Тёмная лошадка (джен)

Озеро было тихим и тёмным. Едва они подошли к раскидистому дереву у воды, Рон резко повернулся к Луне.

— Ты знала, — сказал он. — И ничего нам не сказала.

Гарри не повысил голос, в отличие от Рона, но в нём тоже звучало напряжение:

— Луна… это не мелочи.

Она выдержала их взгляды спокойно.

— Знала. Давно. Хагрид просил не говорить.

— Но это же… — Рон беспомощно махнул рукой в сторону хижины. — Это не просто старые сплетни. Это дело, из-за которого его могут посадить!

Гарри провёл рукой по волосам.

— Если бы мы знали раньше…

— Что бы вы сделали? — мягко спросила она.

Никто не ответил.

Гермиона осторожно вмешалась:

— Сейчас важнее другое. Это действительно про Хагрида?

Луна кивнула. Рон тяжело опустился на камень.

—Если решат, что тогда наказали слишком мягко…

Он не договорил.

Гермиона вновь развернула газету.

— Послушайте. Они ни слова не пишут про дракона. А ведь это и есть официальный повод для проверки.

Гарри нахмурился.

— Думаешь, намеренно?

— Конечно намеренно. Если бы дело было только в драконе, об этом кричали бы на первой полосе. А здесь — намёки именно на старое дело.

Рон мрачно спросил:

— Это хуже?

— Возможно, — ответила Гермиона. — Дракон — это один случай. А статья выставляет всё как систему. Смерть преподавателя. Травмы. Смерть ученицы в прошлом. Это уже вопрос к школе в целом.

Она помедлила.

— И к её руководству.

Гарри поднял голову.

— То есть, к Дамблдору.

— Тогда директором был Диппет, — быстро сказала Гермиона. — Формально Дамблдора не могут обвинить за то, что было пятьдесят лет назад. Но если пересмотрят дело Хагрида, приплетут яйцо дракона и скажут, что тогда его наказали слишком мягко… это ударит по репутации директора. Скажут, что он знал и не вмешался.

Гарри тихо выругался.

— Значит, Хагрид — способ Малфоя добраться до Дамблдора?

— И дракон тоже, — добавила Гермиона. — Даже если о нём пока молчат.

И именно в этот момент на плечо Луны мягко опустилась бумажная птичка.

Она развернула записку.

Мисс Эшвуд,

На занятиях по Трансфигурации Вы позволили себе задать вопрос, затрагивающий различие между изменением формы и изменением сущности объекта. Подобные замечания среди учащихся второго курса встречаются нечасто.

В Хогвартсе существует Клуб теории магии — объединение тех, кто полагает, что магия представляет интерес не только как инструмент, но и как предмет анализа. Школьная программа, по вполне объяснимым причинам, уделяет фундаментальным вопросам ограниченное внимание.

Мы обсуждаем структуру заклинаний, пределы устойчивых преобразований и проблему магической идентичности — темы, требующие сосредоточенности и определённой степени интеллектуальной дисциплины.

При наличии устойчивого интереса Вы можете присутствовать на ближайшем собрании в качестве приглашённого слушателя.

Сегодня, восемь часов вечера.

Седьмой этаж, напротив гобелена с Варнавой Вздрюченным.

Пройдите мимо стены трижды, ясно представляя помещение, пригодное для серьёзной теоретической дискуссии.

Число присутствующих определяется не формально, а соображениями интеллектуальной целесообразности.

Просим воздержаться от упоминания Клуба в разговорах с теми, для кого магия ограничивается практическим применением.

От имени действительных членов

Клуб теории магии

Луна едва успела дочитать — Рон тут же вырвал записку из её рук.

— Дай-ка… — пробормотал он и начал читать вслух с нарочитой важностью: — «Интеллектуальная дисциплина… пределы устойчивых преобразований… соображения целесообразности…» — Он скривился. — Мерлин, какая скука.

Он сунул записку обратно Луне.

— Клуб теории магии. Звучит как добровольное наказание.

Гарри пожал плечами.

