Эхо гранатовой ночи (гет)

Утро тридцать первого октября в «Ракушке» началось с крика чаек и запаха корицы. Флёр, в рубашке Билла, с волосами, собранными в низкий свободный пучок, колдовала на кухне, но мысли её были далеко от завтрака. Сегодня был первый Хэллоуин Эльзы — не просто праздник, а точка отсчёта, первая веха в жизни девочки, которую её мать уже никогда не увидит.

Эльза проснулась в своей плетёной кроватке с требовательным гулением, будто звала: «Я здесь, обратите на меня внимание». Флёр, отставив недомешанное тесто для круассанов, поспешила в детскую и замерла на пороге. Девочка лежала на спинке, дрыгая ножками, и смотрела на подвешенную над кроваткой карусель с крошечными дракончиками, которую Билл смастерил на прошлой неделе. Её глаза, цвета осенних каштанов, следили за движением фигурок с сосредоточенностью учёного, изучающего неизвестный вид.

— Bonjour, ma petite citrouille [Здравствуй, моя маленькая тыковка], — пропела Флёр, наклоняясь к кроватке. — Ты готова к своему первому празднику?

Эльза в ответ пустила пузырь и ухватила её за палец. Хватка была крепкой, почти требовательной.

— О, у тебя хватка, ma petite [моя крошка], — усмехнулась Флёр. — Доминик тоже так держалась. Из неё выросла упрямая девица. — Она покосилась на Билла, который как раз вошёл с кружкой кофе. —В папу.

Билл фыркнул в кружку.

А Флёр вдруг замолчала. Улыбка вышла грустной. Джинни должна была быть здесь. Должна была наряжать свою дочь в первый костюм, смеяться, фотографировать, спорить с Лили, чей наряд лучше. Вместо этого — только Флёр, море за окном и тишина огромного дома, которую нарушало лишь гуление младенца.

Она вспомнила, как Джинни, ещё совсем юная, смеялась над её акцентом, а потом они вместе сидели на кухне Норы после битвы — уставшие, пропахшие дымом — и молчали, потому что слов не было.

А потом лето две тысячи четвёртого. Беременные, обе на последних месяцах, они сидели на веранде этого дома, глядя на море. Джинни, с отекшими щиколотками, в помятой дорожной мантии, сказала тогда: «Я не знаю, справлюсь ли». — «Справишься», — ответила Флёр. И она справилась. Четырежды.

Крошечный костюм оранжевой тыковки, с зелёной шапочкой-хвостиком приготовила заранее. Заказала у маггловской мастерицы, еще в октябре, когда Эльза поселилась в «Ракушке». Она достала наряд из шкафа, расправила на кровати и ахнула: он был до невозможности милым. Эльза, которую она взяла на руки, смотрела на яркую ткань с подозрением, но когда Флёр начала её одевать, не заплакала — только хмурила бровки, будто пыталась понять, зачем все эти сложности.

Через десять минут перед зеркалом сидела самая маленькая тыковка в истории магической Британии. Эльза таращилась на своё отражение, выпятив нижнюю губу, а Флёр, не в силах сдержать смех, схватила EyePhone и сделала снимок. Потом ещё один. И ещё.

— Твоя мама сейчас бы сказала: «Флёр, ты сошла с ума», — прошептала она, просматривая фото. — А потом бы попросила переслать ей все до единого.

Она выбрала лучший кадр — Эльза в тыковке, с круглыми от удивления глазами и кулачком у рта, — и отправила в семейный чат «Уизли-Поттер и К⁰». Подписала коротко: «Ma petite citrouille [Моя маленькая тыковка]. С первым Хэллоуином!»

Ответы посыпались почти мгновенно.

