Лёд в голове (джен)

Глава двадцать первая. Оружие против себя

1. Затишье

Затишье продержалось шесть дней.

Оно было относительное: комплекс на восьми ногах больше не приезжал, дроны управы отработали свои сорок два дома и ушли на другой квадрат, и жизнь во дворе вернулась к обычному — бабушки, качели, кот на теплотрассе.

А Лина в эти шесть дней впервые за месяц жила по расписанию.

Расписание придумала Рита, и оно было тошнотворно разумным.

Подъём в семь.

Завтрак — обязательно, без разговоров, и не «ковырять», а есть.

Утром — ходьба: сначала полтора километра, потом два, потом два с половиной. Ходили по нижнему переходу, потому что там было тепло, ровно и никто не смотрел.

Днём — приём.

Три человека. Не восемнадцать.

Это правило Лина ввела сама на следующее же утро после того, как оператор, садясь в фургон, сказал: восемнадцать за два часа — это много, три за два часа — это никак.

— Он нам, между прочим, сделал подарок, — сказала тогда Лина.

— Какой?

— Он сказал порог, — сказала Лина. — Он мог не говорить.

Вечером — работа с чипом: не больше сорока минут, под Ритиным присмотром и с записью расхода.

Ночью — сон.

Со сном было хуже всего.

Лина засыпала быстро, а просыпалась в четыре и лежала, и лежала бы до утра, если бы не Скайдайн, который в такие ночи начинал считать вслух, и она отключалась примерно на семидесятом.

2. Одеколон

Агенты появились на четвёртый день.

Точнее, появились они, скорее всего, раньше, а на четвёртый день их обнаружил Нюх.

Он спустился в мастерскую в одиннадцать утра, сел, налил себе компота и сказал:

— На барахолке трое чужих.

Все обернулись.

— Откуда знаешь? — спросила Молли.

— Понюхал, — сказал Нюх.

Он поставил кружку.

— Первый, — сказал он, — стоит у прилавка с разъёмами четвёртый час и ничего не купил. От него пахнет одеколоном.

— И что?

— То, что одеколон стоит две с половиной тысячи, — сказал Нюх. — Я его знаю. Это «Кедр и соль», Рига, поставка через Псков, у нас в районе его никто не носит, потому что за две с половиной можно неделю есть.

— Может, ему подарили, — сказала Юля.

— Может, — согласился Нюх. — Только он им пользуется правильно. Две точки, за ушами. Люди, которым дарят дорогое, льют на грудь и в волосы, потому что жалко экономить. А правильно им пользуются те, кто носит его каждый день.

— Второй, — сказал Нюх.

— Что второй?

— Второй ходит по рядам и трогает импланты. Берёт, вертит, кладёт. За полчаса потрогал сорок штук.

— Покупатель.

— Покупатель трогает три, — сказал Нюх. — Максимум пять. Потому что он ищет свой размер и своё поколение. А сорок трогает тот, кто составляет опись.

— А запах?

— А запах у него никакой, — сказал Нюх. — Совсем. Ни пота, ни табака, ни еды, ни дома. Так пахнет человек, который сегодня утром вышел из чистого помещения и не успел ничем пропахнуть.

— Третий?

Нюх поморщился.

— Третий чихнул, — сказал он.

— И?

— И из него вылетело.

В мастерской стало тихо.

— Что вылетело? — очень осторожно спросила Рита.

— Штука, — сказал Нюх. — Маленькая. Миллиметра четыре. Упала на асфальт, он её быстро подобрал и сделал вид, что уронил монетку.

— Носовая камера, — сказал Скайдайн через динамик.

— Что?

— Носовая камера, — повторил он. — Ставится в носовой ход, снимает через ноздрю, питание индукционное. Дрянь редкая и дорогая. И — малявка, послушай внимательно — она выпадает при чихании. Это её главный конструктивный недостаток, известный с две тысячи девятого года.

3. Что с ними делать

— Взять, — сказала Молли.

— Нет, — сказала Лина.

— Лёд.

— Нет, — повторила Лина. — Объясни, зачем.

— Затем, что они здесь и они смотрят.

— И если мы их возьмём, — сказала Лина, — они перестанут быть здесь, и вместо них приедут другие, которых мы не знаем.

Молли посмотрела на неё через зеркальные линзы.

— Продолжай, — сказала она.

— Сейчас у нас трое известных, — сказала Лина. — Мы знаем, как они выглядят, чем пахнут и что делают. Мы знаем их привычки. Мы можем ходить мимо и знать, что нас видят.

