Единственная (гет)

Ночь выдалась тяжелой — мама не зря осталась со мной. Было кому бегать за медсестрой и тазиком. Меня «чистило» похлеще, чем после той глобальной попойки в «Дедлайне». Дона Дебора даже думала, что меня отравили, но медсестра сказала: такая реакция организма вполне естественна после наркоза, и велела давать мне пить каждые десять минут по чайной ложке. Выражения лица матушки при этом я никогда не забуду.

К утру стало значительно легче. Мне даже удалось недолго спокойно поспать. Слабость ушла, сознание прояснилось. Я, как и обещала Элензинья, вновь смогла шевелиться. Сперва подумала, что это очередное «чудо», но после осмотра врач объяснил, что обездвиженность была вызвана посттравматическим шоком, и паралич мне больше не грозит. Однако вместе с красками жизни ко мне вернулось и осознание ситуации. Гуту вернулся в город, выкрал настоящие бриллианты моей кузины; я скатилась с лестницы, чуть не осталась инвалидом, а, главное, чуть не потеряла ребенка, и все из-за промаха одной юной ведьмы, не сумевшей отличить стекляшки от настоящих камней!

«Реальность будет пытаться отторгнуть все чужеродное!» — ударило в голову.

Я медленно положила ладонь на живот и прикрыла глаза, чтобы вновь ощутить связь со своей малышкой. Бог с ним, с Гуту: оставалось надеяться, что у него хватит мозгов сбежать. От мысли, что Элензинья может не спасти ее, если мой организм из-за полученных травм решит отторгнуть плод снова, меня затрясло. Сквозь темноту перед глазами я увидела, как крошечная детская ладошка сжимается в фигу.

Я успокоилась, но ненадолго. Ближе к полудню меня навестил Рафаэл и сообщил, что случилось странное: преступник сам явился в полицейский участок, и на следующий день готов дать показания. В открытое окно вновь повеяло «каноном». Мама изобразила оживление и изъявила желание присутствовать на допросе. Я же не на шутку испугалась. Пусть мы и выиграли примерно сутки в сравнении с сериалом, это ничего существенно не изменило. Столкнувшийся со сверхъестественным, напуганный, жаждущий облегчения, мой бывший ухажер сдаст меня, и даже ребенок в моем животе не смягчит сердца моей семьи.

Под предлогом того, что мне все еще нездоровится, мама как можно скорее выпроводила посетителя, а сама опустилась на стул около моей кровати, и, как только мой муженек скрылся из виду, тихо, но отчетливо произнесла:

— Мы должны убить Гуту.

— Убить Гуту, мама? — я посмотрела на нее со смесью тревоги и удивления. — Но как?

— Я попрошу ту же женщину, что и в прошлый раз: она кто-то вроде колдуньи, — ответила мама, — приготовить бесцветный и безвкусный отвар из одной лечебной травы. Это такое красивое растение. Отвар, если его принять в большой дозе, вызовет сердечный приступ.

Я слушала ее, а у самой поджилки тряслись от того, насколько обыденным тоном, точно неразумному ребенку, мать растолковывает мне свой коварный план. Он казался заманчивым и очень удобным, но, благодаря экранизации и собственному любопытству, я прекрасно понимала, что смерть похитителя драгоценностей принесет еще больше проблем. Мне нужно было больше времени, чтобы все обдумать.

— Иван уже все разузнал, — продолжала тем временем моя матушка. — Рано утром Гуту каждый день приносят завтрак. Завтра я сделаю это еще раньше. Передам бутерброды и лимонад, а в лимонад добавлю яд.

— Еще неизвестно, выпьет ли он достаточную дозу, — всеми силами я пыталась убедить дону Дебору в рискованности и заведомой провальности затеи.

— Я добавлю в еду побольше соли и перца, — мама по-прежнему была полна решимости. — Это вызовет жажду, и он выпьет все.

— Я все еще очень боюсь, — посмотрела я на мать взглядом, в котором читалась мольба о пощаде. — Я пошла на обман, но я никому не желала смерти. Я не думала, что с Луной так выйдет, и не хочу, чтобы Гуту, хоть он и мерзавец, был на моей совести.

— То есть, ты хочешь в тюрьму? — скрестив руки на груди, дона Дебора поджала губы.

Мне вдруг резко захотелось смеяться. Круг, кажется, стал замыкаться. Матушка уговорила Милану вернуть нас в Розейрал, чтобы я избежала суда, а теперь мне снова грозил арест, или еще один камень на шее совести. То ли это моя разыгравшаяся фантазия, то ли отсроченные последствия взаимодействия с «Гарнитуром Хроноса», но я явственно ощущала на себе тяжелый сводящий с ума взгляд моего бывшего ухажера уже сейчас.

«Но ведь должен быть выход! Я должна попытаться все исправить! — билось вместе с пульсом у меня в висках. — Завтра… у меня еще есть время. Вернее, у нас».

Я глубоко вздохнула, выравнивая дыхание и снова перевела взгляд на мать.

— Нет, мама, — тихо произнесла я и, не дожидаясь, пока она скажет что-то еще, перевела тему. — От этого разговора в горле пересохло. Попроси медсестру принести воды.

Мама вздохнула, словно ее попросили притащить мешок с кирпичами, но встала и вышла из палаты. Тут же рядом со стулом возникла, медленно проявившись, Элензинья.

— Ну, ты как? — спросила она таким тоном, словно долго ждала возможности задать этот вопрос.

— Мы не должны позволить Гуту умереть, — сказала я вместо ответа, — но и с дороги его убрать надо.

— Угу, — скептически откликнулась мое Солнышко, опускаясь на стул. — Варианты?

Вариантов было великое множество: от стирания памяти или внушения, что я не имею к похищению драгоценностей вообще никакого отношения, до перемещения во времени и предотвращения случившегося на лестнице, — но, как показала практика, ничего из этого не давало стопроцентной гарантии успеха.

— А почему бы не проделать с ним то же, что ты проделала со мной? — вдруг озарило меня. — Просто отправить его в другой мир!

Моя Единственная деликатно откашлялась, явно пораженная уровнем моих запросов. На мгновение она скривилась в гримасе, предвещающей посыл в дальнюю дорогу, но сдержалась, лишь аккуратно поинтересовавшись:

— Куда, например?

— Ну, не знаю… — я задумалась. Хотелось отправить этого оборванца куда подальше, на одинокую планету в самой забытой части необъятного космоса на вечное поселение, но я прекрасно осознавала: если ему будет там плохо, он меня и оттуда достанет. — Наверняка где-то существует мир, где осуществились все его планы. Настолько неправдоподобно прекрасный, что если кто-то напишет об этом историю, читатели спросят, каких грибов объелся автор.

— Кристина, я тебе больше скажу, — усмехнулась Элензинья. — Где-то точно существует мир, где единственная разумная раса во Вселенной — говорящие кактусы.

— Какие еще кактусы?! — не поняла я.

— Обыкновенные, — пожала плечами моя Единственная. — Как люди, только кактусы. Они там не признают никакой одежды, кроме сомбреро, и поклоняются Святым Маракасам.

— Нет, туда Гуту отправлять точно не надо, — медленно проговорила я. — При всем моем воображении: он мало напоминает кактус.

Элензинья, чей взгляд загорелся было при мысли о шалости, а, может, и оттого, что ей удалось меня хоть ненадолго развеселить, стала серьезней.

— Я это к тому, что миров существует больше, чем способно охватить человеческое воображение. И чтобы переместить и, более того — укоренить — человека в одном из них, одной картинки в голове мало. Нужно знать как можно больше: место и время действия, кем он был в прошлом, что за люди его окружают, в какой момент реальности разошлись…- она поморщилась, словно от боли. — Вероятностей слишком много. Нужно «окно», иначе высок риск так и остаться цепочкой пылинок, парящих в безвременье.

— «Окно»? — не поняла я.

Элензинья кивнула.

— В твоем случае им была экранизация. И «Маргоша», — пояснила она. — Одним словом, нечто, дающее четкую картинку. Или хотя бы… история, что ли…

«История…» — Я невольно погрузилась в раздумья, отчего голова вновь разболелась. Мне было плевать на Гуту, и что с ним будет дальше — понимала лишь, что новая жизнь должна сулить ему настоящее счастье и чистую совесть, унять его ярость, но в то же время быть ему понятной.

«А что хочет Гуту? — мысленно задала я себе вопрос. — Денег и моего расположения…».

Воображаемый механизм в моем мозге начал медленно крутиться в нужном направлении, но все же я уточнила:

— Надеюсь, что бы мы с тобой сейчас не придумали, лично меня это никак не коснется?

— Ну, как сказать?.. — пространно отозвалась моя Единственная, но по ее хитрющей улыбке я поняла: все будет в порядке. — История может тебя захватить, и твой разум потребует возвращаться к ней снова и снова, а воображение станет подкидывать тебе все новые и новые подробности, вроде цвета стен в доме, или имен всех знакомых, время от времени заглядывающих на чашечку кофе, но никаких физических перемещений или раздвоения личности тебе точно не грозит.

— Ты уверена?

— Крюстюш, ты говоришь с человеком, у которого три альтернативные версии под контролем. Если бы их состояние как-то отражалось на мне, я бы каждое утро просыпалась в синяках, ожогах и с переломанными частями тела. А еще страдала от вечного недосыпа!

Последний аргумент звучал особенно убедительно, и я, наконец, заговорила:

— Значит так. Похищение драгоценностей, тогда, в 1928, прошло удачно. Все были так ошарашены, что не успели среагировать. Луна осталась жива, но у нее случился нервный срыв, и семья сосредоточилась на восстановлении ее здоровья, позабыв об украшениях. Моя альтер-эго осталась с родными, чтобы отвести от себя подозрения, а моему воздыхателю через подельников удалось переправить трофей за границу и продать за очень большую сумму, которая позволила ему уехать в какой-нибудь городок, которого здесь, может, и вовсе не существует, из тех, коим ты часто приписываешь названия, образованные из «туалетных» слов. Там он удачно вложился в добычу полезных ископаемых, недвижимость, и через пару лет успел сколотить неплохой капитал и добиться расположения нужных людей. В какой-то момент его замучила совесть, он вспомнил обо мне и прислал письмо с инструкцией, как его найти, и деньгами на дорогу. К тому времени у Луны с Рафаэлом, наверняка, родилась бы еще парочка шумных детишек, потому что только это отбило бы у меня не только последнюю надежду, но и желание отбить возлюбленного у кузины, согласившись на предложение Гуту. Сославшись на то, что получила выгодное предложение по работе, я спешно собрала чемодан и отправилась навстречу неизвестному. Через пару дней после моего приезда мы отметили мое прибытие официальным предложением руки и сердца на скромном приеме, и через пару месяцев сыграли свадьбу, на которую пригласили полгорода.

Элензинья усмехнулась, очевидно, уже в ярких красках представив описываемый мною вариант развития событий.

— Надеюсь, обошлось без скандалов? — хитро уточнила она.

— Без, — согласилась я.

— Так, с прошлым разобрались, — мое Солнышко негромко хлопнула в ладоши, очевидно, мысленно делая пометку в памяти. — Что с настоящим?

— Настоящее…

После этого вопроса я на своем опыте ощутила, что имела в виду Элензинья, говоря, что вероятностей слишком много. За какие-то доли секунды в моей голове пронеслись сотни самых разных картинок, как будто перед глазами в бешеном темпе перемотали сразу несколько фильмов. В каких-то из них Гуту представал примерным семьянином, что каждый вечер по возвращении домой целует жену в щеку и треплет по волосам по очереди подбегающих к нему троих мальчишек, чьи лица и имена остались для меня размытыми — я лишь осознавала, что чуть ли не все они — погодки. В других мужчина даже не смотрел на меня, а в голове вертелась четкая мысль, что я давно ему наскучила, и сожаление о том, что когда-то приняла неправильное решение. Где-то Гуту представал патологическим ревнивцем, не поднимающим на меня руку только потому, что такого я не позволила бы ему даже в мимолетных фантазиях, а где-то — игроком и алкоголиком, которому вообще наплевать, где я и с кем, лишь бы в глазах общественности все выглядело в рамках приличия. В одних вероятностях его боялись, догадываясь о его криминальном прошлом — в других уважали и любили, как сейчас в Розейрале Рафаэла. Где-то на краю сознания возникла даже реальность, в которой мы на пару открыли и вот уже двадцать лет содержали веселый дом с не менее веселыми девушками, всегда готовыми принять содержательных кавалеров. И ни одна из явившихся моему мысленному взору картин категорически не устраивала, даже с учетом, что мне ни в одной из них не придется жить.

— Кристюш? — голос Элензиньи вывел меня из размышлений.

Я несколько раз медленно моргнула, прогоняя наваждение и повернула голову в сторону девушки. Она сидела на стуле боком и выжидающе смотрела на меня. Я снова вздохнула, доверяясь интуиции.

— С моей помощью Гуту удалось не только подняться еще выше, но и удержаться там, — начала рассказывать я так, словно это была очередная история из моей жизни. — За минувшие годы он стал едва ли не богаче Рафаэла…

— Стоп, стоп! — усмехнулась моя Единственная. — А ничего, что Раф уже родился для золотой колыбели, и его задачей было не «запретить», по-русски говоря, состояние отца и деда?