— Я бы туда точно не пошёл.

— Это же тот самый клуб, — тихо сказала Гермиона, нахмурившись. — Туда берут не всех.

— Очевидно, — усмехнулся Рон. — И слава Мерлину.

Гермиона вспыхнула.

— Вообще-то это серьёзные вопросы! Странно, что меня… — она осеклась.

Луна аккуратно сложила пергамент.

— Я, если честно, предпочитаю копаться в теплицах и ходить на кружок ухода за магическими существами, — пожала она плечами. — А не разбирать пределы сущности трансфигурированных табуреток.

Рон энергично закивал.

— Вот это правильный подход.

Гермиона только вздохнула — и всё равно ещё раз украдкой взглянула на записку.

Спустя пару минут Гермиона почти бегом направилась к замку, прижимая газету к груди — она уже перечисляла вслух возможные разделы в библиотеке, где могли храниться протоколы старых слушаний. Гарри и Рон, переглянувшись, поспешили к мастерским, находимшимся, как и зельеварни, в подземельях — у них начиналось первое занятие в клубе артефакторики, и Рон, несмотря на тревогу за Хагрида, заметно оживился. У Луны до кружка по уходу за магическими существами оставался целый час, и она решила остаться у озера. Сев на плоский камень, она дождалась, пока ребята скроются в замке, и только тогда вытащила из сумки тонкий чёрный дневник. Несколько секунд она просто держала его на коленях, глядя на тёмную воду, а потом раскрыла.

— Здравствуй, Том.

— Ты не писала довольно давно.

— К Хагриду приходил министр. В газете пишут, что дело о смерти ученицы могут пересмотреть. Если это произойдёт, его снова будут судить. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, что Министерство любит возвращаться к старым историям, когда ему требуется продемонстрировать принципиальность. Однако пересмотр дела редко заканчивается тем же приговором, что и в первый раз. Обычно это означает, что кто-то сомневается в прежнем решении.

— Ты хочешь сказать, что Министерству это может быть выгодно?

— Я хочу сказать, что система не любит признавать ошибки, если не собирается использовать их в собственных целях. Если они открыли дело заново, значит, прежний вывод больше не устраивает тех, кто сейчас принимает решения.

— Его исключили и посадили на полгода в Азкабан. Этого было недостаточно?

— Исключение — это административная мера. Она не отвечает на вопрос о виновности, она лишь устраняет проблему из поля зрения. Возможно, теперь кому-то хочется ответить на вопрос иначе.

— Ты знал, что Хагрид невиновен. Это была Тайная комната. И василиск.

— Ты пишешь это с уверенностью человека, у которого есть доказательства. Я бы сказал, что для ученицы ты располагаешь весьма специфическими сведениями.

— Ты открыл Комнату.

—Это не преступление. Я проверил легенду. Я хотел убедиться, что Наследие Слизерина не является пустой сказкой.

— И выпустил василиска.

— Василиск — не заклинание, которое можно контролировать движением палочки. Это древнее создание, существующее по своим законам. Я не направлял его по коридорам с указкой в руке.

— Но ты понимал, что он опасен.

— Опасность — не то же самое, что намерение. Туалет, где погибла девочка, давно не использовался. Он считался заброшенным. Она оказалась там случайно. Я не рассчитывал на её присутствие.

— Значит, это был несчастный случай?

— Смерть — да.

— И ты обвинил Хагрида.

— Я указал на того, кто уже нарушал правила и держал в замке существо, которое можно было предъявить родителям девочки. Его исключение выглядело логичным шагом. Совет попечителей получил виновного, родители — успокоение, школа — возможность продолжить работу.

— А ты — свободу.

— Я — возможность не стать следующим обвиняемым. В такие моменты подозрение распространяется быстрее огня. Я не собирался позволить, чтобы легенда о наследнике Слизерина завершилась для меня неблагоприятно. Видишь ли, слишком многие в замке знали, что я змееуст.

— Ты не чувствовал, что поступаешь неправильно?