Лили: «КАКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ТЫКОВКА!!! ХОЧУ ТАКУЮ ЖЕ!!! МАМА, СМОТРИ!!!» Сообщение пришло, и Флёр замерла, глядя на экран. Лили написала «МАМА, СМОТРИ!!!» — по привычке, как писала всегда, когда хотела поделиться радостью. А мамы больше не было. Через минуту пришло второе сообщение от Лили: «Простите. Я забыла». И тут же — смайлик-тыковка. Флёр прижала ладонь к губам. Билл, всё это время стоявший у окна с кружкой кофе, увидел её лицо и молча обнял сзади, положив подбородок ей на макушку. Они стояли так, глядя на экран, пока не пришли новые сообщения.

Альбус: «Красиво». Одно слово, но для Альбуса это было равносильно поэме.

Джеймс: «Круто». Он был на перемене, писал коротко, но фото сохранил — Флёр знала это без слов.

Молли: «Благослови её, Мерлин. Какая прелесть!»

Артур: «Великий Мерлин! А магглы правда наряжают младенцев в тыквы? Какая чудесная традиция!»

Джордж: «Будущий ловец. Вижу по глазам. И по хватке».

Гермиона: «Чудесное фото, Флёр. Спасибо, что делишься с нами. Это очень важно».

Гарри: Флёр видела, что он в сети, что он печатает, останавливается, снова печатает. Прошло несколько долгих минут, прежде чем пришло сообщение: «Она очень на неё похожа. Спасибо, Флёр. За всё».

И последним — короткое, деловое, но оттого не менее тёплое сообщение от Гвен Ллойд: «Молодец, Флер. Тыковка что надо. С первым Хэллоуином, малышка. ».

Флёр перечитала все сообщения, чувствуя, как в груди разливается тепло, смешанное с горечью. Эльза на руках дёрнула её за волосы, требуя внимания. Флёр засмеялась, чмокнула девочку в макушку и понесла показывать ей море. Волны накатывали на берег — размеренно, неизбежно. И этот Хэллоуин, пусть и не такой, как мечталось, был очень важен

Гарри приехал в «Ракушку» через несколько дней — один.

Он стоял у камина, отряхивая сажу с мантии, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Прошел месяц с похорон. Дети были в магловской школе и у него появилось несколько часов, которые нужно было чем-то занять. Он мог бы остаться дома, разбирать бумаги, отвечать на соболезнования, которые всё ещё приходили совами. Но вместо этого шагнул в камин и назвал адрес «Ракушки».

Флёр встретила его с ребёнком на руках. Эльза не спала — смотрела по сторонам тёмными, внимательными глазами.

— Она только что поела, — сказала Флёр, протягивая ему девочку. — Гулять не откажется. Морской воздух полезен.

Гарри взял Эльзу неуверенно, будто впервые. Впрочем, так и было — впервые с тех пор, как Джинни не стало. Он держал дочь на вытянутых руках, боясь прижать слишком сильно или, наоборот, уронить. Эльза смотрела на него снизу вверх, хмуря бровки — совсем как Джинни, когда была чем-то недовольна.

— Привет, — сказал он хрипло. — Я твой... я Гарри.

Она смотрела, будто оценивая — достоин ли этот мужчина с растрёпанными волосами и усталыми глазами её внимания. Потом, видимо, решив, что достоин, ухватила его за палец и потянула в рот.

Флёр тихо рассмеялась.

— Ты ей нравишься. Она так только с теми, кому доверяет.

Гарри проглотил ком в горле. Он вышел на берег — Флёр осталась в доме, давая им побыть вдвоём. Море было серым, спокойным, октябрьский ветер холодил щёки. Гарри укутал Эльзу в одеяльце, которое дала Флёр, и пошёл вдоль линии прибоя. Девочка притихла, глядя на волны.

— Твоя мама любила море, — сказал он негромко. — Мы ездили сюда, когда ещё не было вас всех. Она бегала по песку босиком и кричала, что вода ледяная, но всё равно лезла. Упрямая была. Как ты, наверное.

Эльза чмокнула губами.

— Я не знаю, как буду справляться, — продолжил он. — У меня трое детей, которые потеряли мать. И ты. Ты даже не помнишь её. Я боюсь, что не смогу дать тебе то, что она дала бы. Что ты вырастешь и спросишь, почему я не уберёг её. И я не буду знать, что ответить.