— Ты хотела сказать: «не потерять» — по-португальски? — даже в таком состоянии я не отказала себе в удовольствии исправить ошибку подруги.

— Ну, можно и про… «потерять», — оживленно усмехнулась, коротко взвизгнув, Элензинья. — Но «запретить» звучит точнее.

Несколько секунд понадобилось мне, чтобы понять и оценить «изящество» шутки в контексте ведущегося на португальском диалога, а когда это случилось, заставить мое Солнышко вымыть рот с мылом. Впрочем, для ее достаточно извращенного русского мышления обычное для моего родного языка «proibir» звучало куда острее «perder».

— Ну, мы же описываем идеальный мир для этого оборванца, — я дала понять, что мне не до шуток, — а для него счастье — это деньги и обладание мною. Думаю, несколько удачных вложений, возможно, выигрышей в азартных играх, свой бизнес, скажем… — я вновь задумалась в поисках наилучшего варианта, — ювелирный магазин… сделают свое дело. Если однажды у того идеального Аугусту Сантоса проснулось желание получить высшее образование — отлично. Нет — тогда я вполне могу думать и управлять за него, подсказывая в нужный момент наилучший выход.

— Даже учитывая, что у той, другой, Кристины не будет твоего «московского» опыта? — Элензинья испытывающе посмотрела на меня.

— Думаю, да. В частном порядке давать уроки деткам менее обеспеченных сограждан — дело, безусловно, благородное, и еще больше укрепит наш статус благодетелей, но я прекрасно понимаю, что среди поклонников и почитателей найдутся и те, кто захочет присвоить немного богатства и себе. Так что волей-неволей начнешь разбираться в делах, чтобы муженек однажды по чистой случайности не пустил все по ветру.

Элен понимающе кивнула.

— Хорошо. А семья? Дети?

Этот вопрос заставил мурашки пробежаться по моему телу и замереть где-то в области затылка. Я вновь вспомнила о девочке в моем животе, и только хотела произнести: «Дочь», — назвав ее по имени, как почувствовала на себе сердитый насупленный взгляд. Уже существующая малышка явно не хотела уступать свое место кому-то еще, даже в параллельной Вселенной, и еще больше ей не хотелось самой иметь другого отца. Кроме того, я вообще сомневалась, что настоящий Гуту хотел детей. Особенно, во времена бурной молодости. Озвучив эти мысли Элензинье, я уже хотела ответить отказом, как явственно услышала, как довольно задорный голос, который мог бы принадлежать молодому человеку, окликнул меня, назвав матерью.

— Впрочем, долгое отсутствие детей в счастливом браке может означать нездоровье одного из супругов, или что отношения не такие уж счастливые. Лишние сплетни не на пользу репутации. Так что пусть будет сын. Эдмунду, — тут же выпалила я, стараясь скрыть свою растерянность и прогнать образ долговязого, немного нескладного парня с черными, как смоль, взъерошенными волосами, что предстал перед моими глазами. Из-за его широкой брючины выглядывала настороженная мордашка девочки с такими же черными косичками и грязно-зелеными глазами. — И Алиси, его младшая сестра по отцу, плод кратковременной интрижки с нашей бывшей служанкой. Та хотела получить хорошее содержание от своего хозяина, но сбежала, бросив на нас приплод, когда замаячил вариант получше. Оба временами испытывают границы дозволенного, но становятся шелковыми, когда в поле зрения появляется их отец. Сыном Гуту гордится. Дочку считает милым украшением семьи, называя маленькой шалуньей, но держит ее на должном расстоянии.

Сгусток энергии, которому предстояло стать моим продолжением в этом мире, и в мире «Маргоши» расплылся улыбкой Чеширского кота. Моя Единственная коротко откашлялась, видимо, догадавшись о причине столь внезапного творческого порыва.

— Звучит и впрямь почти идеально, — улыбнулась Элензинья. — Мне осталось только как следует стабилизировать «окно».

— То есть? — напряглась я.

— То есть, мне предстоит несколько часов напряженной работы и, скорее всего, бессонная ночь, — с широченной улыбкой и озорными огоньками в глазах пояснила мое Солнышко. — Так что не пугайся, если буду вне зоны доступа. Пожелай мне удачи!

— Удачи! — послушно откликнулась я.

— Выздоравливай! — добавила юная ведьма и тут же исчезла. Из коридора донеслись шаги и хлопанье дверей. Время снова пошло.

«Главное, чтобы Гуту тот мир показался таким же идеальным!» — подумала я, отгоняя от себя дурные предчувствия.

В палату вошла мама со стаканом воды.

Часы тянулись в томительном ожидании. Мама уехала из больницы ближе к вечеру и вернулась лишь к полудню следующего дня. Медсестра как раз заканчивала вводить мне в вену очередное лекарство. Благо, последнее. Утром врач сказал, что здоровье мое вне опасности, и я вполне могу дальше поправляться дома.

— Мама, — окликнула я дону Дебору, как только она закрыла за собой дверь, — почему так долго? Все в порядке?

Она помедлила с ответом, косясь на все еще находившуюся в палате медсестру. Я замерла, надеясь, что в следующую секунду матушка в растерянности поведает о том, что Гуту таинственным образом исчез из камеры, на этот раз не оставив никаких следов и предупреждений, но она вдруг сообщила:

— К несчастью, произошло нечто ужасное. Когда Гуту уже готов был дать показания, с ним случился сердечный приступ, и он умер.

«Умер? Как так?! — я так и замерла с открытым ртом, не веря, что слышу это. — Как Элензинья могла это допустить? Или так и должно быть?».

— Кристина, не делай такое лицо, — цокнула языком мама, поблагодарив медсестру и проводив ее взглядом. — Ты как будто правда напугана.

— Ну, мне немного не по себе, — не стала скрывать я. — До сих пор. Все думаю, что можно было найти другое решение

— Перестань, Кристина! — поморщилась матушка. — Сделанного все равно не вернешь. Впрочем, твое состояние нам на руку. Рафаэл здесь, разговаривает с врачом и скоро зайдет к тебе. Ты должна быть в ужасе.

Мама улыбнулась улыбкой победительницы. Счастливица! Она искренне уверена, что теперь наши тайны в безопасности. Хотелось бы и мне в это верить: раньше мое Солнышко не допускала столь досадных промахов.

Из раздумий меня вывел вошедший Рафаэл. Он дежурно поинтересовался о моем самочувствии и состоянии ребенка, хотя выглядел мрачнее тучи. Я его понимала: быть так близко к разгадке тайны, мучившей не один десяток лет, и так и не получить ответа — больно и горько, а тут еще я, как бельмо на глазу.

«Что ж, отливаются кошке мышкины слезки!» — почему-то пришла в голову мысль.

— Врач сказал, что уже сегодня я могу отправиться домой, — выдавила я из себя улыбку. — Ты разговаривал с ним? Документы уже готовы?

Рафаэл рассеянно кивнул.

— Да, но так же он сказал, что ты можешь остаться здесь до полного выздоровления. Может, так будет лучше? Кажется, ты все еще немного не в себе.

— Мы все немного не в себе из-за случившегося в суде, — устало проронила я, — но дома и стены лечат. Кажется, так говорят?

Мой муженек переглянулся с моей матушкой, точно надеялся, что она станет меня отговаривать, но та лишь кивнула.

— Ну, хорошо, — сдался, наконец, он. — Тогда пойду попрошу медсестру принести тебе одежду и улажу другие формальности. Дона Дебора, позовите меня, как вы с Кристиной будете готовы…

— Конечно, Рафаэл. — вежливо улыбнулась она ему. Похоже, приняла чисто человеческую заботу о ближнем за проявление романтических чувств.

А дальше была дорога до автомобиля на больничном инвалидном кресле, а затем от автомобиля до дома — пешком. Как только мы подъехали, навстречу тут же выбежали Эурику и Зулмира, готовые помочь мне выйти из машины и подставить свое плечо, но, чувствуя вину за произошедшее, Рафаэл вызвался сам проводить меня. С благодарностью посмотрев на него, я оперлась о предложенную руку, и, ведомая супругом, медленно заковыляла в сторону крыльца. Почти три дня без движения и последствия операции дали о себе знать: ноги слушались с трудом, а каждый шаг отдавался резким прострелом в поясницу. Вот уж когда стоило отказаться на время от каблуков, но никому и в голову не пришло привезти мне более удобную обувь.

«А она вообще у меня есть? — стала вспоминать я. — Надо будет попросить у Рафаэла денег на новые туфли…».

Видимо, поэтому доктор и советовал провести еще какое-то время в стационаре, но там на меня не то, что стены давили — мне казалось, я с ума сойду от гулких звуков шагов по коридору и круглосуточного созерцания белоснежного потолка, не говоря уж о каких-то лично-бытовых мелочах, заставляющих сгорать от стыда. Благо, теперь обо всем этом можно будет забыть, как о ночном кошмаре.

Однако, расслабляться было рано: впереди меня ждала лестница, и когда она выросла в нескольких шагах передо мной, я вдруг осознала, что еще недостаточно устойчива, чтобы как прежде легко преодолеть это препятствие.

«Через пару-тройку дней Вы окончательно придете в форму», — вспомнила я ободряющие слова лечащего врача на мой вопрос, не останусь ли я такой на всю жизнь. Я очень люблю Элензинью, но разделить ее участь совсем не хотелось.

— Как же мне подняться? — совершенно беспомощно посмотрела я на Рафаэла.

Он сперва взглянул на меня с толикой непонимания, затем окинул взглядом лестницу и, как-то обреченно вздохнув, подхватил меня на руки. Донес до самой спальни и бережно уложил на кровать. В тот, последний, момент, его лицо было так близко от меня, а сам Раф выглядел таким виноватым, что я без труда могла бы воспользоваться моментом и поцеловать его. Рафаэл, я видела по глазам, именно в тот момент, когда я оказалась полностью в его власти, такая тихая, не похожая на себя, готов был простить мне эту маленькую слабость, если она не перерастет во что-то большее. Но я не захотела. Мне больше не нужны были его жалкие эмоциональные подачки. Меня больше волновало, что в туфлях, носками которых несколько минут назад я загребала уличную пыль, Раф уложил меня на белоснежный пододеяльник. Почувствовав под собой опору, я разжала кольцо рук вокруг шеи моего муженька и отстранилась, ограничившись легкой улыбкой и спокойным: «Спасибо».

«Не за что, Кристина», — в ответ улыбнулся Рафаэл и замер, точно не веря, что разговор окончен, и я даже не попытаюсь воспользоваться ситуацией. Кажется, сама Вселенная в его лице охренела от такой наглости.

Как хорошо было после больничных стен и ужасно неудобной койки вновь оказаться дома, да еще и на просторной хозяйской кровати! Я даже испытала нечто, сродни счастью. Насладившись этим ощущением несколько минут, я все же решила привести себя в порядок. Медленно, не без усилия, вновь поднявшись с кровати, я попросила Зулмиру наполнить мне ванну, а после водных процедур помочь переодеться и приготовить мне ланч. И впервые за долгое время эта растяпа не кривила лицо, мысленно ругая меня за излишнюю избалованность и требовательность, а смотрела на меня с пониманием и даже сочувствием. Это было весьма приятно, хотя я и чувствовала неловкость, что посторонний человек видит меня обнаженной. И тем не менее, интуиция подсказывала: жизнь начинает налаживаться.

Однако, ощущение неги продлилось недолго. Не успела я, удобно расположившись в постели, покончить с десертом, как в комнату вошла мама с очередным неприятным известием, вернее, даже двумя. Первое заключалось в том, что Сиру, детектив, все это время совмещавший свою работу с должностью шофёра тетушки Агнесс, откуда-то меня знает, и настроен в мой адрес не слишком дружелюбно. Второе же насторожило меня куда больше. Иван, так кстати оказавший помощь маме в ее темном деле, теперь требовал награды. На мое предложение заплатить ему из накоплений доны Деборы, так как от моих мало что осталось, мама ответила, что с ней наш шофер эту тему даже обсуждать не стал, требуя личной встречи со мной для решения этого вопроса.

Память услужливо подкинула мне сюжеты некоторых видеосклеек под песни с весьма чувственным содержанием, которыми Элензинья шутки ради делилась со мной еще до того, как наши с Антоном отношения приобрели устойчивый статус. Под левой лопаткой неприятно заныло. Но подобные вопросы нужно решать быстро, не откладывая в долгий ящик до тех пор, пока проблема не достигнет Вселенских масштабов. Запив кофе последний ломтик клубники и отставив чашку на маленький столик для подачи завтраков в постель, я попросила маму пригласить Ивана.

Она горестно вздохнула, но лучше меня знала: другого выхода у нас нет. Водитель, однако, почтил меня своим визитом не сразу, а через несколько часов. Как только моя матушка открыла перед ним дверь, позволяя войти, я попросила позволения остаться с гостем наедине. Дона Дебора поджала губы, но просьбу выполнила. Иван же подошел как можно ближе ко мне.

— Что Вы хотите, донья Кристина? — как всегда услужливо поинтересовался шофёр.

— Хотела поблагодарить тебя, Иван, — одарила я его самой благосклонной из имеющихся в моем арсенале улыбок. — Ты всегда был мне верен. Еще я знаю, что ты разговаривал с моей мамой о награде…

Говорила я это таким голосом и тоном, от которого любой бы растаял, и принял за самую ценную награду даже фантик от конфеты, обязуясь хранить его под подушкой и целуя перед сном. Но на лице Ивана не дрогнул ни один мускул.

