Сказки для Пети (джен)

Тарас, чувствуя, как жена расслабилась в его руках, прищурился. Раз уж пошла речь о «сахарности», он решил, что следствие требует продолжения. Его ладонь, до этого просто покоившаяся на её талии, начала неспешно и бережно поглаживать её плечо, а затем он коснулся губами её виска, шепча слова, совсем не подобающее строгому следователю.

— А ну-ка, Анастасия Андреевна, — проворковал он, и в его голосе появилась та самая бархатная глубина, от которой у Насти всегда пробегали мурашки. — Раз у нас тут такие кондитерские метафоры... проверим-ка и вас на «сахарность». Не растаете ли вы, душа моя, от моих ласк?

Настя на мгновение замерла, а потом, окончательно забросив всякую серьёзность, спрятала лицо у него на груди.

— Ой, таю, Тасенька, таю! — подыграла она ему, но тут же осеклась, почувствовав под собой нечто совсем не располагающее к «таянию». Что-то крайне твёрдое и ощутимое больно упёрлось ей в бедро. Настя со смехом отстранилась и приподнялась, подозрительно глядя на его халат.

— Слушай, проверяльщик... я-то, может, и таю, а вот ты — ни капли. У тебя там что-то такое... внушительное, что никаким сахаром не назовёшь. Прямо торосы на Двине в морозный полдень.

Тарас на секунду озадачился, а потом с досадой хлопнул себя по карману, откуда раздался отчётливый металлический лязг.

— Тьфу ты... Настенька, виноват! — он выудил из кармана тяжёлую связку ключей от рабочего сейфа и массивную личную печать на цепочке. — До чего доперекладывал, что забыл в портфель выложить.

Настя смеялась, глядя, как он с ворчанием складывает «улики» на стол рядом с вазочкой варенья. Металл глухо брякнул о дубовую столешницу, и следователь снова притянул жену к себе, надеясь на продолжение «таяния».

— Вот и верь после этого мужчинам. Обещают ласки и сладости, а сами на свидание с железяками приходят.

Настя поёрзала, устраиваясь поудобнее, но уже через секунду замерла. Она приподняла бровь и посмотрела на пустой карман халата, а потом — прямо в глаза мужу.

— Тасенька, — протянула она, и в её голосе зазвучал опасный смех. — Ключи на столе. Печать, я вижу, тоже там. Но вот «торосы на Двине» никуда не делись. Даже напротив — стоят себе как ни в чём не бывало.

Тарас на мгновение смутился, но тут же взял себя в руки. Он не был бы лучшим сыщиком Петербурга, если бы не умел быстро подбирать аргументы. В его голосе, ставшем низким и вибрирующим, послышалась улыбка:

— Видишь ли, Настенька, это прямое следствие нашего эксперимента. В процессе его проведения… э-э... прямо перед нами… э-э… встали во весь рост неоспоримые факты. Крайне непоколебимые факты, которые так просто не скроешь.

Настя уткнулась лбом в его плечо, содрогаясь от беззвучного смеха.

— Крайне непоколебимые, значит? — прошептала она, щекоча его дыханием. — И как же мы будем приобщать это к делу?

— Полагаю, — Тарас перехватил её поудобнее и встал вместе с ней на руках, — что нам придётся перенести заседание в спальню. Там у нас как раз подходящая обстановка для окончательного вынесения приговора. Без посторонних свидетелей и лишней одежды.

— Ой, таю, — Настя обхватила его за шею, — совсем таю... Но смотри, Тася, за такое «вещественное» ведение дела я могу и жалобу подать. За превышение должностных полномочий.

— Подавай, — хмыкнул Тарас, уверенно шагнув в тёмный коридор. — Я сам же её и рассмотрю. С особым пристрастием.

Тарас не стал дожидаться официальных жалоб. Он легко, будто Настя весила не больше той самой вазочки с вареньем, отнес её в спальню. В полумраке комнаты «торосы» и «сахарность» окончательно перестали быть просто шуткой.

Когда он опустил её на прохладные простыни и притянул к себе, Настя почувствовала, что шутливое «таю» превращается в самую что ни на есть физическую реальность. Его руки, горячие и ласковые, проходили по её коже, стирая границы между «мной» и «ним».

— Ну что, Анастасия Андреевна, — прошептал он ей в самые губы, и его дыхание обожгло не хуже кипятка из самовара. — Всё ещё таете?

— Исчезаю, Тася... — выдохнула она, обвивая его шею.

И в какой-то момент всё земное просто перестало существовать. Настя почувствовала, как её сознание, подхваченное волной его силы и нежности, словно оторвалось от подушки, от комнаты, от самой Моховой улицы.

Это было похоже на тот самый полёт, о котором Тарас рассказывал Пете в сказке, только безо всякой грусти. Она действительно улетела в небо — тёмное, звёздное, гулкое небо их общей страсти. Там не было ни детского плача за стеной, ни скрипа проезжающих под окнами экипажей, ни настойчивого боя часов в столовой, вечно напоминавших о недоделанных делах — только чистый восторг и ощущение невероятной высоты, от которой захватывало дух.

Когда через вечность она «приземлилась» обратно, уткнувшись носом в его плечо и слушая, как бешено колотится сердце под его рёбрами, то лишь тихонько всхлипнула от переизбытка чувств и тут же улыбнулась.

— Тасенька... — прошептала она, запуская пальцы в его волосы. — Если это и было твоё рассмотрение жалобы, то я требую незамедлительного назначения повторных слушаний.

Тарас, всё еще тяжело дыша, натянул на них одеяло и крепко прижал её к своему боку.

— Назначим, — отозвался он низким, хриплым голосом, от которого по коже снова пошли мурашки. — Но сначала дай следователю хотя бы отдышаться. После таких бурных прений... по регламенту положен технический перерыв. Для пополнения материалов дела.

Он ещё крепче прижал к себе жену и закрыл глаза. В спальне наступила тишина, которая бывает только после объявления перерыва в судебном заседании.