Он замолчал. Ветер трепал его волосы, Эльза смотрела на него серьёзно и вдруг — улыбнулась. Беззубая, мимолётная улыбка, которая, возможно, была просто реакцией на ветер или на его голос. Но Гарри почувствовал, как внутри что-то отпускает.

— Спасибо, — прошептал он. — Я постараюсь. Обещаю.

Вечером, вернувшись домой, он застал Лили за рисованием. Она тут же потребовала рассказать, как там «наша Эльза». Гарри сел рядом, описал прогулку, умолчав о своих страхах. Лили слушала, кивая, и машинально теребила край платка, повязанного на шее, — а потом протянула новый рисунок: море, серое небо и две фигурки на берегу, большая и маленькая.

— Это ты и Эльза, — пояснила она. — Я хочу, чтобы она знала, что мы рядом.

Гарри обнял дочь, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он уткнулся лицом в её макушку, вдыхая запах красок и какао.

За ужином они ели яичницу, и Лили болтала о школе, а Альбус молчал, но в его молчании больше не было холода. Когда Гарри укладывал их спать, Альбус вдруг сказал:

— Ты молодец, пап. Что ездил к ней.

Гарри кивнул, не в силах говорить. Он вышел из комнаты, прикрыл дверь и прислонился к стене в коридоре. Глубоко вдохнул, выдохнул. Постоял так минуту, собирая себя по кусочкам. Потом отлепился от стены и пошёл вниз.

Второй визит — с детьми — состоялся на следующей неделе.

Лили с самого утра носилась по дому, проверяя, не забыла ли она подарок для сестры, засушенный цветок с клумбы, который она сама вырастила и теперь везла «для красоты». Альбус был спокоен, но в кармане его мантии лежала книжка — малышка, купленная на карманные деньги в маггловском магазине. «Для неё, когда подрастёт», — коротко пояснил он отцу, и Гарри не стал расспрашивать.

В «Ракушке» их встретили Билл и Флёр. Лили немедленно завладела Эльзой — под присмотром Флёр, — и принялась показывать ей цветок, рассказывать про школу, про рисунки, про всё на свете. Эльза слушала с важным видом, изредка дёргая Лили за волосы, отчего та взвизгивала и смеялась.

Альбус держался в стороне. Он стоял у окна, глядя на море, и не решался подойти. Гарри заметил это и тихо сказал:

— Она твоя сестра, Ал. Ты можешь просто быть рядом.

Альбус кивнул, подошёл к кроватке, где Лили уже устроила Эльзу, и молча положил рядом книжку.

— Это ей, — сказал он, не глядя ни на кого. — Когда подрастёт. Там картинки. Про драконов.

Флёр улыбнулась и пообещала читать Эльзе каждый вечер. Альбус кивнул и уже собирался отойти, когда Эльза, дрыгая ножками, случайно коснулась его руки. Он замер. А она — сжала его палец. Точь-в-точь как в первый раз, в больнице.

Альбус улыбнулся — редкой, мимолётной улыбкой, от которой у Гарри защипало в глазах.

Перед отъездом Лили долго целовала Эльзу в лоб, обещая приехать снова. Альбус просто стоял рядом, глядя на сестру, и Гарри видел: он запоминает. Её лицо, её ручки, её запах. Чтобы потом, вечерами, когда станет совсем тоскливо, было что вспомнить.

Билл проводил их до камина. Пожал Гарри руку и сказал негромко:

— Ты справляешься. Я вижу. Она была бы горда.

Гарри кивнул, не доверяя голосу. Шагнул в зелёное пламя и увлёк детей за собой — домой, в Годрикову Впадину, где их ждал пустой дом, но уже не такой холодный, как раньше.

В один из серых ноябрьских дней Кэти наконец решилась.

Письмо Джинни лежало в ящике её прикроватной тумбочки с самого октября, но не могла заставить себя открыть. Сегодня она достала его, села на край кровати и развернула.