— И что в этом хорошего?

— То, что мы можем управлять тем, что они увидят, — сказала Лина.

Молли молчала секунд пять.

— Ага, — сказала она.

Нюх фыркнул.

— Девочка права, — сказал он. — И, между прочим, тут это старая местная наука. У нас участковый двадцать лет ходит по одному маршруту, и все знают когда. Знаете, что делают люди?

— Что?

— Ничего, — сказал Нюх. — Они просто не делают ничего плохого в четверг с двух до трёх. И все довольны: участковый ходит, люди не попадаются, район спокойный.

— И всё-таки, — сказала Молли, — их надо обозначить.

— Как?

— Чтобы они знали, что мы их знаем, — сказала Молли. — Иначе они полезут глубже.

Лина подумала.

— Хорошо, — сказала она. — Только не мы.

4. Огурцы

В итоге пошёл Нюх.

Он взял банку огурцов — трёхлитровую, из тех, с тридцатью четырьмя компонентами в рассоле, — и пошёл на барахолку.

Он подошёл к первому — тому, что с одеколоном, — и поставил банку на прилавок.

— Держи, — сказал он.

Тот посмотрел на банку.

— Это что?

— Огурцы, — сказал Нюх. — Свои. Ты четвёртый час стоишь, ничего не купил и, я так понимаю, не обедал.

Мужчина медленно поднял глаза.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал Нюх. — И передай своим: одеколон смени. «Кедр и соль» тут никто не носит. Тебя по нему за квартал слышно.

И ушёл.

Через два часа все трое уехали.

Через сутки на барахолке появились двое других — гораздо более грамотных: в старых куртках, с честным запахом пота и табака, покупающие мелочь и торгующиеся.

— Вот эти хорошие, — сказал Нюх с уважением. — Этих я вычислил только потому, что они торгуются неправильно.

— Как неправильно?

— Они торгуются, — сказал Нюх. — А у нас в районе не торгуются. У нас говорят «дорого» и уходят. А потом возвращаются через час и берут.

5. Женя и Жанна

Близнецы появились на пятый день.

Их привёл Нюх — просто спустился с ними по лестнице и сказал:

— Это Женя. Это Жанна. Они у меня иногда живут.

Им было лет по двадцать пять.

Они были близнецы — не одинаковые, но с тем неуловимым сходством, из-за которого через минуту перестаёшь различать, кто из них что сказал.

Оба серые: серые глаза, серые куртки, серые коротко стриженные головы.

Женя был выше на полголовы и хмурился.

Жанна улыбалась — не приветливо, а как-то очень внутрь, будто ей только что рассказали смешное про присутствующих.

— Привет, — сказала Жанна.

— Привет, — сказала Лина.

Жанна посмотрела на неё.

Потом на её затылок.

— Ага, — сказала она.

— Что «ага»?

— Ничего, — сказала Жанна. — Просто мы про тебя слышали.

— От кого?

— От всего района, — сказал Женя. — Ты вчера во дворе объясняла тридцати четырём людям, что такое сигнатура. Как ты думаешь, сколько человек знает об этом сегодня?

Лина села.

— Сколько? — спросила она.

— Весь район, — сказал Женя. — Плюс половина Тропарёва. Плюс, я так думаю, Тёплый Стан к вечеру.

— Это плохо.

— Это очень плохо, — сказал Женя. — Именно поэтому мы и пришли.

6. Кто они

За обедом они рассказали.

Рассказывали по очереди, перебивая друг друга, и Лина довольно быстро перестала отслеживать, кто говорит.

— Мы из интерната, — сказал Женя.

— Тольяттинского, — сказала Жанна. — Нас туда сдали в четыре.

— В три, — поправил Женя.

— В четыре. Мне мать говорила.

— Ты не помнишь мать.

— Я помню, что она говорила, — сказала Жанна. — Это разные вещи.

— В семь нас забрала корпорация, — сказал Женя.

— Какая? — спросила Лина.

— «Рос-Нейро», — сказала Жанна. — Не «Крайо-Джен». У нас другая специализация.

— Какая?

Близнецы переглянулись.

— Мы были парой, — сказал Женя.

— В смысле?

— В смысле, у нас одинаковая генетика и разные тела, — сказал Женя. — Это очень удобно для испытаний. Ставишь одинаковое железо, даёшь разные протоколы и смотришь, что расходится.

Лина сидела и держала ложку.

— И что с вами делали? — спросила она.

— Ставили интерфейсы, — сказала Жанна. — С восьми лет.