— Поймите меня правильно, донья Кристина, — он сделал еще пару шагов в мою сторону, — я столько сделал для Вас… и Вашей матери… Мне кажется, я заслужил какое-то признание.

— И ты его получишь, — я гордо вскинула голову, но в то же время смотрела мягко, как королева на верного подданного. Однако имела в виду прежде всего материальное награждение.

— Вы знаете, почему я все это для Вас делаю, донья Кристина, — Иван медленно расстегнул пуговицу на пиджаке и так же медленно опустился на колени рядом с постелью, глядя на меня преданно, снизу вверх. — Я люблю Вас, донья Кристина! Люблю.

Я смотрела на этого мужчину, который сейчас целиком и полностью был в моей власти. Моложе меня, он мог бы быть сверстником Антона, существуй они на одном отрезке времени. Какая-то часть меня, долго лишенная моральной и физической ласки, тут же потянулась к нему, но это было не мое, чужое чувство. Я же смотрела на этого смуглого молодого человека с острыми чертами лица, черными синяками, проступающими сквозь тонкую кожу под глазами, и цепким колючим взглядом, и понимала, что даже в момент предельной своей искренности он не разжег во мне огонь. Его мимолетное, с моего молчаливого согласия, прикосновение к тыльной стороне моей ладони, обожгло не приятным желанием, а чем-то сродни боли. Я чувствовала к этому человеку жалость, но никак не влечение и, тем более, не любовь. Однако отвергать его сейчас было не просто нельзя — опасно. У него было достаточно информации, чтобы окончательно и бесповоротно испортить нам с матерью жизнь. А теперь еще и жизнь моей малышки. Правильно сказала мама: избавившись от одного негодяя, мы тут же угодили в лапы другого.

«Нет, этого парня надо держать на коротком поводке», — твердо решила я, отодвигая на задний план внезапно нахлынувшую волну брезгливости, и улыбнулась еще шире.

— Ты не представляешь, как мне приятно слышать эти слова! — с кажущимся воодушевлением произнесла я, накрывая его ладонь второй своей ладонью. — В моей жизни еще не было столь преданного мне человека.

— Приятно? — Иван явно не ожидал от меня такой реакции. — И Вы меня не боитесь?

Сложилось такое впечатление, что с моего молчаливого согласия он готов овладеть мною прямо сейчас, на этой самой кровати.

Я тут же отдернула руку в знак того, что не готова к столь быстрому развитию ситуации.

— Боюсь? — впрочем, переспросила я, как ни в чем не бывало. — Ты всегда был порядочным человеком.

— Раньше Вы не давали мне авансов, — шофер и сам понял, что поспешил и едва заметно смутился.

— Я едва пережила большое потрясение, — я стыдливо опустила взгляд и со всей нежностью коснулась своего живота. — Сейчас не время… Но как знать, что может случиться в будущем?

Я вновь улыбнулась Ивану.

Он, окончательно убедившись, что поспешил с подобным разговором, поднялся с колен и смущенно откашлялся, пристально глядя на меня.

— Подойди к моей маме, — благосклонно произнесла я, не отбирая у парня последнюю надежду. — Пусть даст тебе еще денег. Иди.

— Да, донья Кристина, — откликнулся Иван, возвращаясь к тону служащего, но не сводя взгляд с лежащей на животе ладони с кольцом на безымянном пальце.

«Я буду ждать», — читалось в этом взгляде перед тем, как водитель все же нашел в себе силы выйти.

Я вздохнула с облегчением. Одной проблемой меньше. Боялась ли я, что после моих слов он может навредить моему ребенку? Нет. Иван без ума от меня — это я твердо знала, а я ясно дала понять, что дорожу своей малышкой, и ни за что не прощу виновного, если с ней случится что-то плохое.

Ночь и весь следующий день прошли относительно спокойно. Настал вечер. Я полусидела в постели и от нечего делать разглядывала свое отражение в круглом зеркальце с ручкой. Постельный режим — не повод превращаться в нечесаное пугало. Взбив пятерней копну распущенных волос, поймала себя на мысли, что с такой прической нравлюсь себе куда больше.

«Может, стоит задуматься о смене имиджа?» — задумчиво улыбнулась я себе, внимательно вглядываясь в отражение.

И вдруг вздрогнула, выронив зеркальце из вмиг ослабевших пальцев. Нет, это был не отблеск от ночника или случайный луч почти закатившегося солнца. Я медленно, стараясь не верить в то, что через мгновение предстанет перед моими глазами, повернула голову. У двери стоял Гуту. Вернее, только его силуэт, слабо проступающий на темном фоне двери. Можно было подумать, что он мне просто мерещится в хитросплетенных узорах древесной фактуры, но, когда призрак заметил, что мой взгляд устремлен на него, его губы растянулись в злобной усмешке. Рефлекторно я забралась выше на постели, прижав колени к груди, как будто в моих силах было уползти таким образом от незваного гостя, но вышло лишь сильнее вжаться спиной в высокое изголовье кровати.

«Элензинья! Солнце мое!» — вместо истошного крика, готового вырваться из приоткрытого в ужасе рта, пронеслось в мыслях. — Элен!».

Секундная заминка. В какой-то момент я поняла, что не могу пошевелиться. Все тело сковало судорогой и ноющей болью. По спине к самой макушке пробежали мурашки, неприятно покалывая ее, точно волосы были собраны в хвост тугой резинкой. И вдруг воздух рядом со мной, как в дешевом фантастическом кино, рассекла тонкая огненная вспышка. Передо мной возникла темноволосая девушка.

— Привет, Кристин! — произнесла она таким тоном, словно мы были знакомы много лет. — Я, конечно, не Эл, но какого чёрта у тебя тут происходит?

Я так опешила от подобного нахальства, что позабыла о призраке бывшего ухажера, все еще маячившем где-то в стороне, и смогла лишь пару раз глупо хлопнуть глазами. Неизвестная лишь лукаво улыбнулась, и я ощутила, что снова могу расслабиться и говорить.

— Кто Вы? Где Элензинья?! Что с ней?! — говорить почему-то по-прежнему было сложно, поэтому вместо эмоциональных выкриков у меня вышел жалкий сиплый полушепот. — И откуда Вы меня знаете?!

— Не волнуйся, тебе вредно, — откликнулась незнакомка, то ли иронизируя, то ли искренне заботясь о моем здоровье. — Линка жива и здорова, просто уже несколько недель не может к тебе пробиться.

— Линка? Несколько недель?

«Но мы виделись с Элензинзиньей пару дней назад!».

Я была сбита с толку. Смотрела на незнакомку, и вдруг осознала, почему она настораживает меня куда больше лишенного физической оболочки Гуту. Несмотря то, что находилась откликнувшаяся на зов в нескольких шагах от меня, я не могла ее разглядеть. Образ девушки ускользал от моего понимания и, казалось, постоянно менялся. Так меняется голографическая картинка, если смотреть на нее под разными углами. Я видела в ней то взрослую женщину, удивительно и в то же время практически неуловимо напоминающую мою погибшую кузину, только одетую по моде двухтысячных годов, то миниатюрную шатенку лет семнадцати-восемнадцати, с длинными волосами и задорным, колючим, но немного печальным взглядом. Если же пыталась всмотреться внимательнее, пристальней, моему взору и вовсе представало размытое пятно в форме человека. То есть я видела все те же белые кроссовки, темно-синие классические джинсы, клетчатую рубашку с коротким рукавом, расстегнутые две верхние пуговицы, но лицо незнакомки и даже очертания ее фигуры оставались размытыми.

— Меня зовут Татьяна, — тем временем продолжила она, и еще одним открытием стало, что я не улавливаю звучание ее голоса. Лишь осознаю, что она говорит. — Это я научила Линку гулять по мирам и заглядывать в окошки.

— Так Вы тоже — ведьма? — мой вопрос и самой показался нелепым.

— Считай меня ее наставницей и подругой, если тебе так удобно, — поправила она. — Линка часто рассказывает мне о своих приключениях, просит совета… С ней иногда сложно.

— Но что с ней? — этот вопрос терзал меня все сильнее.

Неужели, моя Солнышко проиграла сражение с Гуту, утратила свою силу, и я больше никогда ее не увижу? И что мне теперь делать? Как жить? Как снова вернуться к Антону? Я почувствовала себя брошенной, обманутой, потерянной. Внутри начало нарастать бессилие, готовое вот-вот перерасти в злобу.

— Говорит, что обессилела. Не может найти дорогу. Не видит. Устала, — ответила Татьяна с печальным вздохом, но прежде, чем я успела даже представить, как я обрушу на ее голову гневную тираду в адрес предательницы, продолжила: — На самом деле она просто запуталась и испугалась.

— Испугалась? — от одного спокойного, уверенного взгляда гостьи мой гнев начал отступать. — Чего, интересно?

— Себя, своей силы, ответственности. Линка мастерски сплетает и кроит реальности, но не хочет признавать, что иногда для этого не надо безжалостно резать в клочья старые, а дать просто плыть по течению, — ответила Татьяна, печально вздохнув. — С ней и раньше такое случалось, но раньше мы всегда ходили одними и теми же тропами. Я вела ее по знакомым мирам, где лично знаю каждого, и тот путь, по которому его надо направить, чтобы помочь. Я присутствовала там, рядом, и лично могла повлиять на события. К тебе же, Кристина, Линка поперлась одна. Я сразу предупредила ее о том, что: «Я смотрю «Гэ. Эс».», — которое я обронила в одном разговоре, означало, что я иногда включала его фоном раз в десять серий, и персонажей из него знаю только по именам, и то не всех, поэтому все, чем я смогу ей помочь, — это не дать ей уронить Серене на голову ее любимый рояль, и не устраивать публичных выступлений тогда, когда ты вполне и без нее справишься.

— Но зачем Вы тогда здесь? — не поняла я.

— Потому что мне с высокой колокольни на канон, но мне не плевать на тебя. И Линка это знает.

Я кивнула, хотела продолжить разговор, спросить, какое именно событие в моем будущем так напугало мое Солнышко, но вдруг ощутила резь в глазах. Моргнула. Рассеянно обвела комнату взглядом. На одеяле чуть ниже груди лежало стеклом вниз зеркальце. Очевидно, я задремала, и даже не заметила этого. Хорошо хоть зеркало не разбилось. Я медленно взяла его, острее прежнего ощущая изгибы ручки под пальцами.

«Может, действительно стоит задуматься о смене имиджа?» — задумчиво улыбнулась я себе, внимательно вглядываясь в отражение. Ощущение дежа-вю все еще не отпускало, но я всячески гнала от себя дурные мысли.

То, что Гуту умер, как и в каноне, еще не значит, что он сможет меня напугать. В конце концов, может, это и к лучшему? Может, чем меньше мы будем пытаться изменить реальность, грубо подстраивая ее под себя, тем лучше? Ведь все, разбирающиеся в теме люди: Алессандра, Милана, — боялись серьезных изменений в реальности, и только поэтому готовы были уничтожить мою малышку. Не о подобных ли изменениях они предупреждали? И в то же время Элензинья объясняла мне, что каждый способен менять реальность своими поступками и решениями. Только далеко не каждый в точности знает свое будущее, чтобы сознательно его изменить.

За этими мыслями я не сразу заметила, как у двери сгущается тень, обретая знакомый силуэт. В отличие от своей канонической версии, я не стала истошно кричать, а просто схватила довольно увесистую прикроватную лампу и со всей силы кинула ее в призрака.

— Убирайся, Гуту! Убирайся! Я не желала тебе смерти!

Лампа достигла своей цели, с ужасным грохотом ударилась о закрытую дверь и упала на пол. Гуту зло осклабился и с видом победителя вмиг исчез. Привлеченные шумом, в комнату сбежались все домочадцы.

— Кристина, доченька! — кинулась ко мне матушка. — Что случилось?

Я лишь недовольно скривилась, двумя пальцами стерев набежавшие злые слезы. Как раз этого момента и этого разговора я хотела больше всего избежать. Однако лампа с покореженным абажуром, лежащая прямо у двери, и Зулмира, протиснувшаяся в комнату с совком и веником, чтобы убрать осколки от разбившейся лампочки, не давали возможности солгать, что всему виной нелепая случайность.

— Я задремала, а когда проснулась… мне показалось… там тень, — мне ничего другого не оставалось, как действовать по сценарию. — Я просто испугалась…

— Кристина… — покачала головой дона Дебора. — Это все беременность.

Она осуждающе посмотрела на стоящего около двери Рафаэла.

— Кристина, все хорошо? — очнулся, наконец, мой муж.

Я кивнула, уже меньше уверенная в том, что Гуту меня больше не достанет. Расшатанная гормонами нервная система не давала мыслить здраво.

Заметив его искреннее беспокойство при взгляде на мое испуганное лицо, мама едва заметно ухмыльнулась. Я даже не увидела, а, скорее, почувствовала это. Да нет, я просто это знала.

— Рафаэл ей поможет, — ответила она на немой вопрос остальных собравшихся, чуть ли не силой выпихивая их из комнаты. — Он побудет с ней, и все пройдет.

Фелиппе, готовый уже броситься утешать меня вместе со своим отцом, недовольно поморщился, но отступил. Мама, убедившись, что остальные успешно покинули помещение, многозначительно посмотрела на меня и закрыла за собой дверь.