«Кэти,

Я не прошу прощения. Просто знай: я думала о тебе. О твоём сыне. Каждый день. Это невыносимо.

Живи. Расти Конора.

Джинни»

Три предложения. Ни оправданий, ни просьб, ни обещаний. Только правда — голая, тяжёлая, как камень. Кэти читала их снова и снова, и что-то внутри неё медленно, неохотно оттаивало. Не прощение — до него было ещё далеко. Но признание: Джинни знала. Знала о её боли, о её сыне, о том, что натворила. И не пыталась обелить себя.

Кэти сложила письмо, убрала в карман и пошла в чулан. Там, с июня, стояла коробка с детскими вещами — она не прикасалась к ней с тех пор, как Анджелина помогла задвинуть её подальше от глаз.

Она вытащила коробку в гостиную, села на пол и открыла.

Распашонки. Крошечные, с вышитыми звёздочками — она купила их, ещё не зная пола, просто потому что звёзды казались ей символом надежды. Пинетки — белые, пушистые, связанные её матерью, которая так и не стала бабушкой во второй раз. Плед — мягкий, голубой, который они с Оливером выбирали вместе в магазине, ещё до всего. До статьи. До потери.

Она брала каждую вещь в руки, держала секунду и откладывала в стопку «отдать». Методично, без слёз. Так она делала всё в жизни — даже прощалась с нерождённым сыном. Вещи пахли детским порошком — она перестирала их перед тем, как сложить, когда ещё верила, что всё будет хорошо, что скоро она завернёт в них своего малыша.

Носочек — белый, с вышитым снитчем, который она связала в марте, когда ещё чувствовала, как сын толкается внутри, — она отложила отдельно. Его она не могла отдать.

Кэти достала из шкафа маленькую деревянную шкатулку — подарок матери на совершеннолетие. Открыла. Внутри было пусто. Она положила туда носочек, а сверху — письмо Джинни. Закрыла крышку, защёлкнула замок и убрала шкатулку на полку, в самый дальний угол.

Вызвала представителя приюта, пожилую ведьму, которая молча забрала коробку и так же молча ушла. Кэти осталась в пустой гостиной, глядя на дождь за окном. Завтра будет новый день

На следующий день, на тренировочном поле «Паддлмир Юнайтед», Оливер Вуд стоял у ворот и смотрел, как Том Миллз, тринадцатилетний вратарь из магглорождённых, отбивает бросок за броском.

Он нашёл этого парня несколько недель назад и сразу понял: талант. Сырой, неогранённый, но настоящий. Реакция — как у кошки, интуиция — на уровне врождённого чутья. Оливер тогда записал его имя в блокнот, а сегодня, наконец, привёл в академию. На тренировку к Кэти.

Они не виделись с июня — с того дня, как она выгнала его из больничной палаты. Не разговаривали, не пересекались. Оливер знал, что Кэти вернулась к работе ещё в августе. Их пути до сих пор не пересекались — он смотрел игроков на выезде, она тренировала молодёжку здесь. Сегодняшний день был первым, когда им предстояло оказаться в одном пространстве и взаимодействовать напрямую.

Кэти появилась на поле ровно в десять, как всегда. В тёмно-синей тренировочной мантии, с палочкой в кармане и свистком на шее. Она заметила Оливера сразу — он стоял у ворот, рядом с переминающимся с ноги на ногу мальчишкой, — но не подала виду. Просто кивнула и начала разминку.

Тренировка шла своим чередом. Кэти гоняла молодёжь до седьмого пота, отрабатывая манёвры, тактику, взаимодействие. Том Миллз встал в ворота и пропустил первый же бросок — от волнения. Кэти ничего не сказала, только велела повторить. Второй он взял. Третий — тоже. К четвёртому она уже стояла у края поля, скрестив руки на груди, и внимательно следила за его движениями.

В перерыве Оливер подошёл.

— Кэти.

Она обернулась. Лицо её было спокойным, почти безразличным.

— Вуд.