— И?

— И проверяли программы, — сказал Женя. — Не такие, как у тебя. Простые. У нас были три: «Удар», «Сон» и «Защита».

Лина замерла.

— «Сон»? — переспросила она.

— «Сон», — сказал Женя.

7. Названия

— Как он работал? — спросила Лина.

— Как «сон», — сказал Женя. — Отключал сознание.

— За сколько?

— Мгновенно.

— Мгновенно?!

— Мгновенно, — сказал Женя. — Ноль. Ты стоишь — и ты на полу.

Лина медленно поставила ложку.

— И вы падали.

— Мы падали, — сказала Жанна. — У меня, — она повернула голову и показала бровь, — вот это отсюда. Восемь лет, бетонный пол, угол стола.

— Сколько раз? — спросила Лина.

— Что «сколько раз»?

— Сколько раз на вас его запускали.

Близнецы посмотрели друг на друга.

— Не считали, — сказал Женя.

— Считали, — сказала Жанна. — Я считала. До двухсот, потом бросила.

— Зачем считала?

— Чтобы было что считать, — сказала Жанна.

Лина сидела очень тихо.

«Скайдайн».

— Я слушаю.

«Мой двенадцатый».

— Твой двенадцатый входит за четыре секунды, — сказал Скайдайн. — Человек успевает сесть или опереться. Ты сама это заложила в требования, и мы за это заплатили тем, что он приятный.

«А у них был мгновенный».

— У них был мгновенный, — сказал Скайдайн. — Потому что мгновенный проще. Малявка, мягкий вход — это тридцать процентов работы. Всё остальное — просто ронять.

— А почему вас отпустили? — спросил Вадим.

Близнецы опять переглянулись.

— Нас не отпустили, — сказал Женя.

— Вы сбежали?

— Нас списали, — сказала Жанна.

8. Списали

— В две тысячи одиннадцатом проект закрыли, — сказал Женя. — Не из-за этики. Из-за денег: направление признали неперспективным, потому что боевые скрипты по гражданским интерфейсам плохо масштабируются.

— Что это значит? — спросила Юля.

— Это значит, что у половины населения дешёвые чипы, а на дешёвых чипах эти программы работают через раз, — сказал Женя. — Дорого разрабатывать оружие, которое действует только на богатых.

Лина фыркнула.

Она сама не ожидала и тут же устыдилась.

— Извините, — сказала она.

— Не извиняйся, — сказала Жанна. — Это правда смешно. Мы над этим смеялись лет пять.

— И что было дальше? — спросила Лина.

— Ничего, — сказал Женя.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Женя. — Проект закрыли. Объекты — нас — надо было куда-то деть. По регламенту полагалась утилизация.

Лина почувствовала, как у неё стало холодно в животе.

— И?

— И утилизация стоит денег, — сказала Жанна. — Оформление, комиссия, вывоз. Тысяч по шесть на голову.

— И?

— И нас вывезли за город и высадили, — сказал Женя. — На автобусной остановке в Апрелевке. Дали по две тысячи кредитов и сказали идти.

В мастерской стояла тишина.

— Вам было по шестнадцать, — сказала Лина.

— По шестнадцать, — согласился Женя.

— И вас просто...

— Нас просто, — сказала Жанна. — Лёд, ты, по-моему, единственная за столом, кто это понимает без объяснений.

Лина смотрела в тарелку.

Она думала про пункт семь-четыре, подпункт «в». «Объект подлежит утилизации по достижении четырнадцати лет».

Про то, что она семь месяцев думала: может, про неё просто забыли.

И про то, что теперь у неё появилась третья версия — не «забыли» и не «оставили как образец», а самая простая и самая мерзкая: не захотели тратиться.

— Я понимаю, — сказала она.

— Мы знаем, — сказала Жанна.

9. Дядя Ваня

— А техник? — спросил Вадим. — Нюх говорил, вам помогал какой-то техник.

— Помогал, — сказал Женя. — Только не так, как в кино.

— А как?

— Он нам дал адрес, — сказал Женя. — Просто адрес, на бумажке, когда нас грузили в машину. И сказал: если выживете — приезжайте.

— И вы приехали?

— Через четыре месяца, — сказала Жанна. — Мы четыре месяца добирались из Апрелевки в Москву.

— Это же сорок километров!

— Это сорок километров, — согласилась Жанна. — Мы шли не по прямой.

— Как его зовут? — спросил Борисыч из угла.

Он до этого делал вид, что чинит паяльную станцию, и не участвовал.