На этот раз мы с Рафаэлом были одинаково растеряны. Оба не знали, как повести себя в этот щекотливый момент. Моя матушка повела себя слишком нагло, но в то же время я поняла, что не могу и не хочу прогонять Рафаэла. Неизвестность пугала меня не меньше, чем мою Единственную, если в моем сне была хоть капля правды. И хотя тот противный, липкий, такой естественный, страх перед потусторонним исчез, я все еще нервничала и не могла успокоиться.

«Еще не хватало навредить этим моей малышке!» — подумала я, но в тот момент мне хотелось, чтобы обо мне самой позаботились. Хотелось, чтобы меня, как маленькую девочку, прижали к себе и гладили по голове, приговаривая, что все будет хорошо, и никто меня больше не обидит. Мысленно я вновь возвращалась к Антону, вспоминая — нет — пытаясь не забыть, ощущение его рук и силу его объятий. При мысли о том, что я вновь останусь одна, на этой огромной кровати, запертая в комнате, один на один с ребенком в моем животе, которого не знаю теперь, как защитить, кольнуло в сердце. К тревоге примешалась тоска, подталкивая меня к границе, за которой — безумие. Я едва сдержалась, чтоб не всхлипнуть.

— Не уходи! — уцепилась я за Рафа, как за последнюю соломинку.

Мужчина передернулся, словно от омерзения, заставив меня так же резко отдернуть руку, бормоча что-то о том, что я еще не совсем здорова, и что-то там может навредить нашему ребенку.

«Ты себе льстишь, Раф. Я совершенно не хочу с тобой никакого интима!» — чуть было не сорвалось с языка.

— Рафаэл! Не оставляй меня одну, Рафаэл! — я всхлипнула, абсолютно по-детски, жалостливо, заставив его тем самым вновь обернуться. — Вокруг столько всего происходит… Люди умирают… Мне страшно.

Я рефлекторно положила руку на живот.

— Просто побудь со мной, Рафаэл, — я смотрела на него самым жалостливым взглядом, на который была способна. — Неужели я настолько тебе противна?

Он обреченно вздохнул.

— Нет, Кристина, конечно, нет, — а сам старательно отводил взгляд. — Просто мне надо переодеться.

— Обещай, что вернешься? — уже менее эмоционально попросила я.

— Обещаю, — ответил он уже в дверях.

Я проводила его взглядом и откинулась на спинку кровати. Сердце, похоже, и не думало сбавлять ритм, грозя вот-вот выпрыгнуть из груди. Я чувствовала себя униженной, грязной, хотя меньше часа назад принимала ванну. Я знала, мой «обожаемый», теперь уже в кавычках, муженек побежит сейчас не переодеваться, а в студию, к портрету своей дорогой Луны. В душе появилось неприятное чувство: нет — не ревности — скорее, обиды и бесконечной усталости. Жутко осознавать, что в собственном мире мне уготована роль антагониста, которому заведомо отрезан путь к счастливому финалу. Я безгранично благодарна своему Солнышку за то, что она взялась вытаскивать меня из этой трясины, подарила надежду, возможность познать взаимную любовь, и носить сейчас в себе плод этого прекрасного чувства, но случившееся с Гуту доказало, что и она не всесильна.

«А если нам так и не удастся ничего изменить?».

От этой мысли захотелось застонать. Чувство одиночества начинало сдавливать все сильнее, точно разом начал опускаться потолок и сдвигаться стены. Малютка в моей утробе безмятежно спала: я ощущала это краем сознания — и в отличие от своей мамочки не предчувствовала никакой угрозы.

«Наверное, я зря себя накручиваю… — пыталась я договориться с самой собой. — Иногда надо просто позволить реальности течь, как должно».

В какое-то мгновение вновь захотелось позвать Элензинью, хотя бы ненадолго, чтобы просто увидеть ее лицо, услышать голос и убедиться, что она все-таки не бросила меня, но вдруг поняла, что устраивать ей допрос, выслушивать объяснения, даже просто болтать нет сил. И еще я понимала, что не выдержу, если вдруг вновь напорюсь на стену тишины и молчания.

Тихо приоткрылась дверь. На секунду я обрадовалась: подумала, мое Солнышко решила вновь поиграть на моих натянутых нервах и войти через дверь, но нет. Это был Раф. Одетый в белую просторную пижаму, он вошел не сразу, а сначала заглянул, видимо, в надежде, что я уже сплю, и ему не придется нести вахту около не вполне здоровой супруги. Однако, увидев, как я повернула голову в его сторону, понял: назад дороги нет. Прошел в комнату и в нерешительности остановился в нескольких шагах от кровати. Я ничего не сказала, но выглядела, должно быть, совсем во всех смыслах печально, потому что мой муж произнес:

— Кристина, ты все еще нервничаешь? Тебе все же стоило остаться в больнице.

— Нет, Рафаэл. Там бы я не только с ума сошла, но и превратилась бы в лежачее бревно, — возразила я, и это было правдой. О подробностях умолчу.

— Ты правда так переживаешь из-за смерти Гуту? — посмотрел на меня мужчина.

— Просто мне немного жутко, — призналась я, все еще держа ладонь на животе, боясь потревожить покой малышки. — Гуту казался таким сильным, опасным. Посмел ворваться в наш дом, ограбить, напасть на меня — и вот, его нет. Причем умер он не в перестрелке, не при побеге, его даже не расстреляли за какое-нибудь преступление. Просто сердечный приступ. Был человек — и нет человека. Из головы не выходит. А ведь не окажись рядом Элензиньи, нашего ребенка тоже могло бы уже не быть. Да и меня, возможно.

Рафаэл посмотрел на меня удивленно, точно не ожидал такой неприкрытой, но при этом лишенной эротического, или даже романтического подтекста, искренности.

— Этого бы не случилось, если бы я тебя тогда не оставил одну, — по интонации сложно было понять, утверждает он или спрашивает, но вина в Рафе, кажется, достигла своего пика, наконец, побуждая к действиям.

— Иди сюда, — вдруг произнес он. — Иди, я обниму тебя.

Я сперва не поверила своим ушам. Почему-то вот такие моменты, когда персонаж вместо обычной неадекватности делает что-то разумное, вечно выпадают из памяти. Вместо того, чтобы разомлеть от счастья и воспылать надеждой, что на Рафаэла откуда-то снизошли чувства ко мне, я медленно встала с кровати, размышляя, канон это вообще, или уже неканон. Может, кто-то там, внизу, понял, что пусть и весьма слабенькая, но все же добыча, ускользает у него из-под загребущих копыт, и решил приманить меня лаской и ощущением покоя? А может, просто у Рафаэла, наконец, мозги на место встали, и он вспомнил, что я — человек, а не коврик у входной двери, работа которого — терпеть, когда об него вытирают ноги?

— Иди, иди, не бойся, — повторил он, читая недоверие в моем взгляде. — Я обниму.

Еще год назад, когда в нашей жизни не было ни Серены, ни знаний о множестве миров, когда я еще не знала Антона, я бы все отдала за эти слова, сразу же, но, кто бы мог подумать, теперь мне приходилось всего лишь изображать благодарность и счастье. Странно было бы гнать Рафаэла от себя в такой момент.

Я подошла и он действительно обнял меня, слегка прижав к себе. Несмело, неловко, точно делал это впервые, или на спор. Даже коснулся моих волос. Провел по ним ладонью осторожно, точно от этого я вдруг обращусь в чудовище. Чудовище во мне, правда, действительно, сонно подняло голову, не веря, что ему только что перепало немного ласки. В голову вновь полезли мысли, что это никакие не происки Дьявола, а просто естественное течение событий новой Вселенной.

«Элензинья же как-то упоминала, что мы уже не в сериале «Голос сердца», а к Антону я не могу вернуться, потому что от той реальности остался лишь призрачный след…».

Но стоило мне так подумать, как мощнейший астральный пинок, похожий не на пинок младенца в материнской утробе, и даже не на ясно выражающий свое отношение к происходящему взгляд, а на прострел по всему телу, словно все мои позвонки сложились гармошкой, а потом резко выстрелили вверх, заставив меня вскрикнуть, не так громко, чтобы услышал весь дом, но довольно отчетливо:

— Бл.! Моя спина! — причем первое слово также было произнесено по-португальски, так что Рафаэл прекрасно понял значение и всю его «красоту». Родным матом до этого я в своей жизни несколько раз ругнулась только в далеком детстве, именно тогда, когда у всей моей родни еще хватало терпения объяснить, что подобные выражения использовать еще более запрещено, чем упоминать в речи Дьявола. Во второй раз мой дорогой дед, которого я еще успела застать в добром здравии, чуть не отхлестал меня по губам — бабушка заступилась.

Рафаэл в состоянии глубокого культурного шока разжал объятья и долго доказывал, что не хотел причинять мне боль. А еще заверил, что не бросит ни меня, ни ребенка, пока мы будем в нем нуждаться.

Он бережно, за руку, довел меня до кровати, помог мне лечь, предварительно заботливо откинув одеяло. Подождал, пока я подвинусь, освобождая ему место, и скромно лег рядом прямо поверх одеяла, пообещав, что побудет со мной, пока я не усну, и постараться не мешать. Я взяла его за руку и положила голову ему на плечо.

«Это не измена — нет, — уверяла я себя, словно взывая к пониманию Антона. — Мне просто нужен кто-то рядом».

Я сама не заметила, как погрузилась в липкий тяжелый сон без сновидений, а проснулась от неприятного холодящего кожу ощущения устремленного на меня тяжелого пристального взгляда. Я поморщилась, застонав. Внутреннее чутье подсказывало, что мне лучше не открывать глаз, но в голове не было ясности, так что я до сих пор с уверенностью не могу сказать, случилось ли это наяву, или было тяжким тягучим кошмаром. В тот момент, когда мне все-таки пришлось распахнуть глаза, мне казалось, не сделай я этого, сон утащит меня глубже во мглу.

Передо мной, в нескольких шагах от кровати, чуть сгорбившись, наклонившись вперед и заложив руки за спину, стоял Гуту. Сперва он молчал, сверля меня своим безумным пронзающим насквозь взглядом, лишь слегка переминаясь с пяток на носок в нетерпеливом ожидании. Лишь убедившись, что я заметила его, он ухмыльнулся. Я сразу схватила край одеяла, пытаясь отгородиться от призрака. Не потому, что испугалась его, как в первый раз, а чтобы показать: он мне неинтересен, и я собираюсь спать дальше. Однако Гуту и при жизни плохо понимал намеки — призраком он стал еще напористей.

— Думаешь, я ушел навсегда? — произнес он вместо приветствия. — Ничего не выйдет!

— Тише, Гуту, тише! — я бросила быстрый взгляд на застонавшего и повернувшегося во сне Рафаэла. Показалось, он вот-вот проснется и увидит призрака. — Прошу тебя, уходи. Я не желала тебе зла, не желала смерти. Это была не я.

— Не ты?.. — спросил Гуту, точно пробуя эти слова на вкус. — Знаешь, после смерти узнаёшь много чего интересного…

«Да что ты мог там узнать за пару дней?!» — эта мысль возникла в голове помимо воли, до того, как я успела осознать, что «Там» время может идти по-иному, если вообще имеет свою силу.

— Убеждаешь себя, что нужно подождать, и все закончится?.. Волшебным потоком тебя перенесет в светлое будущее? — он все больше склонялся вперед, очертания его становились менее прозрачными. Коленями Гуту уже стоял на прикроватной кушетке, медленно подползая ко мне. Втягивал носом воздух, как хищник, почуявший добычу. — Любящий муж, работа, друзья…

Тон застрявшего между мирами стал угрожающе тягучим. Так усыпляет бдительность предатель перед тем, как одним точным движением вонзить жертве нож под ребра. Я снова резко поджала ноги, чтобы Гуту не добрался до меня.

— …ребенок… — с каким-то упоением закончил он фразу, протягивая руку в мою сторону. Голубые глаза на краю моего сознания резко распахнулись. Их обладательница ощутила и передала мне чувство серьезной угрозы.

Я попыталась оттолкнуть казавшегося уже вполне материальным Гуту, но на деле лишь нелепо брыкнула ногой в воздухе, ощутив легкое покалывание от кончиков пальцев до колена. Он продолжал подползать, протягивая руку к моему животу.

— А ведь это мог бы быть мой… наш… ребенок, не так ли? Я до последнего верил, что так и есть.

Гуту перестал казаться чем-то нереальным и неосязаемым. Его ладонь почти легла на мой живот, но в последний момент он отдернул руку, точно обжегся или получил электрический разряд, и рассерженно зашипел сквозь зубы.

— Рано или поздно они все равно узнают! — тон его изменился, снова больше напоминая собачий лай. — Всё узнают, Кристина!

— Ну и пусть! — фыркнула я, пытаясь не показать бывшему ухажеру, что ему удалось посеять во мне сомнения. — Когда это произойдет, я буду уже далеко отсюда! Они не смогут мне навредить!

Призрак вновь зло ухмыльнулся, не разрывая зрительного контакта и не позволяя мне сделать этого.

— А если нет? Твоя ведьма уже бросила тебя! Ты можешь так и застрять здесь, опустошенная, нелюбимая, с ребенком, который никому не нужен! Думаешь, если вновь станешь милой и доброй, тебя простят, несмотря на все твои прегрешения? — каждое выплюнутое им слово долетало до меня мелким, царапающим изнутри, острым камнем.