— Я оценивал риски. Признание вины не изменило бы случившегося. Но признание могло бы уничтожить меня. Дамблдор бы поручился за Хагрида. За меня — нет. Вполне вероятно, что я не отделался бы ни исключением, ни Азкабаном. В подобных обстоятельствах идеализм — форма самоубийства. После этого я в очередной раз понял, насколько уязвима человеческая жизнь перед чужими решениями. Сегодня тебя милуют, завтра — приговаривают.

— Поэтому ты сделал себя… более устойчивым?

— Интересное слово. Ты всё чаще выбираешь формулировки, которые подразумевают нечто большее, чем школьная программа.

— Ты боишься, что я знаю слишком много?

— Я скорее удивлён, что ты задаёшь вопросы так, будто действительно знаешь, что держишь в руках.

— Ты разделил себя, чтобы не исчезнуть вместе с возможным обвинением? Сомневаюсь, что ты просто запер себя в дневнике… целиком.

— Ты предполагаешь, что человек может перестать быть целым по собственной воле?

— Я спрашиваю, можно ли сохранить себя, если мир готов стереть тебя в любой момент.

— Можно, если перестать быть зависимым от его решений. Целостность — понятие романтическое. Сохранность — практическое.

— Даже если для этого нужно переступить через смерть?

— Что ж, кажется, ты действительно имеешь некоторое… представление о том, о чём говоришь. Смерть уже произошла. Я лишь воспользовался случаем.

— И решил больше никогда не позволять миру решать, жить тебе или нет.

— Именно так.

Луна ещё несколько секунд смотрела, как чернила впитываются в бумагу, потом тихо вздохнула и закрыла дневник. Обложка легла на место с мягким хлопком, будто разговор просто оборвался, а не закончился. Она убрала тетрадь в рюкзак и поднялась.

До кружка по Уходу оставалось совсем немного времени, а декан недвусмысленно предупредила её, что Граббли-Дерг не любит опаздывающих.

Спускаясь по тропинке к лесу, она вдруг поймала себя на том, что думает вовсе не о Хагриде.

Смогла бы она воспользоваться чьей то смертью, если бы это спасало её? Не спланировать — нет. Но если смерть уже случилась… если обвинение уже ищет жертву… если нужно только чуть-чуть направить взгляд в другую сторону?

Мысль оказалась неприятной и липкой не потому, что была невозможной.

А потому что была слишком логичной.

А если речь шла бы не о случайности?

Если бы кто-то представлял реальную угрозу? Насколько плох должен быть человек, чтобы его убийство можно было назвать защитой? Достаточно ли того, что он однажды уже предал? Что из-за него умерли?

Луна вспомнила крысиные усы Коросты и странный, испуганный блеск маленьких глаз.

Ветер донёс запах сырой земли и хвои. У опушки Запретного леса уже сидела стайка учеников.

Луна поправила лямку рюкзака.

Может быть, всё было проще. Может быть, она слишком усложняет.

В конце-концов, если ей вдруг потребуется героическая жертва, Златопуст Локонс наверняка найдёт способ пасть красиво — с эффектной позой и подписанной фотографией.

Мысль была настолько нелепой, что Луна рассмеялась, и напряжение отпустило.

*

У самой опушки Запретного леса, там, где высокие деревья давали густую прохладную тень, стояли две простые деревянные лавки. Перед ними — длинный стол, на котором в корзинках лежали свёрнутые бинты, пучки шерсти единорога, керамические миски с водой, ступки с пестиками и аккуратно подписанные пузырьки с зельями. Чуть в стороне стояли три переносных ящика и одна плетёная клетка.

Луна подошла одной из первых. Седрик Диггори, старшекурсник с Пуффендуя, уже стоял у стола, с интересом разглядывая инструменты. Вскоре подошёл Невилл Лонгботтом, уверенно поздоровался с Седриком и присоединился к тому за рассматриванием стола. За ним появились Парвати Патил и Миллисента Булстроуд; единственная слизеринка встала чуть в стороне от компании. Ханна Эббот тихо поздоровалась со всеми, а Терри Бут из Рейвенкло сразу занял место ближе к столу.

