова. Однако в его безупречную схему вмешалась судьба в лице игривой обезьянки По, которая, решив, что началась весёлая игра, в самый неподходящий момент запуталась в его ногах, мурлыча и цепляясь маленькими лапками за шнурки.

Задержка составила не более секунды. Роковую секунду. В его затылок со звонким, унизительным *бонком* прилетел тот самый резной ларец. Крышка отскочила, и в воздух, подобно диковинному алому цветку или пойманной на месте преступления бабочке, выпорхнул край чего-то воздушного, кружевного и откровенно интимного. Фари, потеряв равновесие, со смешным «О-о-ой!» полетел вперёд, но инстинкт и тренировки взяли своё — в последний момент он сгруппировался, сделал кувырок через плечо и, отскакивая как мячик, выкрикнул что-то вроде: «Был-рад-видеть-надо-бежать-мир-не-терпит!» — и исчез за поворотом с такой скоростью, что за ним остался лишь легкий вихрь бумажек.

* * *

Спустя час, когда страсти немного поутихли и все участники инцидента, включая слегка помятого морально Фари, восседали за столом с дымящимися кружками (Фари активно размешивал в своей ложечкой целый айсберг из сахара), разговор наконец зашёл о делах.

— Хьюго, — начал Фари, отпив глоток своего приторно-сладкого варева и поморщившись, — ты сможешь доработать зонт? — Он выдержал паузу, собираясь с мыслями. — Мне нужно, чтобы он стал не просто тростью. Мне нужны ножны для клинка.

— Клинок… — Хьюго отложил свою кружку, его брови поползли вверх. Он встал, задумчиво прошелся по комнате, заставленной шкафами с папками. Дойдя до одного, старого, с потертой этикеткой, он начал водить пальцем по корешкам, что-то бормоча себе под нос. — Так, так… «Термостаты»… «Гидравлика»… Ага! — Он вытащил объёмную, пыльную папку с чёткой надписью: «ТРОСТЬ-ЗОНТ.

Раскрыв её на столе, он обнажил перед всеми аккуратные, выполненные тушью чертежи того самого зонта, который сейчас стоял в углу. Листы были испещрены цифрами, формулами, стрелочками и пометками на полях. Хьюго, надев очки на кончик носа, погрузился в изучение, водя пальцем по линиям. Наконец, он снял очки и выдохнул.

— Нет, Фари. При таких габаритах и текущей конструкции — это физически невозможно. — Его палец ткнул в схему разреза. — Чтобы втиснуть внутрь полноценный, даже тонкий клинок, нужен полый канал. А это ослабит конструкцию критически. Всё здесь уже просчитано до миллиметра, всё слишком… — он развёл руками, ища слово, — …оптимизировано. Компактно. Нет ни миллиметра свободного пространства для механизма фиксации или извлечения.

— А если… увеличить размеры? Сделать зонт больше, с запасом? — почти уже зная ответ, задал вопрос Фари.

— Если мы утолщим рукоять и стержень для создания полости, — Хьюго покачал головой, — мы получим не оружие, а тяжеленную, неуклюжую дубину. Фехтовать таким — всё равно что размахивать молотом на гибкой рукоятке.

Хьюго и украдкой наблюдающая Элизабет увидели, как вечная, почти шутовская улыбка на лице Фари дрогнула, сползла и на мгновение погасла, обнажив под ней разочарование и досаду. Он опустил глаза на свою кружку.

— Ясно, — тихо, почти шёпотом сказал принц, задумчиво побарабанив костяшками пальцев по керамическому бортику.

— Оставь зонт у нас, — неожиданно, но уже без тени прежней ярости произнесла Элизабет. Её голос был спокоен и деловит. — Мы с Хьюго подумаем. Возможно, есть нетривиальное инженерное решение, какой-то компромисс или совершенно другой подход. — Она сделала паузу. — А ты пока можешь отдохнуть. Оставайся в особняке, комнаты свободны.

Фари поднял на неё взгляд, затем перевёл его на Хьюго, который одобрительно кивнул, потирая подбородок.

— Спасибо, — тихо, но так искренне, что это прозвучало громче любого крика, проговорил он.

* * *

Стоя на втором этаже особняка, у большого окна в старинной дубовой раме, Элизабет наблюдала, как в замкнутом внутреннем дворике тренируется Фари.

«Он повзрослел», — беззвучно прошептали её губы, и это была не просто констатация факта, а открытие, сделанное за неделю такого наблюдения.

Раньше он был воплощением непостоянства — вихрь, способный за минуту переключиться с дела на безделье, с серьёзности на дурачество. Сейчас же перед ней, в полосе вечернего золотого света, был другой человек. Дисциплинированный. Упрямый. Она видела, как он, сконцентрировавшись, делал очередной взмах не просто тяжёлой штангой, а специально сбалансированной металлической болванкой, напоминающей эфес меча. Каждый разворот, каждый замах был отточен, осмыслен. Она видела, как под загорелой кожей его спины и плеч перекатывались жгучие, упругие мышцы, как пот струился по позвоночнику, оставляя тёмные дорожки на пропитанной влагой майке. Воздух во дворике был густым от запаха нагретого камня, пота и железной решимости.

Элизабет почувствовала, как по щекам разливается знакомое, смущающее тепло, и, резко покачав головой, словно отгоняя назойливую мысль, перевела взгляд на его ноги. Они, эти ноги, что обычно несли его с такой легкомысленной грацией, сейчас отчаянно дрожали от усталости, мышцы на бёдрах напрягались, как тросы. Но он не останавливался. Стиснув зубы так, что на скулах выступили белые пятна, он снова заносил импровизированный «меч» для нового удара. И снова. И снова.