«Он пугает меня. Просто пугает!» — напоминала я себе мысленно, но уверенность в безопасности, до этого непоколебимая, вдруг пошатнулась. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, я заткнула уши ладонями, чтобы не слышать ужасных слов, но голос Гуту от этого, казалось, стал только громче.

— Или всё, что было до этого, тоже сделала не ты? — нанес он заключительный удар в нашей словесной битве.

Окончательно потеряв самообладание, я выхватила из-за головы подушку с намерением решительно запустить ею в Гуту, но он отстранился и исчез с самодовольной улыбкой прежде, чем я успела разжать пальцы. Оставалось лишь прижать подушку к груди и попытаться успокоиться. Я только сейчас заметила, что по щекам сбегают слезы, оставляя неприятные липкие дорожки.

«Не слушай плохого дядю. Он лжет. Мы обязательно вернемся домой», — со всей нежностью обратилась я к дочке, чтобы она не решила покинуть этот большой страшный мир.

То, что Гуту удалось вывести меня из себя, особенно раздосадовало. Я уже закинула подушку за голову, собираясь лечь спать, но тут мой взгляд упал на Рафаэла. Мой муж, намеревавшийся лишь подремать со мной рядом, пока я не усну, сейчас сам крепко и безмятежно спал, все так же поверх одеяла, лишь иногда поворачиваясь во сне. Его не побеспокоил ни визит пришельца с того света, ни мой сдавленный крик, что дало мне право надеяться, что появление Гуту — всего лишь кошмар. Но как бы то ни было, в одном этот мертвый мерзавец был прав: я должна обезопасить себя от преждевременного разоблачения.

Я осторожно, отчасти чтобы не потревожить Рафаэла — отчасти из-за того, что боялась нового приступа боли, встала с кровати и вышла из комнаты. Медленно пошла по коридору, все еще неуверенная в правильности своего решения, не зная точно, что буду делать. В какой-то момент в поле зрения попали распашные двери в студию Луны. Как и на второй день после свадьбы, меня вновь неуловимо потянуло туда, но я лишь глубоко вздохнула и положила руку на живот:

«Нет, милая, нам не сюда», — мысленно обратилась я к дочке, ясно давая понять, что я не собираюсь ни вредить «тете Луне», ни извиняться перед ней.

Вместо этого я продолжала двигаться вдоль стены, пока не оказалась около моей прежней комнаты. Нерешительно взялась за ручку и, помедлив несколько секунд, в размышлениях: «А не подождет ли это до утра?» — все же открыла дверь и вошла.

Мама, как и Рафаэл, спала в этот час сном праведника. В комнате было темно, но свет из коридора позволял достаточно хорошо ориентироваться. Я еще раз кинула взгляд на спящую дону Дебору. Нехорошее предчувствие продолжало давить на грудь.

«Нет-нет, завтра все снова покажется нелепым и неважным. Действовать надо сейчас!» — отчетливо ударило в голову.

Я решительно двинулась к шкафу и распахнула дверцу. Света стало еще меньше, но тут я прекрасно ориентировалась и наощупь. Раздвинув одежду и отодвинув от стенки чемоданы, достала черный типовой ежедневник. Провела ладонью по кожаной обложке, стирая успевший накопиться слой пыли. Вышла в коридор, остановившись недалеко от двери, перелистывая на ходу. На желтоватых листах в бледную плохо пропечатанную линейку, аккуратным почерком, на чистом португальском — мое многократно повторяющееся признание во всех грехах. Первая часть дневника, обрывающаяся на моём намерении отправиться вслед за Элензиньей в Москву. Настолько откровенная, выдающая меня со всеми потрохами, что, приобретя личный ноутбук, я даже не решилась её оцифровать.

Взгляд то и дело выцеплял то одно, то несколько слов, то целые предложения. Текст словно сам собой приковывал взгляд, заставляя вчитываться, погружаться в написанное. Обдумывать и смотреть на него чужими глазами, отринув эмоции и переживания. И только в этот момент я в полной мере осознала, что хранила в собственном шкафу мину замедленного действия, да еще и отдала ключ от этого шкафа своей матери!

«А если бы не она, а кто-то другой нашел его?! — ужаснулась я. — А ноутбук?.. А мобильный? Ладно. Последними двумя надо еще научиться пользоваться, предварительно разобравшись, что это вообще такое. Но как я могла забыть про дневник? Совершено обычный ежедневник. Когда почувствовала, что голова взрывается от мыслей, я схватила первый попавшийся блокнот, который раньше купила для мелких бытовых записей вроде списка продуктов, напоминаний… В кухонном шкафчике таких лежат три штуки! А если бы кто-то их перепутал?!».

Я судорожно переворачивала страницы: «Праздник обернется большим скандалом…»; «…после смерти Луны, ты… даже мечтала занять ее место…»; «Я хочу, чтобы у этой истории был счастливый конец…»; «…убедить всех, что голос Луны из портрета реален»; «Театр в Сан-Паулу, вечер, Рафаэл, Луна, драгоценности, Гуту, драка, выстрел, крики — это всего лишь прошлое…»; «…ровно в 21:05 двадцать первого марта 1946 года ты будешь в доме Рафаэла, даже если пробудешь в «Маргоше» несколько лет…» — цитаты раскаленными иглами впивались в мозг.

По венам стал подниматься тот иррациональный вид страха, что возникает при просмотре фильмов ужасов, когда знаешь, что в безопасности, да и на экране еще ничего страшного не происходит, а рука уже тянется к пульту, чтобы выключить или перемотать. Руки задрожали. Захотелось как можно скорее найти ручку и надписать над каждой строкой, что все написанное — глупая, затянувшаяся шутка. А еще лучше найти самую дрянную, неисправную, ручку в этом доме, и залить страницы чернилами, густо, пачкая пальцы, но так, чтобы никто не смог прочитать моих откровений.

«Или лучше выкинуть его в окно? Сжечь?» — последний вариант предстал в моем воображении особенно ясно. Я, как наяву, видела, как огонь несмело касается страниц — и вот уже весь ежедневник охвачен пламенем. Скоро все мои тайны обратятся в пепел. Но что-то идет не по плану — я понимаю, что не могу выпустить его из рук. Огонь вот-вот перекинется на мою руку. И на фоне бушующего пожара — насмешливые голубые глаза.

«Спасибо за разъяснение, почему этого делать не надо, моя хорошая!» — обратилась я к дочери.

Решение пришло мгновенно. Я кинулась обратно в комнату и дернула на себя ящик туалетного столика. Один раз. Второй. Все то время, что я живу в этом доме, он периодически заедает.

«Ну, почему именно сейчас ему захотелось заклинить?!».

С третьего раза ящик поддался с ужасным грохотом, но для меня все было, как в тумане. Пальцы, показалось, сами собой нащупали миниатюрный нож для вскрытия конвертов, и сомкнулись на рукоятке. Сдув спавшие на глаза волосы, я вновь распахнула дневник и полоснула по страницам, с каждым новым движением все больше входя в раж.

— Никто не должен узнать… никто не должен узнать… — шептала я. — У тебя ничего не получится!

— Кристина! Кристина! — раздался голос доны Деборы за спиной. Ее пальцы сжали мое плечо.

Но я лишь резко дернулась, вырываясь, продолжая наносить хаотичные удары по дневнику. Все происходящее тогда казалось мне продолжением кошмарного сна. В голове крутилась только одна мысль: «Гуту не удастся победить!».

— Кристина! — на этот раз я узнала голос Рафаэла. — Кристина, успокойся!

Муж обхватил меня чуть выше талии, поднимая и оттаскивая от дневника одновременно. Он был объективно сильнее меня, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как нехотя разогнуть колени и встать, продолжая сжимать в руках нож.

— Что ты делаешь?! — в голосе Рафа слышались возмущение, беспокойство и испуг. — Дона Дебора сказала, ты хочешь порезать вены!

— Я… я… — ощущение реальности возвращалось толчками. Опустив взгляд, я словно впервые обозревала ковер с цветочным рисунком, растерзанный ежедневник, валяющиеся вокруг изрезанные листы. — Я не резала вены… Я…

Слова застревали в горле. Я не просто загнала себя в ловушку — я самолично захлопнула за собой дверцу.

— Ты не должен был узнать… никто не должен… — в голове вдруг образовалась звенящая пустота.

«И как мне объяснить мотивы того спектакля, что я устроила?».

— Узнать что? — Рафаэл под смутное кудахтанье моей матушки, чтобы он был со мной понежнее, резко развернул меня лицом к себе, прожигая взглядом. Неужели его уже успели навести на нужные мысли?

— Что Гуту проник в ваш дом не для того, чтобы ограбить, а для того, чтобы подкараулить и убить Кристину! — эта фраза прозвучала, казалось, раньше, чем из воздуха возникла Элензинья. Во плоти. В пижаме с изображением катающихся на коньках мышей в вязанных шапках на кофте и штанах в клеточку. — Кристина, ты… уф… эф… спятила?!

— Солнце мое! — нож выпал из моей руки. Я кинулась к девушке, не веря, что вижу ее, наяву, что она не бросила меня.

Она несмело взяла меня за руку, явно боясь свалиться.

— Твое, твое — никто не забирает! — уверила она. — Что за х-ню ты создаешь в семь утра?!

«Да уж… прогресс в португальском налицо… — мне вдруг стало стыдно не за себя, а за юную ведьмочку. — Еще неделю назад она бы долго подбирала слово, остановившись на совершенно не передающем эмоции, но вполне литературном слове: «coisa» — вещь».

— «Шум», моя дорогая, или «беспорядок», — поправила я, кидая косые взгляды на маму и Рафаэла, находящихся в состоянии глубокого неприятного изумления. Благо, оба этих слова подходили к ситуации и звучали на моем родном языке похоже. На слово, произнесенное Элензиньей, в том числе. — И сейчас около половины второго ночи.

— Как Вы сюда попали? — первым пришел в себя Рафаэл.

— Так же, как сеньора Алессандра видит призраков, а Сабина — примеряет чужие эмоции на себя. — хмыкнула Элензинья. — Это — часть моего природного дара.

— Так это Вы напугали Кристину до полусмерти?! — закричала на нее моя матушка. — Это из-за Вас она в таком состоянии!

— Напротив, — голос Элензиньи звучал спокойно и уверенно. Когда речь заходила о серьезной магии, она умела отодвигать эмоции на задний план. — Я здесь и сейчас именно потому, что Кристина в «таком» состоянии. У нас крепкая эмоциональная связь. Родство душ, усиленное моей магией настолько, что время и пространство теряют над ним власть.

Даже у меня, уверенной, что ее слова — преувеличение, мурашки пробежали по спине. Представляю, какое впечатление они произвели на тех, кому были адресованы. Следующие вопросы Рафаэл задавать, похоже, просто побоялся. Мама попыталась было, но так и застыла с открытым ртом и назидательно воздетым к потолку указательным пальцем.

— Достали! — прокомментировала Элензинья, подходя к туалетному столику и, цепляясь за ящики, спускаясь на пол.

— А сразу нельзя было это сделать? — буркнула я, осторожно обходя мать и мужа и усаживаясь на кровать.

— Когда? — спросила она, не переходя на русский, с трудом ползая по полу, собирая обрезки бумаги в корзину для бумаг. — Кристюш, ты хоть понимаешь, что ты сделала?! Ты телепортировала мое физическое тело, вместе с астральным, когда я была на полпути из туалета в спальню! Физическое, понимаешь? Кости, мясо, органы, мозг! Я даже подумать не успела!

— О!.. — только и смогла вымолвить я, пытаясь осмыслить услышанное. — Извини, моя дорогая. Раньше такого не случалось?

— Ничего, — мое непутевое Солнце убедилось, что все обрезки аккуратно сложены в мусор, положила ежедневник на туалетный столик и, цепляясь сперва за ножки, потом за крышку, стала подниматься. Я отвела взгляд, чтобы не быть свидетелем этого жалкого зрелища, однако успела заметить, что увесистый предмет мебели покачнулся, грозя упасть, однако обошлось.

— Уф-ф-ф, — устало выдохнула девушка, убедившись, что твердо стоит на ногах. — Сейчас вернусь.

Я хотела было спросить, куда это она собралась, и что делать мне, но девушка вдруг мигнула, как неисправная лампочка, и произнесла, на этот раз по-русски:

— Я же сказала: «Сейчас вернусь», — а ты уже испугалась. Теперь моя «тушка» в безопасности на ближайшие два часа. Правда, весь день буду ходить с «чумной» головой, но это мелочи.

Бумажная версия моего дневника, а так же его остатки из корзины загадочно исчезли.

— Сама идти сможешь, или твоих родственников «разморозить»? — Эл огляделась кругом, точно проверяя, не оставила ли чего лишнего.

— Смогу, — кивнула я, осторожно поднимаясь с кровати, — а ты?

— Дойду, — с готовностью согласилась Элензинья, — только это тебе придется меня ждать.

Я кивнула и двинулась к двери, аккуратно обходя замершие фигуры матери и мужа. Будет весьма затруднительно объяснить, каким образом я исчезла из комнаты, и что за чертовщина творится в доме, но в тот момент я абсолютно об этом не задумывалась. Визит Элензиньи успокоил меня и вернул возможность мыслить здраво. Хотя, признаю, было немного неуютно идти по коридору, не слыша звука собственных шагов и грохота тяжеленных опор.