Он кивнул на поле:

— Что думаешь о Миллзе?

— Левый угол провисает. Реакция хорошая, но техника хромает. Надо работать над стартовым рывком — он запаздывает на полсекунды, когда бросок идёт в дальний угол.

— Я заметил. — Оливер помолчал. — Думаешь, стоит брать в академию?

Кэти пожала плечами:

— Потенциал есть. Если не сломается под нагрузками — через год-два можно выпускать на юниорские соревнования. Я напишу рекомендацию.

Оливер кивнул, сделал пометку в блокноте. Собирался уже отойти, когда Кэти вдруг сказала — негромко, не глядя на него:

— Конор спрашивал о тебе. В последнем письме.

Оливер замер.

— И что ты ответила?

— Правду. Что ты работаешь, что жив, что... — она запнулась, подбирая слово, — что ты его отец. И если он захочет, он может написать тебе сам.

— Он не пишет.

— Он не готов. — Кэти наконец посмотрела на него. В её глазах не было ни ненависти, ни тепла — только усталость. — Когда будет готов — напишет.

Она уже повернулась, чтобы уйти к команде, но остановилась. Достала из кармана мантии сложенный пергамент — не глядя, протянула Оливеру.

— Что это?

— Документы на развод. Я подала вчера. Твоя копия. — Голос её был ровным, как линия горизонта над пустым стадионом. — Можешь подписать, можешь нет. Это ничего не изменит. Но юридически... так будет правильно.

Оливер взял пергамент. Руки не дрожали — они просто стали чужими, будто принадлежали кому-то другому. Он смотрел на печать Министерства, на аккуратные строки, на пустое место для его подписи.

— Кэти...

— Не надо. — Она подняла руку, останавливая его. — Я не злюсь. Уже нет. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Ты свободен, Оливер. Живи как знаешь.

Она развернулась и пошла к команде. Свисток повис на шее, волосы собраны в тугой хвост, спина прямая — Кэти Белл, какой он её знал всегда. Только теперь она шла не к нему, а от него.

Оливер стоял с пергаментом в руке, и ветер с поля трепал края документа. Он смотрел ей вслед и думал о том, что потерял всё. Сначала сына. Потом жену. Потом Джинни. И теперь — последнее, официальное, необратимое.

Он сложил пергамент, убрал в карман мантии и заставил себя поднять голову. С поля донёсся свисток Кэти. Тренировка продолжалась. Работать. Это у него получалось лучше всего.

Вечером того же дня в Хогвартсе коридор четвёртого этажа гудел голосами — ученики тянулись к Большому залу, предвкушая ужин. Джеймс шёл один, засунув руки в карманы мантии. Он думал о последнем письме отца: «Эльза улыбнулась. Первый раз. Мы все тебя очень ждём на Рождество». Он чуть усмехнулся, но улыбка погасла, когда впереди, у поворота к лестнице, он заметил компанию — четыре слизеринца с третьего курса.

Розье и его свита. Джеймс знал их — они всегда держались вместе, как крысы, почуявшие еду. Сейчас они стояли кружком и слишком громко обсуждали что-то, не стесняясь проходящих мимо.

— ...говорят, у неё и до этого были шашни, просто никто не знал, — протянул Розье, лениво прислонившись к стене. — А Вуд — он же вратарь, у них реакция хорошая. На мячи и не только.

Гогот.

— Слушай, а может, Поттеры все не от Гарри? Мамаша-то, видать, по стадионам не только за снитчем гонялась.

Джеймс замер. Сердце ударило в рёбра. В ушах зашумело. Он знал: их четверо, Макгонагалл будет в ярости. Но перед глазами стояло лицо матери.

Он повернулся и пошёл на них.

— Что ты сказал? — голос прозвучал незнакомо, хрипло. — Повтори.

Розье обернулся, оценил ситуацию — один второкурсник против четверых — и ухмыльнулся:

— А, Поттер. Я говорю, твоя мамаша была...