Профессор Граббли Дёгр появилась из-за деревьев, отряхивая руки. Она была коренастой ведьмой с коротко подстриженными седыми волосами и прямой, уверенной осанкой. Серые глаза её смотрели строго и внимательно. Мантия на ней была аккуратной и неброской, плотные ботинки — практичными, а в движениях не чувствовалось ни суеты, ни лишней мягкости.

— Добро пожаловать, — сказала она коротко. — Наш кружок — это не уроки и не поход Ньюта Скамандера. Здесь не будет гиппогрифов, мантикор и прочих эффектных созданий. Острых ощущений вам добавит профессор Кеттлберн, если вы на третьем курсе выберете Уход. Мы — не охотимся за впечатлениями. Мы учимся исправлять последствия чужой неосторожности.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Большинство магических существ, которых заводят в качестве питомцев, страдают от небрежности хозяев. Перегрузили, перекормили, неправильно наложили чары, забыли, что даже маленькое существо чувствует боль так же, как большое. Этим мы и будем заниматься — магическим целительством для безобидных существ.

Невилл заинтересованно подался вперёд.

— Прежде чем начнём, — продолжила профессор, — скажите, у кого есть питомцы.

Парвати первой подняла руку.

— У меня кролик, профессор. Обычный… ну, магловский.

— Магловские тоже болеют, — спокойно заметила Граббли Дёгр. — Хорошо.

Миллисента чуть помедлила.

— Книззл, — коротко сказала она.

Из клетки донёсся раздражённый шорох.

— Вот и проверим, насколько вы внимательны к его состоянию, мисс Булстроуд, — кивнула профессор.

— У меня жаба, — тихо добавил Невилл.

Он выглядел так, будто ожидал смешков, но их не последовало.

— Прекрасно, — сказала Граббли Дёгр. — Жабы особенно чувствительны к бытовым зельям.

Седрик покачал головой.

— У меня никого нет, профессор.

— Это не обязательное условие, мистер Диггори. Здесь рады всем, кто любит животных.

— У меня тоже нет, — сказала Ханна.

— У меня сова, — сказала Луна, пристыженно подумав, что почтовая птица второй год на попечении домовиков.

Граббли Дёгр удовлетворённо кивнула.

— Тогда начнём с того, что имеем.

Она открыла первый ящик. Внутри сидела серая сова с неестественно отставленным крылом.

— Перегруз. Хозяин решил, что лишняя сумка с письмами для сычика — мелочь. Не каждый вид магических сов в состоянии переносить тяжёлые грузы.

Во втором ящике лежал крупный полосатый книззл Миллисенты; шерсть на боку была подпалена.

— Попытка скрыть царапину иллюзией.

Миллисента покраснела.

В третьем обнаружилась зелёная жаба.

Невилл удивлённо моргнул.

— Простите, профессор… жаб тоже лечат?

Граббли Дёгр посмотрела на него внимательно, но без насмешки.

— Мистер Лонгботтом, если существо способно чувствовать боль, его лечат. Независимо от размера.

Невилл покраснел, но серьезно кивнул.

Луна подошла ближе к столу. В тени деревьев было прохладно, пахло сырой корой и травами. Сова тихо переступила лапами.

— Кто из вас умеет держать крыло так, чтобы не усилить растяжение? — спросила профессор.

Луна подняла руку.

— Покажите.

Она осторожно взяла сову, поддерживая её у основания крыла, не сжимая, а лишь удерживая. Птица дёрнулась, но быстро успокоилась.

— Не давить, — пояснила Луна. — Только поддерживать вес.

Седрик подал пучок волос единорога. Парвати держала пузырёк с мазью. Терри внимательно следил за движениями. Даже Миллисента сделала шаг ближе.

Жаба негромко квакнула, и Невилл осторожно взял её в ладони, как будто она была из стекла.

Под густыми ветвями было тихо. Никакой бравады — только перья, шерсть, прохладная кожа и осторожные прикосновения.

Луна поймала себя на том, что улыбается.