И, наблюдая за этой немой, упрямой борьбой с собственными пределами, она поймала себя на мысли.

Ей захотелось — нет, она решила помочь. Помочь по-настоящему, существенно, как когда-то он, не требуя ничего взамен, помог ей.

«И для этого мне понадобится ден-ден муши», — прозвучало у неё внутри, и это была не мечта, а первый пункт в чётком техническом задании. Она отвернулась от окна, и в её движении не было ни колебания, ни женственной мягкости. Это был твёрдый, отчеканенный шаг инженера, приступившего к проекту. Если бы Фари увидел её в этот момент — строгое, лишённое эмоций лицо, горящие холодным голубым пламенем глаза, собранную, почти военную осанку — он без труда узнал бы то состояние, которое видел лишь раз, после ярмарки. Состояние «Элизабет в работе». Тогда её мягкие черты заострились, губы сжались в тонкую, бескомпромиссную линию, а глаза из спокойных озёр превратились в сфокусированные лазерные лучи. В такие моменты мир для неё сужался до размеров задачи. Преград не существовало. Были только она и прямая, кратчайшая линия к цели, которую она была готова проложить сквозь что угодно.

* * *

Вся эта благородная затея обернулась катастрофой.

После короткого, сверхэнергичного звонка по ден-ден муши, в ходе которого она говорила так быстро и технично, что слова сливались в один поток, Элизабет, наспех, почти по-военному попрощавшись с Фари и Хьюго, собрала небольшой, но увесистый чемоданчик с инструментами и чертежами и отплыла на попутном торговом судне «Белое Окно». Из её сбивчивой, насыщенной терминами речи они уловили лишь суть: она отплывает к учителю на острова Охнэ, и пока есть попутный корабль, идущий в том секторе, она решила не терять времени. Всё путешествие, по её расчётам, должно было занять не больше шести дней: три туда, день на переговоры и закупку материалов, два обратно.

Однако на третий день Фари, разбирая свежую стопку газет, привезённых торговой шхуной, наткнулся на короткую, сухую, но от того не менее леденящую душу заметку в разделе «Морские происшествия». Обломки торгового судна «Белое Окно» были обнаружены дозорным патрулём Морского Охотничьего Бюро в нейтральных водах. В той же колонке, словно мимоходом, сообщалось: стиль нападения и знак, оставленный на обгоревшей обшивке кормы, указывают на пиратов, известных как «Метки». Прозвище они получили как раз за свою визитную карточку — после разбоя они всегда выжигали или вырезали на самом видном месте свой особый знак: стилизованное изображение заточенного шипа, пронзающего корабельный штурвал.

Весь экипаж и пассажиры, как утверждали свидетели с проходящего судна, были захвачены в плен живыми. Их дальнейшая судьба, как скупо, без эмоций отмечала газета, на данный момент неизвестна.

Газета выпала из внезапно ослабевших, онемевших пальцев Фари. Бумажный лист, ещё пахнущий едкой типографской краской и морской сыростью, беззвучно шлёпнулся на пол, развернувшись кверху зловещим заголовком.

В голове зашумело, мысли бились, словно обезумевшие птицы в стеклянной клетке, выбивая хаотичный, пульсирующий ритм из одного слова, одного имени: Элизабет. Плен. Метки. Неизвестна. В груди, под рёбрами, сжался и застыл леденящий комок страха — незнакомого, чужого, оттого в тысячу раз более ужасного. Это был не тот азартный, щекочущий нервы страх перед дракой, не холодок опасности, знакомый каждому искателю приключений. Это был всепоглощающий, тошнотворный ужас полной беспомощности. Ужас от навязчивой, мерзкой картины, которую рисовало воображение: что происходит с ней сейчас?

В висках застучало, кровь гудела в ушах. Глаза, широко раскрывшись от шока, ещё раз, против воли, пробежались по злосчастным, безликим строчкам, выискивая хоть какую-то надежду, опровержение — и не находя.

— Вот… чёрт… — выдавил он сквозь стиснутые до хруста зубы, и его собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, будто из другого тела.

Затем шок сменился чем-то иным. Что-то внутри щёлкнуло, как взведённый курок. Тело взорвалось действием до того, как сознание успело отдать приказ. Он резко, так что стул с грохотом опрокинулся назад, развернулся на каблуках, снося со стола незаконченную кружку своего приторного кофе. Тёмная жидкость разлилась по чертежам, но он этого уже не видел. Его крик, резкий, порывистый, сорвавшийся с самого нутра, прокатился по тихой лаборатории, заставив содрогнуться даже бесстрастные механизмы:

— ХЬЮГО! Немедленно карту морских путей ! Всё, что есть о «Метках»! И дай мне ден-ден муши, сейчас же, мне нужна связь!

Страх никуда не делся. Он был тут, колючий ком в горле, холодные мурашки по спине. Но теперь он не парализовал. Он гнал. Затачивал каждую мысль, каждый нерв до состояния бритвенной кромки. Он превращался в холодную, неумолимую сталь решимости. Фари впервые в жизни боялся так — не за свою шкуру, а за жизнь другого человека. За друга. И он вдруг с ясностью понял, что этот страх сильнее и страшнее любого пиратского клинка, любой пропасти под ногами. И что он, этот страх, теперь будет его топливом. До самого конца.