Джеймс не дал ему закончить. Кулак врезался в челюсть Розье с такой силой, что слизеринец отлетел к стене. На секунду все замерли. А потом началось.

Двое навалились на Джеймса с боков, прижали к стене. Третий — коренастый, с бычьей шеей — замахнулся для удара. Джеймс успел подумать: «Сейчас будет больно» — и вдруг коренастый исчез. Кто-то сбил его с ног, впечатав плечом в каменный пол.

Конор.

Он возник из ниоткуда — взъерошенный, с бешеными глазами. Не сказал ни слова. Просто врезал ближайшему слизеринцу под дых, заслонив Джеймса спиной.

Драка длилась, может быть, минуту. Четыре против двух — расклад всё ещё скверный. Джеймс разбил кому-то нос, почувствовал хруст под костяшками и не понял, чей это — его или чужой. Конор приложил Розье лицом о каменный пол и сам едва успел увернуться от удара ногой. В коридоре запахло кровью. Кто-то из пробегавших мимо первокурсников завизжал и помчался за старостой.

— Что здесь происходит?!

Голос профессора Флитвика разрезал воздух, как лезвие. Драка замерла. Розье, с разбитой губой и наливающимся фингалом, попытался что-то сказать, но Флитвик взмахнул палочкой, и все шестеро застыли по стойке смирно.

— В мой кабинет. Все. Немедленно.

Отработку они отбывали в подземельях на следующей неделе — чистили старые котлы без магии.

Когда последний слизеринец, буркнув проклятие, исчез за дверью, Конор отложил щётку и сел прямо на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене. На скуле у него красовался свежий синяк — багровый, с жёлтым по краям. Джеймс опустился рядом, машинально потёр запястье. Мадам Помфри напоила его костеростом сразу после драки, кость срослась за ночь, но фантомная память о хрусте ещё держалась в мышцах.

Они долго молчали. Потом Конор спросил, глядя в потолок:

— Ну что, кости целы? А то я слышал хруст аж с другого конца коридора.

— Ерунда. Уже зажила. — Джеймс покрутил кистью, разминая. — Костерост в два счёта срастил. — Он помолчал. — Ты зачем полез? Они же про мою мать говорили. Не про твою.

Конор задумался. Потом сказал тихо:

— Ты мой друг. А мой отец... он всё это начал. Если бы не он, твоя мама, может, была бы жива.

— Не говори так.

— Это правда. — Конор повернулся к нему. В глазах стояло то, что он носил в себе с июня. — Я думал об этом каждую ночь. Если бы та статья не вышла... Может, всё было бы иначе. Твоя мама — жива. Мой брат жив и моя мама не плачет по ночам.

Джеймс не знал, что ответить. Он смотрел на свои пальцы и думал о том, что Конор только что сформулировал то, что он сам боялся даже помыслить.

— Твоя мама... — Конор запнулся. — Она была хорошим человеком? Ну, кроме того, что случилось?

— Да. — Джеймс сглотнул. — Она была лучшей. Она научила меня летать. Она смеялась громче всех на стадионе. Она... — голос сорвался, и он замолчал.

Конор кивнул, принимая.

— Я рад, что полез в драку, — сказал он. — Если бы я прошёл мимо, я бы себе не простил.

— Спасибо. — Джеймс повернулся к нему. В горле стоял ком. — За то, что не прошёл.

Конор слабо усмехнулся, потирая синяк:

— Знаешь, а тот, с бычьей шеей, он хорошо бьёт. Но ты ему тоже неплохо врезал. Я видел.

— Ага. — Джеймс впервые за вечер улыбнулся криво, но искренне. — Жаль, что тебя не было, когда я Розье с ног снёс. Это было красиво.

— Расскажешь.

Они снова замолчали. Тишина была не тяжёлой — просто тишиной двух пацанов, которые только что прошли через что-то важное и теперь знали: между ними всё по-другому. Крепче. Навсегда.

Джеймс достал из кармана брелок — серебряную метлу. Сжал. Металл потеплел.