Перед дверью в спальню Элензинья замерла.

— Что с тобой? — посмотрела я на нее.

— Гуту, — ответила она. — Он там. Ждет.

Я нервно сглотнула, чувствуя, как к горлу снова подкатывает комок. Элензинья же совершенно спокойно толкнула дверь, смело шагнув в полумрак комнаты. Я осталась стоять на пороге.

— Да не бойся ты! — фыркнула моя Единственная, с размаху плюхаясь в стоящее почти у самого входа кресло. — Сеньор Сантуш своего и так добился. Не так ли?

— Проклятая ведьма! — услышала я похожий на лай вскрик Гуту.

Испугавшись, на этот раз, что он навредит моему Солнышку, я все-таки вошла. Солнышко же выглядело совершенно спокойно, с задорной улыбкой маньяка, заприметившего жертву, глядя на полупрозрачный силуэт на расстоянии несколько шагов от нее.

— Мы оба знаем, почему ты здесь, — произнесла она тягуче, чуть с усмешкой, словно меня тут и не было. — Ты боишься. Боишься своих грехов и заслуженного наказания. Считаешь себя недостойным прощения. Ненависть сжигает тебя, отрезая путь к свету, суля адские муки. И в то же время тебе страшно идти по тому пути, который указала тебе я. Не хочешь сам выбрать себе путь, стать кем-то другим, осознанно. Боишься вернуться к началу.

И тут призрак резко обернулся, заметив меня.

— Кристина! Это она во всем виновата! Ненавижу! — в его голосе была уже не столько угроза, сколько злоба, на грани отчаяния. — Это ты во всем виновата!

Я хотела было возразить, повторив то же, что и в первый раз, но Элензинья, вскинув руку, подала мне знак молчать.

— Виновата, — согласилась юная ведьма, и слова ее прозвучали для меня, как удар поддых, — но не в смерти, верно? А в том, что использовала. Не любя, держала на коротком поводке… Слишком гордая, слишком роскошная… Не по зубам тебе.

«Пресвятая Дева Мария! Зачем же она его злит?!» — пронеслось в голове.

Но Гуту казался на удивление спокойным. Размеренный вкрадчивый голос Элензиньи успокаивал, убаюкивал, обволакивал, и в то же время словно пытался засосать в бездонную пропасть. От одного его звука мурашки пробегали по коже, хотя я твердо была уверена, меня он задевает лишь по касательной. Перед мысленным взором Гуту, должно быть, уже предстала вся бесконечность воспоминаний и возможностей.

— Но не она виновата в том, что ты пошел по кривой дорожке. Не она заставила тебя пойти на первую кражу. Не она виновата в том, что у нескладного парнишки не хватило смелости даже подозвать красивую девочку, читающую книгу на скамейке в саду за высоким забором, и несчастный оборванец наблюдал за ней сквозь прутья узорной решетки.

В словах Элензиньи сквозила, казалось, неподдельная тоска. Она смотрела сквозь едва проступающий силуэт мужчины, и читала его, как открытую книгу. Я не могла с уверенностью сказать, видела ли она в тот момент его истинное прошлое, или уже тогда сплетала разные реальности в одну, превращая свои догадки в истину, но зрелище было завораживающим.

Под ее пристальным взглядом, Гуту сжал зубы и застонал, точно его ранили. Элензинья же, глядя на это, чуть склонила голову на левый бок. В большинстве случаев этот жест в ее исполнении означал: она довольна результатом.

— Еще бы! Тогда-то ты понимал, что не ровня ей, — продолжала она наносить словесные удары, приходящиеся неизменно в цель. Кто ты такой, Аугусту Сантуш? Оборванец, тощий беспризорник, ненужный даже собственной матери! Отец, от которого у тебя такой необычный цвет глаз, долго умирал от тяжелой болезни. Тянул этим из вас с матерью все соки. Сколько тебе было тогда? Шесть? Нет! Восемь! Тебе было восемь лет, когда ты впервые пожелал, чтоб он поскорее сдох. Ненависть тогда пустила свой первый росток.

Гуту замер с перекошенным лицом. Он явно хотел прекратить этот спонтанный сеанс психотерапии, но моя Единственная не давала ему такой возможности. Она рассказывала мне его историю, и в то же время мстила ему за меня, едва уловимыми жестами, больше похожими на тик движениями мышц на лице, особенно заметными в полумраке, что намеренно доводит его до той точки отчаяния и страха, после которой захочется умереть, даже если уже мертв.

— А потом появился он. Отчим. Не богаче отца, не умнее. Такой же неотесанный чурбан, думающий только о звериной похоти и полном желудке. Даже табаком и плохо вымытым телом от него разило так же. Было только одно, но очень важное отличие: он не любил тебя. Совсем. И не ненавидел. Ты ему просто мешал, как мешают москиты во время лесной прогулки. Выживал тебя, методично, пока сама мать не выставила тебя за дверь смачным пинком. Вместо хлеба и табака ты тогда принес домой дюжину самых дешевых печений.

Я чувствовала, что еще немного, и начну жалеть этого бедного мальчугана, совершенно забыв, что речь идет о мерзавце без чести и совести. Элен же, кажется, откровенно потешалась над казавшимся до этого грозным и страшным духом. Говорила, как на духу, без запинок, наслаждаясь самой историей.

— Тебе — десять, — добила она. — Ты — самый младший, но не самый изнеженный, и юркий в вашей банде беспризорников. Воровство стало для тебя синонимом свободы. Вседозволенность ласкала самолюбие. Тебя затягивало, и затянуло. Ненависть цвела и плодоносила. Дальше знаешь и сам.

Элензинья выждала едва заметную паузу. Гуту даже не закричал, а прохрипел, словно оправляясь от удара ниже пояса.

— Хватит…

— Как скажешь, — великодушно отозвалась ведьма. — Вот только, что, если я скажу, что большей части этого кошмара не было? Оправиться от болезни твоему отцу было не суждено, прости, иначе история пустила бы корни куда глубже… Но тебе те же восемь. Он умер всего на день раньше, чем ты осознанно, со злобой, пожелал этого. И совершенно случайно, выйдя из церкви после похорон, твоя мать столкнулась с совсем другим мужчиной. Не красивым, не молодящимся, но щедрым, образованным, и сдержанно добрым. Он пожалел тебя. Он похвалил тебя. Он помогал тебе. Утешал тебя. Учил смирять гнев. Резьба по дереву. В будущем — дорогая элитная мебель на заказ. Тебя всегда утомляли книги, обучение казалось скучным и ненужным занятием слабаков — понимаю. Не осуждаю. Но твое умение строить коварные, многоходовые планы и вести за собой людей — одно из достоинств — по-прежнему с тобой. А в компании друзей и учеба идет легче. И вот приятельский дуэт: Рафаэл и Эдуарду — превращается в трио. Лидер — ты. И вот ты уже не любуешься прекрасной, только начавшей оформляться в свои одиннадцать, девочкой из-за забора — ты вхож в ее дом. Вас под присмотром прислуги, разумеется, поят лимонадом на открытой веранде, и вы обсуждаете ту самую книгу. Сборник стихов великих поэтов своего времени. Ты впервые по собственной воле зубришь наизусть. Вы еще юны, не испорчены похотью. Хотя ты старше… года на четыре? Нет? На шесть? И даже был сперва разочарован, когда узнал, что привлекшая тебя издалека особа оказалась тебе не по возрасту? Что ж, тебе виднее. Но тебя привлекло не только любопытство от того, какой она станет, когда расцветёт. Ее острый деятельный ум и тот же огонек азарта в глазах, как и у тебя — вот, что всегда приковывало твое внимание, и позволяло не чувствовать себя нянькой при вздорной девчонке, пока взрослые решают важные дела, а ровесники заняты своими заботами. Один любуется бабушкиными розами — второй разглядывает птицу со сломанным крылом. И вы оба смотрите на этих мальчишек свысока.

В этот момент я почувствовала лёгкое прикосновение теплого ветра к моей коже. Голубые глаза на краю сознания, распахнувшись, заполнили собой всё пространство мысленного взора. На миг мне показалось, только показалось, что я это помню. Помню с той же отчётливостью, точно недавно видела это в кино. Классические алые розы цвели тогда не слишком пышно, отчего большая часть кустов выглядела довольно удручающе. А крыло птице поломал тот самый дурной ротвейлер, которого за два года до этого мне удалось «разжаловать» из домашнего любимца в сторожевого цепного пса, который отныне слушался только охранника. Как же долго Эдуарду тогда уговаривал своих забрать бедную пташку к себе и выходить!

«Но ведь этого не было! — у меня появилось желание мотнуть головой, но я сдержалась. — Или было, но не совсем так?».

Лицо Гуту, еще секунду назад перекошенное от подавляемой ярости, больше не выражало никаких эмоций. Взгляд его стал абсолютно пустым. Даже грудная клетка больше не шевелилась в такт еще привычному, но уже не нужному дыханию. У меня возникло четкое ощущение, что когда Элензинья закончит рассказ, призрак исчезнет и перестанет мучить меня.

— И тут пошел ливень. Сильный, мощный. Прислуга, охая и суетясь, взялась проводить вас в дом. Это не понравилось псу, он рванулся с цепи. Серьезно навредить юной сеньорите он не смог, но порвал ей подол платья почти до бедра и обрызгал грязью из успевшей образоваться лужи. Сразу после захода в дом через вход для прислуги, девочку повели приводить себя в порядок — вы с мальчишками остались в кухне одни. Взрослые еще не закончили свои деловые разговоры. Рафаэл с Эдуарду тут же согласились выпить горячего кофе с молоком и подоспевшим пирогом — тебе же стало скучно. Твой организм требовал действия. Забрав свою долю, ты пошел исследовать кажущийся опустевшим дом. И случайно, совершенно случайно, услышал то, что все пытались скрыть за красивым фасадом дома. Любящая, заботящаяся о благе своего ребенка мать, отчитывала ее за испорченную вещь и неподобающий вид. Ее даже мало интересовало, что дочку мог серьезно покусать пес. Когда же сеньорита вновь готова была выйти к гостям, ты и вида не подал, что что-то слышал, но дал понять, что та может доверить тебе любые тайны. Постепенно рассказывал, что пережил сам до того, как твоим отцом стал уважаемый и состоятельный человек. Учил справляться с этим. Открывал маленькие секреты, как не просто притворяться, но и что делать, чтобы терпеть такое обращение было действительно легче. Это были лучшие полгода в вашей жизни. Что вспомнить — сам знаешь, но, пожалуй, с тобой юная Кристина была даже более откровенна, чем с падре на исповеди. Ты привязал ее к себе. Стал опорой, поддержкой, какой мог бы быть старший брат. А потом — вместо первой неудачной кражи и тюремного заключения — обучение в Европе. Мастерство краснодеревщика — это прекрасно, но твой отчим был убежден, что в этой жизни не пропадут лишь медики и юристы, но тебя до сих пор немного воротит от вида крови, так что… В общей сложности лет десять ты учился и стажировался в Англии. Грандиозного имени не заработал, но и жизнью не тяготился. Друзья, преподаватели — полезные связи, опыт. Девушки вниманием тоже не обделяли. Ты почти забыл о девочке-подростке, которой поначалу писал письма, рассказывая о заграничной жизни. Возможно, потому, что оба взрослели, и от этого общение становилось недопустимым в глазах консервативного старшего поколения. А может, потому что отвечать Кристина стала реже и суше, без прежнего огонька. Скорее всего, поняла, что ты слишком молод, чтобы стать ее добрым богатым покровителем, как это казалось ей в тот год, когда вы познакомились, но слишком ветреный и заносчивый, чтобы стать ее женихом.

«Моя матушка говорит, ты дурно воспитан, а твоя мать до сих пор так до конца и не освоила законов высшего общества…» — как-то поведала тебе она на твое недоумение, почему твой отец берет тебя, отправляясь на переговоры, реже, чем отец Рафаэла — своего малолетнего романтика.

Элензинья хмыкнула. Весь тон ее был пропитан презрением к Рафаэлу даже в образе невинного ребенка, не успевшего сделать мне ничего плохого. Вообще, до знакомства с моей кузиной он был вполне сносен. Его романтические воззрения и вера в людское благородство даже забавляли. Однако если моей Единственной кто-то не нравится, она предпочитает видеть в нем только темные стороны.