— Альбус, — пояснил он в ответ на взгляд Конора. — У нас парные. Если один сжимает, второй чувствует.

Конор кивнул, будто это всё объясняло. Джеймс убрал брелок и вдруг сказал, глядя куда-то в стену напротив:

— Знаешь, я ей не успел сказать. Что люблю. В последний раз, когда видел. Я спешил на поезд.

— Ты сегодня показал. Ради неё четверым морду набил. Думаешь, нужно что-то ещё?

Джеймс выдохнул — не ответил, но в груди отпустило. Конор встал и протянул руку.

— Идём, Поттер. Котлы сами себя не почистят.

Джеймс принял руку, поднялся. Они снова взялись за щётки.

В середине ноября Гарри получил короткое, сухое письмо от МакГонагалл о драке. А через несколько дней, утром, когда он всё ещё думал об этом, Гермиона зашла без предупреждения — просто появилась в камине, отряхнула сажу с мантии и поставила на стол коробку с пирожными из «Флориана Фортескью».

— Я на пять минут, — сказала она, усаживаясь на стул. — Просто проезжала мимо.

Гарри хмыкнул. «Проезжала мимо» Годриковой Впадины по дороге из Министерства в никуда — это было в духе Гермионы. Он налил ей чай и сел напротив.

— Что случилось?

— Ничего. — Она откусила пирожное, прожевала. — Просто хотела убедиться, что ты жив.

— Жив.

— Вижу.

Они помолчали. Гарри знал, что она пришла не просто так — Гермиона никогда не приходила «просто так». И точно: допив чай, она полезла в карман мантии, достала телефон и положила на стол.

— Я не хотела тебе показывать. Но, наверное, ты должен знать.

Гарри взял телефон. На экране был открыт Совотвит. Тред с хештегом #ПоттерВуд — он думал, что этот хештег умер вместе с Джинни, но нет, он всё ещё жил, как сорняк, который невозможно выполоть. Комментарии под чьим-то постом о том, что «ребёнка Поттеров отдали Делакурам, потому что Гарри не справляется».

«Бедная девочка. Мать умерла, отец сбагрил родственникам».

«А может, это и не его ребёнок вовсе. Вуд должен забирать».

«Флёр Делакур — святая женщина. Взвалила на себя чужого ребёнка».

«Интересно, а Кэти Вуд знает, что у её муженька ребёнок на стороне?»

«Заткнитесь. У людей горе».

«Горе — не повод бросать детей».

Гарри читал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Бесконечная, серая усталость от того, что даже сейчас, им нет покоя.

— Я не для того, чтобы тебя расстроить, — тихо сказала Гермиона. — Просто хочу, чтобы ты знал: они будут говорить. Всегда будут. Что бы ты ни делал. Ты можешь сойти с ума, пытаясь им ответить, или можешь просто... жить дальше.

Гарри вернул телефон.

— Я знаю. — Он посмотрел в окно, на серое ноябрьское небо. — Эльза в «Ракушке», потому что так лучше для неё. Флёр справляется. А я... я учусь. Приезжаю, гуляю с ней, привыкаю. Это не «сбагрил». Это забота.

— Я знаю, — мягко сказала Гермиона. — И все, кто важен, знают. А остальные... — она пожала плечами, — пусть говорят.

Гарри кивнул. Гермиона допила чай, встала и, уже взяв горсть летучего пороха, обернулась.

— Кстати, Рон сказал, что ты молодец. Я тоже так думаю. — Она помялась. — И ещё... Невилл вчера заходил. Рассказал про Джеймса. Говорит, тот против четверых пошёл, один, за мать. Рон, когда услышал, сказал: «Наконец-то пацан показал характер». Я подумала, ты должен знать.

И исчезла в зелёном пламени.

Гарри остался сидеть за столом, глядя на пустую чашку. Потом встал, подошёл к каминной полке, где стояла фотография Джинни, и долго смотрел на неё.

— Я справлюсь, — сказал он. — Обещаю. Мы оба справимся.