— А, может, потому, что жизнь студенческая так закрутила, что ты и родителям не всегда вспоминал писать? — эту фразу она произнесла неуверенно, точно боясь, что иначе история может принять не тот поворот. — В любом случае, в твоей памяти запечатлелась только еще не до конца вышедшая из детства особа, готовая разделить с тобой любую шалость, лишь бы получить немного искренних эмоций. Но даже райская жизнь не бывает безоблачной. Из Бразилии с запозданием пришло сообщение: отчим серьезно болен. Требует к себе для решения последних важных дел. Едва получив письмо, ты помчался за билетом, вечером был уже на борту корабля, через несколько недель — в Розейрале. Успел. Целых три дня провел, почти не отходя, от его постели, и на этот раз тебя это не тяготило. Вы успели решить все вопросы, благо, Бог так и не дал тебе младших братьев или сестер, оставив тебя единственным наследником. Отчим же ушел с легким сердцем, зная, что хоть кому-то смог передать свои опыт и знания. Еще несколько месяцев ушло на соблюдение всех формальностей, и на то, чтобы привести в чувства впавшую в меланхолию мать. В то время тебе было не до городских новостей. Ты только краем уха слышал, что сеньорита Кристина Сабойя неожиданно вернулась из духовной семинарии, хотя ей предлагали остаться там уже в статусе преподавательницы. Да и на приближавшийся праздник роз не собирался, но мать настояла: «Сходил бы, развеялся, весь город соберется, да и я с тобой!» — и ты уступил мольбе. Все же и мать у тебя стала другая: добрая, нежная — сытая, одним словом. Там ты и встретил Кристину. Оказалось, вы прибыли в город почти в одно и то же время. Она ожидала действий от Рафаэла, он признался в любви Луне… Ты поспешил утешить обиженную красавицу — все, как было и в прежней горькой жизни. Вот только на этот раз вас с Кристиной связывало нечто большее, чем желание скоротать внезапно освободившееся время. В танце ты посмотрел на ту, к которой относился как к младшей сестре, другими глазами. Она нашла в тебе интересного человека. За минувшие годы ты тоже расцвел, возмужал. Оставил задор и азарт для «своих» — теперь еще распоряжался наследством, доставшимся от отца. И собравшиеся так же, как и прежде, шептались у вас за спинами, только не о том, что несколько лет ты провел в тюрьме, а о том, что недавно вернулся из Европы, и теперь невозможно поверить, что до восьми лет вы с матерью жили впроголодь под прохудившейся крышей. Молодые красавицы недвусмысленно похихикивали, стыдливо прикрывая рты ладошками в шелковых перчатках. Для вас с Кристиной, впрочем, это не имело значения. Проследив после танца, куда направились Рафаэл с Луной, вы намеренно выбрали противоположную сторону. И вообще, воспользовавшись всеобщими празднествами и опустевшими улицами, пошли гулять по ночному городу. Шли и разговаривали под светом полной луны, жестикулируя, захлебываясь словами, как когда-то в юности. Сердце «Снежной королевы роз» таяло с каждым словом. В глазах зажегся так запавший тебе в душу несколькими годами ранее огонек лукавства. Ты даже с точностью не мог сказать, поцелует ли она тебя в последний момент или залепит звонкую пощечину, а то и хуже… В общем, через несколько дней перед доной Аделаиде предстали сразу две пары. Рафаэл, по старой памяти считавший тебя приятелем, даже загорелся идеей устроить двойную свадьбу, но его благоразумная Луна решила уступить старшей кузине пальму первенства, и подождать с бракосочетанием две недели, чтобы у каждой из них был свой праздник.

На этом моменте у меня аж запершило в горле, настолько приторной казалась мне эта история.

«Чтобы Луна когда-нибудь мне уступала? — подумала я со свойственным мне скепсисом. — Даже если бы она и согласилась, никто бы не позволил ей этого сделать!».

Я уже давно абстрагировалась от происходящего, почти не обращая внимания, что в моей голове словно прокручивается фильм, и, удобно устроившись на кровати, слушала историю, как красивую сказку. Призрак, которому она была предназначена, все еще изображал из себя неподвижную аппликацию на ближайшей стене.

— Обе церемонии были идентичны в своей пышности. Разве что ваша с Кристиной первая ночь была куда больше наполнена страстью и пламенем.

— А через девять месяцев я родила тебе сразу двоих! — понимая, что еще немного, и я начну сходить с ума от нахлынувших ложных воспоминаний, с ноткой язвительности произнесла я, лишь несколько мгновений спустя осознав, что своим заявлением могла разрушить магию. Но уж очень хотелось довести эту переслащенную сказочку до абсурда.

Что-то и впрямь изменилось в невидимом пространстве. Элензинья передернулась. Призрак Гуту зарябил, как некачественная видеозапись.

«Кто дернул меня за язык?!» — с досадой подумала я, с запозданием осознав, что могла разрушить творящуюся магию.

Однако это напряжение воздуха, вызывающее тошноту и легкое головокружение, длилось всего несколько секунд, и завершилось упругим толчком воздуха в спину. Элензинья, казалось, мгновенно перестроившись, продолжала, как ни в чем не бывало, сделав вид, что я знаю больше нее.

— Двойняшки родились всего на три дня раньше Фелиппе, но это дало Кристине статус той самой первой внучки, продолжившей древний род. Можно подумать, в нем до этого прослеживались какие-то династийные черты!

«Прослеживались, — невольно промелькнуло в памяти, — но рождение у моего деда двух дочерей, а через несколько десятилетий — смерть моего кузена, так и не достигшего совершеннолетия, поставили крест на династии военных. Фелиппе столь же далек от военного дела, как человечество от создания колоний на Венере, так что и на него надежды не возлагаются. Благо, и он, и мой «альтернативный» сын были слишком молоды для участия в военных действиях на территории Италии».

— Эдмунду… Луиза… — от звука голоса Гуту я вздрогнула. Он звучал хрипло, с усилием. При этом призрак оставался так же неподвижен, сверля остановившимся взглядом одну точку. Двигалась только нижняя половина его лица. Выглядело это довольно жутко. Между тем я была уверена: сейчас он впервые смотрел на два маленьких белых свертка. Возможно, даже держал на руках.

Меня и саму словно перенесло в тот день, когда бабушка собрала нас всех в гостиной дома Рафаэла, открыв перед нами футляр с семейными драгоценностями и в тысячный раз рассказывая нам их историю. Правда в том, другом, мире это произошло в ее доме, в присутствии не только взрослых, но и детей, которых держали на руках отцы, сразу после крестин. Всем троим было больше трех месяцев, и медики уверяли: теперь они точно выживут. Насчет Фелиппе и нашего с Гуту Эдмунду сомнений не возникало и раньше — за Луизу же пришлось и побороться, и помолиться. Во многом выхаживать дочку помогали не столько доктора, сколько мать Гуту. В глухих деревнях наподобие той, из которой она родом, до сих пор, если у женщины ребенок доживает лет до трех, она автоматически становится и повитухой, и патронажной медсестрой, и педиатром, не имея при этом порой и элементарного школьного образования. И то ли она действительно была знающей женщиной, то ли просто повезло, но малышка выкарабкалась и собиралась жить долго и счастливо, не особо тревожа родителей.

И вот моя бабушка подходит к финалу вступительной части, и, нежно поглаживая черный с вышивкой футляр, сообщает, что никогда не хотела делить семейную реликвию, и решила подарить их той внучке, кто первая родит ребенка. И, хотя в этом мире, зная ее ко мне отношение, я уверена, что бабуля придумала бы сотню других историй, чтобы только сокровища достались ее любимой Луне, в идеальном мирке она осталась верна себе, и владелицей бесценных украшений стала я. Кузина порадовалась за меня вполне искренне: по большому счету, ни в том, ни в этом мире они не были ей особо нужны, — а вот тётю Агнесс этот факт здорово ударил по самолюбию. Впервые ее любимая дочурка в чем-то не стала первой. Тетушка даже попыталась деликатно возразить, сказав, что у меня двое детей, и в будущем могут возникнуть проблемы и споры, на что бабушка ответила: «Это будут уже проблемы Кристины. Я одинаково отношусь к обеим, и не изменю своего решения!». Наградой мне в тот момент стало не столько долгожданное превосходство над Луной, сколько почти не скрываемо перекошеная физиономия ее матери.

В этот момент я в реальности приложила ладонь к животу, как бы спрашивая, не альтернативная ли версия маленькой Луизы решила всё же снизойти до меня, на что мне было позволено поближе рассмотреть глаза малышки, которой так и не нашлось места в этом мире двадцать лет назад. Они тоже были светлыми, но не голубыми, а, скорее, прозрачными, и чем дольше я вглядывалась, тем больше они темнели, пока не стали цвета крепкого чая.

«И всё равно я люблю тебя куда сильнее!» — заверила я малышку, почему-то уверенная в своей правоте.

Тем временем рассказ Элензиньи постепенно приближался к альтернативному настоящему. Дети в нем стремительно подрастали.

— Всеми тяготами ухода за малышами занимались специально нанятые люди, — поспешила развеять беспокойства Гуту Элензинья, здраво рассудив, что ему быстро опротивели бы две орущие сутки напролет глотки и замотанная удовлетворением их потребностей жена. И была права: я слабо представляю, как буду справляться с одной, и двоих сразу пожелала лишь в шутку, зная, что забота о них лично меня никак не коснется. — Вам доставалось лишь самое приятное. Вы по очереди вечерами читали детям сказки, радовались улыбкам и первым успехам. Когда они стали старше, ты мастерил вместе с сыном несложные поделки и слушал стихи, которые выучила дочка. Кристина выбирала с дочерью наряды и мягко журила сына за разбитые коленки, сама обрабатывая раны в знак того, насколько сильно за него переживает. Адвокатская контора и проценты в банке от наследства твоего отчима приносили стабильный доход. Вы переехали в Сан-Паулу. Когда детям исполнилось три, взяли в привычку путешествовать. До начала Второй мировой изъездили всю Западную Европу и не раз. Побывали в Штатах. Некоторое время жили на две страны, пользуясь связями с твоими старинными университетскими приятелями, многим из которых тоже удалось добиться в жизни определенных успехов. К пяти годам дети свободно разговаривали на английском. С семи приступили к серьезному изучению французского. Так же Луиза с пяти лет занималась вокалом... Когда выступала на домашних концертах, ваши друзья шутили, что своим пронзительно высоким голосом она может разбивать стаканы.

«Значит, вместо «Светлой луны» К. Дебюсси другой мне придется слушать оперные арии? — не удержалась я от мысленного комментария. — Впрочем, весьма равноценный обмен».

— В предчувствии надвигающейся войны вы решили окончательно осесть на родине. Ещё больше упрочили свое положение в обществе. Вашей семье доверяли своё имущество и честь — это уже немало. О благотворительных мероприятиях, которые устраивает ваша семья, в городе чуть ли не легенды ходят! Твоё имя и имя твоей супруги у всех на устах, в то время, как Рафаэл и Луна выбрали для себя тихое семейное счастье и праздники в кругу семьи, — продолжало моё Солнышко лить Гуту в уши сладкий сироп, прекрасно зная, что в глубине души тот завидует Рафаэлу не меньше, чем я Луне. Завидует его успеху и тому, что я отдала предпочтение гонке за Рафом, а не вечному побегу от полиции, если бы ответила на ухаживания Гуту. — В настоящее время Эдмунду стал завидным женихом. И хотя отправить его в тот же университет, где учился ты, вы с Кристиной не рискнули из соображений безопасности, у него репутация образованного и знающего парня. Они учатся на одном курсе с Фелиппе в местном экономическом, благо слабые места у них в постижении наук разные, так что у твоего сына ещё со школы была возможность практиковаться во взаимовыгодном сотрудничестве.

Перед глазами вновь встал худощавый взъерошенный и немного неловкий черноволосый паренёк, которого я видела ещё лёжа в больнице. И имя, что удивительно, он носил то же самое. Многочисленных девиц, некоторые из которых старше почти на десять лет, он удерживал около себя на чистом обаянии и непревзойденным умении, как бы сказали в Москве двадцать первого века: «Вешать лапшу на уши». Красавцем он не был, как и его отец. Внутреннее чутье в виде все тех же распахнутых голубых глаз подсказывало, что и в учебе он «выезжал» только на взаимовыгодном сотрудничестве. Тот же Фелиппе не просто помогал «заделывать бреши» в тяжело дающихся предметах — он буквально учился за него взамен на «Тысячу и один способ преодолеть смущение перед девушкой и взять ее тепленькой, не вызвав подозрений и общественного порицания. Проверено на своем опыте». Некоторое пункты этого «великого» опуса, до этого хранившиеся исключительно в голове предприимчивого юноши, были бережно законспектированы в блокнот и адаптированы под ту самую одну единственную. А одна единственная у Фелиппе действительно одна во всех мною обозримых мирах.

Впрочем, такие крепкие, отчасти паразитические, отношения парней меня не удивляли ни в том мире, ни в этом, где я смотрю на историю со стороны. Парни росли почти как родные братья. Даже в идеальном мире, где Луна не только осталась жива, но и остановилась на одном сыне (возможно, больше ее организм просто не смог вынести, во всех смыслах), мой племянник был заброшен. Вместо траура Рафаэл был погружен в работу, пока жена каталась с гастролями по стране и миру. Их отношения с Рафаэлом, вначале нежные и бережные, полные романтических восклицаний, спустя двадцать лет брака только на родстве душ и держались. А их сын практически жил у нас, под влиянием старшего брата и сестры. Лишь с началом Второй мировой Луна сбавила обороты, и за несколько предыдущих лет переквалифицировалась из действующей балерины в преподавательницу танцев в местном клубе на пару с Верой. Не знаю, для чего мне нужно это знать, но это знание безусловно согревало сердце чувством свершившегося Высшего правосудия.