Вечером того же дня Гвен Ллойд стояла у камина в доме Поттеров, отряхивая сажу с мантии. Она заглянула перед ночной сменой — проведать, как они. В руках у неё был небольшой свёрток — погремушка, зачарованная на мягкий, успокаивающий перезвон. Подарок для Эльзы.

Гарри встретил её на кухне. Гвен за эти недели привыкла читать его состояние по мелочам: круги под глазами всё те же, но плечи расправлены, а в глазах — уже не пустота, а усталая решимость. Держится.

— Я передам, когда поеду в «Ракушку», — сказал он, принимая свёрток. — Спасибо, Гвен.

Она кивнула и уже собиралась уходить, но Гарри вдруг спросил:

— Ты видела, что пишут? В интернете. Про Эльзу. Про то, что я её «сбагрил».

Гвен остановилась. Обернулась. Лицо её было спокойным, как всегда.

— В Мунго тоже судачат, — сказала она ровно. — Я слышала, как две медсестры обсуждали, что «ребёнка Поттеров отдали». Я пресекла. Сказала, что девочка под моим наблюдением, с ней всё в порядке, а если у них есть вопросы медицинского характера — я готова ответить. Вопросов не возникло.

Гарри хмыкнул. Устало, но искренне

— Спасибо.

— Не за что. — Гвен помолчала. — Газеты живут скандалами, Гарри. Сегодня — твоя дочь, завтра — чья-то ещё. А ты — её отец. Не важно, что пишут. Важно, что она будет помнить.

Она уже собралась уходить, но Гарри остановил её:

— Ты всегда знаешь, что сказать?

— Нет. — Гвен позволила себе намёк на улыбку. — Просто я говорю то, что есть. А правда, как ни странно, часто оказывается тем, что нужно услышать.

Она исчезла в зелёном пламени.

Альбус в своей комнате открыл ежедневник. Помедлил секунду, глядя на чистую страницу, и написал:

«Сегодня опять играл джаз. Гвен поставила Kind of Blue. Мама, я скучаю. Но уже не так больно, как вчера.».

В доме было тихо. Альбус отложил перо, заглянул к Лили. Сестра спала, свернувшись калачиком, прижимая к груди платок. Он поправил сползшее одеяло и тихо вышел. В коридоре было темно, только из-под двери родительской спальни пробивалась узкая полоска света.

Гарри лежал в постели, глядя на две фотографии на тумбочке: Джинни, смеющаяся на причале, и Эльза в тыковке, которую Лили распечатала и поставила в рамку. Он выключил свет. В темноте протянул руку и коснулся пальцем холодного стекла — сначала одного, потом другого.

— Я справлюсь, — сказал он тихо, не зная, кому обещает: себе, ей или детям.

И закрыл глаза. Сон пришёл быстро — неглубокий, прерывистый, но пришёл сам. Без снотворного. Без огневиски. Без долгих часов борьбы с мыслями. Впервые за много недель.

В Хогвартсе, в башне Гриффиндора, Джеймс проснулся посреди ночи. В спальне было тихо, только ветер гудел за окном да посапывали соседи по комнате. Он не сразу понял, что его разбудило, — а потом вспомнил: мама. Ему приснилась мама — молодая, рыжая, в тренировочной мантии «Гарпий». Она стояла на поле и смеялась, запрокинув голову, и ветер трепал её волосы. «Давай, Джеймс, — сказала она. — Покажи, чему научился». И он полетел.

Он лежал, глядя в тёмный потолок, и чувствовал тихую, тёплую грусть — и что-то ещё, похожее на благодарность. За то, что приснилась. За то, что смеялась. За то, что была.

Где-то далеко, в «Ракушке», Флёр сидела у кроватки и смотрела, как спит Эльза. В комнате было тихо, только море шумело за окном. Флёр рассказывала ей о матери — о смехе, о полётах, о любви. Эльза не понимала слов. Но во сне она чувствовала тепло голоса и улыбалась.

Это были первые шаги — неуклюжие, запоздалые. Но в верном направлении.