А вот Луиза оказалась далека от увиденной мной в больничной палате девчушки в школьной форме, прячущейся за штанину старшего брата, чтобы не получить нагоняй за разбитую вазу. Нескладная девчонка с куцыми черными косичками и острыми выпирающими коленками, хотя ни дня в жизни не голодала, навсегда осталась в каком-то третьем мире. Лу из тех рано расцветших особ, отцы которых, увидев, в кого превратились их маленькие девочки в платьицах с рюшечками, хватаются за сердце и заводят дома, как минимум, охотничий обрез и садовую лопату. Фигуру, молочно-белую кожу и любовь ко всем оттенкам красного девочка унаследовала от меня. От отца же ей достались огромные каре-зеленые глаза и длинные ресницы. Цвет волос объединял ее с братом, но это были отнюдь не тоненькие косички внебрачной Алиси, а копна блестящих густых волос. Правда лет до пятнадцати расчесывать свое богатство перед сном, до и после душа, она доверяла только мне. А уж вымыть всю эту красоту длиной чуть ниже поясницы было той еще работой, особенно после конкурсов и выступлений. Любящий пошиковать, но по сути своей прижимистый Аугусту (от формы имени «Гуту» мой альтернативный супруг отказался в начале сороковых, когда, по его мнению, перестал походить на моложавого юнца), даже предлагал остричь дочь в целях экономии, когда узнал, сколько денег уходит на шампуни и парикмахерскую. На что случайно услышавший это девятилетний Эду предложил коллективно побриться налысо: так и воды меньше уходить будет. Три недели после этого в доме никто не мог крепко уснуть, боясь, что чересчур деятельный молодой хозяин доберется до ножниц и опасной бритвы. Аугусту потом пришлось извиняться перед отпрысками за неосторожно сказанное слово.

Однако сама Луиза девушкой на выданье становиться не собиралась. Даже полностью оформившись, как девушка, она отказывалась переезжать от брата, согласившись лишь на ширму, а потому считала, что знает о юношах все и немного больше, и находила их легкомысленными и скучными, втайне мечтающими лишь о том, как бы усладить свою плоть и самолюбие. Естественный же свой огонь под юбкой, свойственный любому пышущему здоровьем женскому телу, она вкладывала в выступления и репетиции. Одним словом: гордость семьи и единственная любимая внучка и правнучка. В негласной борьбе внучат мужского пола все же побеждал Фелиппе. Эду не ревновал — лишь усмехался, что одерживает победы на других фронтах. На каких именно — оставалось только догадываться.

Я не знала, видел и узнавал ли Гуту то же самое, или его мысленному взору представали другие подробности повествования, но выглядел он довольным. В его до этого бессмысленном взгляде появились искры алчности. Ему явно нравилось происходящее вокруг, и он уже захотел этим обладать. Я прекрасно знала этот взгляд: таким он смотрел на протянутый конверт с деньгами за секунду до того, как выхватить его из рук.

— И, конечно, этот ребенок… Ребенок, которого носит сейчас Кристина… — продолжала искушать Элензинья, заставляя на миг усомниться в своей светлой натуре. — он твой. И никак иначе. Неожиданный, но приятный сюрприз, в то время, когда вы с ней уже успели забыть, что такое маленькие дети в доме. Дитя неподдельной любви и неугасающей чувственности. Кристина искренне любит тебя. Ты сам «вырастил» в ней ту, что хотел видеть рядом с собой. Она не дает повода в этом усомниться, даже в моменты, когда тебя гложет ревность. А все остальные, что сперва были против по разным причинам, давно заткнулись, видя ваш успех и счастье. И эти, последние, дни, которые будут совсем не последними, ты провел не в бегах, не за решеткой, а в одном из лучших отелей Сан-Паулу, вместе с семьей, отмечая окончание очередного успешно выигранного дела, и вдобавок — первый серьезный контракт Луизы на регулярные выступления в театре Сан-Паулу. И это и есть твоя настоящая жизнь. Все остальное — просто ночной кошмар. Тебе нужно только поверить и дать мне руку.

Элензинья, откинувшись в кресле, вытянула руку ладонью вверх.

— Верю, — произнес Гуту все так же хрипло, дернулся, подаваясь вперед всем телом и медленно, неуверенно, протянул ей руку.

Когда пальцы Элензиньи сомкнулись на его ладони, произошло странное. Гримаса боли исчезла с лица призрака. Так же медленно пропала и неряшливая небритость. Он стал выглядеть намного моложе и привлекательнее. На его лице вновь появилась улыбка, но она больше не напоминала животный оскал. Невольно я вновь вспомнила щеголеватого юношу с модными усиками, пригласившего меня на танец больше двадцати лет назад. В его глазах горел мальчишеский задор. Гуту словно светился изнутри, и вскоре этот свет охватил все его существо. Казалось, еще секунда и, как это бывает в кино, стремительным потоком этого яркого света он унесется к небесам. Но свет угас. Перед юной ведьмой предстал такой же прозрачный, но не мужчина, а маленький мальчик в старинной одежде и с бумажным кульком в руке.

— Простите, — улыбнулся он смущенной улыбкой, растерянно глядя на нас. — Мне надо идти. Наш новый знакомый пригласил нас с мамой в гости!

И мальчишка исчез, взорвавшись потоком мелких золотистых искр. Я стояла и еще несколько секунд хлопала глазами, не до конца осознавая, что это конец, и что все закончилось именно так. Затем подошла и включила прикроватную лампу.

Мое Солнышко уже открыла глаза и рассеянно оглядывала комнату.

— И почему ты не смогла сделать этого раньше? — спросила я без особого укора, просто с непониманием, зачем надо было позволять Гуту доводить меня до белого каления.

— Была не та точка отсчета, — ответила Эл, пытаясь отдышаться. — Когда я явилась к Гуту в камеру, он поднял шум и привлек охрану. А на суде, когда все уже произошло, меня просто к нему не пустило. Я всего лишь ведьма. Есть силы куда могущественнее меня.

— И он меня больше не потревожит? — спросила я с наивностью и надеждой.

— Не должен, — пожала плечами Элензинья. — А теперь — спать. Мне пора. Как только исчезну, время снова пойдет.

Я не стала задерживать свою девочку и села на постель. Элензинья подождала, пока я поудобней устроюсь в постели, и с усилием встала, опираясь на свои тяжелые железки.

— Солнце? — позвала я ее, уже протягивая руку к лампе, чтобы погасить свет.

— Что? — устало спросила она.

— Ты же сейчас сама как призрак, — начала я, и все же решилась задать давно волнующий меня вопрос. — Зачем тебе здесь опоры?

— Я не знаю, как ходить без них. Não sei, — пояснила она, имея в виду не столько физическую невозможность, сколько отсутствие самого знания о процессе.

Не став вдаваться в подробности, она исчезла.

Чуть помедлив, я погасила свет и закрыла глаза, но не прошло и пяти минут, как в спальню вбежал Рафаэл.

— Кристина… как?!. — воскликнул он. — Где ведьма?!

— Что?.. Рафаэл?.. — медленно приподнявшись на локте, я с непониманием и заторможенностью только что разбуженного человека посмотрела на мужа. — Что «как»?.. Какая еще ведьма?..

Успевшая уже задремать я даже не сразу вспомнила, что Элензинья появилась перед моими домашними во всей красе, да еще и из воздуха.

«Разве они не должны были это забыть? — подумалось мне. — Раз Рафаэл здесь с таким выражением лица, значит, нет. Надо выкручиваться».

— Что была в комнате твоей матери… — до Рафаэла медленно начало доходить, что не только Элензинья была там. — Кристина, как ты здесь оказалась?!

— О чем ты, Рафаэл?.. — я зевнула, прикрыв рот ладонью, и готовясь изображать беспокойство. — Я не выходила из комнаты с вечера.

— Но ведь пару минут назад… — мой муженек, очевидно, хотел пересказать мне недавние события и приписать провалы в памяти, однако я перебила его.

— Тебе, наверное, приснился кошмар, — «предположила» я. — Бедный! Ты тоже перенервничал из-за всего произошедшего.

— Не делай из меня дурака, Кристина! — рассерженно сощурился мой супруг. — Я в своем уме, и прекрасно все помню. Я проснулся от шума и крика доны Деборы. Тебя рядом не было. Я вышел в коридор узнать, что случилось, и твоя мама едва не сшибла меня с ног с криком, что ты в ее комнате с ножом для бумаг хочешь вскрыть себе вены. Зашел в комнату, а ты сидела на полу в окружении обрывков бумаг и кромсала ножом блокнот, бормоча что-то о том, что никто не должен узнать. А потом появилась ведьма.

В этот момент я сделала вид, что всерьез обеспокоена здоровьем мужа.

— Послушай, дорогой, тебе все это приснилось, — произнесла я тоном, не дающим возможности усомниться в моих словах. — Подумай сам: если бы это было правдой, моя мама уже была бы здесь.

Я в который раз зажгла эту несчастную лампу и подошла к Рафаэлу.

— Пойдем. Ты убедишься в этом сам, — произнесла я мягко и в то же время уверенно.

Разумеется, я понимала, что иду на большой риск, но в то же время осознавала: если моя мама не прибежала вслед за сенором Соуза Диашем, значит, ей и правда легче было поверить, что инцидент с дневником и ведьмой был сном.

Подойдя к двери в мою бывшую комнату вместе с Рафаэлом, я деликатно постучалась в приоткрытую дверь. Ответа не последовало. Я постучала еще раз и позволила себе деликатно заглянуть внутрь. В комнате никого не было. Тогда я без стеснения распахнула дверь перед мужем.

— Вот видишь, дорогой, здесь все хорошо, — успокаивающе протянула я, зажигая свет и демонстрируя идеальный порядок и спокойствие. — Ни следа беспорядка и ведьм. Теперь ты мне веришь?

Рафаэл неопределенно махнул головой, уже готовый согласиться с моей сомнительной версией, как за спиной раздался голос доны Деборы:

— Кристина? Рафаэл? Ох… А я надеялась, мне приснился кошмар…

— Кошмар, мама? — я снова изобразила удивление и, переглянувшись с мужем, прицокнула языком. — И тебе тоже?.. Я и не думала, что инцидент с тенью так всех напугает… Я уже и забыла о нем!

Мой «дражайший» супруг переводил взгляд с меня на дону Дебору, не в силах вымолвить и слова.

— Представляешь, мама, Рафаэл утверждает, что я пришла к тебе серди ночи и пыталась покончить с собой! — нервно усмехнувшись, пристально взглянула я на мать. — И это при том, что пару дней назад я всерьез чуть не погибла!

— Но… — начала было дона Дебора, очевидно, собираясь подтвердить, что так оно и было, однако я не дала ей этого сделать, обернув ее секундное замешательство в свою пользу.

— Вот именно, мама, ничего этого не было! — произнесла я так, точно начинаю сомневаться в здравости ума своего «благоверного». — Он встал среди ночи, ушел, а потом ворвался в спальню, как не в себе, и начал нести бред о том, что это я устроила истерику. Еще и ведьм сюда приплел!

— Ведьм?.. — неуверенно переспросила мама. — Но разве та твоя странная подруга не ведьма?

— Элензинья? Ведьма, — подтвердила я, — но откуда ей здесь взяться в столь поздний час? Не на метле же она сюда влетела в открытое окно? Завтра я могу позвонить ей и пригласить в гости. Сами ее обо всем расспросите.

Я пристально взглянула на мать. За долгие годы изучившая все мои хитрости и приемы, она вряд ли поверила моим словам, но этим своим взглядом я показала: лучше будет убедить Рафаэла в его неадекватности, чем докапываться до истинной сути этой мистической истории.

— Видимо, Рафаэл сам пришел к тебе и этим напугал, — добавила я. — Это очень похоже на приступ лунатизма!

Я сделала вид, что сама испугалась своей догадки.

— Но я не страдаю лунатизмом! — жестко возразил Рафаэл.

— Ты уверен, дорогой? — с самым невинным видом уточнила я. — На самом деле, это распространенное явление, особенно у мальчиков. С возрастом это проходит, и человек может даже не помнить, что с ним происходило подобное, однако в стрессовых ситуациях может повториться и во взрослом возрасте. Когда в ожидании свадьбы я жила в доме бабушки, доктор Жулиан рассказывал много подобных историй. Некоторые люди в таком состоянии даже картины пишут, а наутро ничего не помнят, и в обычном состоянии и солнышко нарисовать не в состоянии!

Рафаэл слегка наморщил лоб. Мои доводы, похоже, казались ему логичными, но он все еще предпочитал верить своей памяти, а не мне.

— Так может, это ты страдаешь лунатизмом? — выдвинул он последний аргумент в спасении собственной адекватности.

— Исключено! — вступила в разговор моя матушка, очевидно, потеряв всякое желание быть причастной ко всей творящейся чертовщине. — Если бы с Кристиной происходило нечто подобное, я бы знала.

— Это я во всем виновата, — сокрушенно проговорила я. — Заставила Рафаэла нянчиться со мной, как с младенцем! Совершенно не подумала, что тебе, дорогой, тоже нелегко… Тебе нужно отдохнуть, успокоиться… отпустить ситуацию.

— Да? — посмотрел на меня муж уже не вполне осознающим происходящее взглядом. — Наверное, ты права.

Решив, как всегда, что ситуация разрешится сама собой, Рафаэл осторожно отстранил меня и пошел прочь. Как я успела заметить, отнюдь не в комнату Фелиппе, а в направлении студии Луны.

Мама посмотрела на меня строгим взглядом, давая понять, что хочет услышать объяснение всему происходящему, но я, пропустив ее, наконец, в комнату, просто пожелала спокойной ночи.