— Иван Матвеевич, — сказал Женя.

Борисыч отложил отвёртку.

— Ванька Косой, — сказал он.

— Он не косой!

— Он косой, — сказал Борисыч. — У него левый глаз после девяносто седьмого смотрит в другую сторону, потому что ему поставили дешёвый протез и он его так и не поменял.

Он подумал.

— И он мне должен три бутылки самогона, — добавил он.

Рита подняла голову.

— Борисыч.

— Что?

— Ты за месяц вспомнил четырёх человек, — сказала Рита. — И все четверо должны тебе самогон.

— И что?

— И мне кажется, что проблема не в них.

— Проблема в том, что я слишком добрый и щедрый, — сказал Борисыч. — Это, врач-вредитель, мой единственный порок, и я им горжусь.

За столом засмеялись.

Даже Молли издала звук, который у неё заменял смех, — короткий, похожий на кашель.

10. Юля находит

На шестой день Юля нашла.

Она к этому времени уже ходила — плохо, держась за стены, — и половину дня проводила за гибким терминалом, разбирая носитель, который они принесли из подвала на Васильевском.

Носитель был большой.

Три папки: маршруты, расписания и то, что Вадим назвал «остальное» и до чего у них две недели не доходили руки.

В «остальном» лежало четыреста с чем-то файлов, собранных «Свободным сектором» за четыре года по кускам, из служебного трафика, без всякой системы.

Юля разбирала их шестой день.

— Идите сюда, — сказала она.

Пришли все.

— Смотрите, — сказала Юля и развернула терминал.

На экране был счёт.

Обычный счёт за электроэнергию — юридическому лицу, за март позапрошлого года.

— И? — сказала Молли.

— Смотрите на адрес, — сказала Юля.

Адрес был: Тёплый Стан, Профсоюзная, торговый центр «Спектр».

— И? — повторила Молли.

— «Спектр» обанкротился в две тысячи девяносто первом, — сказала Юля. — Он стоит заброшенный двадцать девять лет. Там нет ни одного арендатора.

— И?

— И он потребляет двести шестьдесят киловатт, — сказала Юля.

В мастерской стало тихо.

— Сколько? — сказал Борисыч.

— Двести шестьдесят.

— Это... — Борисыч прикинул. — Это как небольшой цех.

— Это как серверная стойка на сорок юнитов с охлаждением, — сказала Лина.

— Или как цех, — упрямо сказал Борисыч.

— Или как цех, — согласилась Лина. — Но цеха на заброшенных объектах не ставят, потому что цех надо кому-то показывать.

— Чей счёт? — спросила Молли.

Юля пролистала.

— Юридическое лицо, — сказала она. — ООО «Профмонтаж-восемь».

— И кто это?

— Никто, — сказала Юля. — Три сотрудника, уставный капитал десять тысяч, зарегистрировано в девяносто девятом.

— Тогда как ты поняла, что это они?

Юля улыбнулась — и Лина впервые увидела, как выглядит аналитик, который нашёл.

— По страховке, — сказала она.

11. По страховке

— Объясни, — сказала Молли.

— У «Профмонтаж-восемь» есть договор коллективного медицинского страхования, — сказала Юля. — На семнадцать человек. При трёх сотрудниках.

— И?

— И страховщик — «Медфонд-Северо-Запад». Это дочерняя структура «Рос-Нейро».

— Это ничего не доказывает.

— Само по себе — ничего, — согласилась Юля. — А вот это доказывает.

Она пролистала ещё.

— В договоре есть приложение, — сказала она. — Перечень профессиональных рисков, по которым застрахованы работники. Обычно там пишут «работа на высоте», «электроустановки», «химические вещества».

— А тут?

— А тут, — сказала Юля, — «воздействие на центральную нервную систему через имплантируемые устройства».

Все молчали.

— Ага, — сказал Борисыч.

— Вот именно «ага», — сказала Юля. — Это, между прочим, никакой не секрет. Это открытый документ, который лежит в реестре договоров и который никто никогда не читает.

— Почему?

— Потому что это страховка, — сказала Юля. — Кто читает страховки?

— Аналитики, — сказала Лина.

— Аналитики, — согласилась Юля. — И то не все.

12. Что там разрабатывают

Дальше Скайдайн работал два дня.

Ему это стоило ноль три десятых процента целостности, о чём он честно доложил и о чём Лина честно записала.

Он не лез внутрь — туда лезть было нечем: под «Спектром» стоял автономный контур, и это они выяснили в первый же час.

Он собирал снаружи.

Заявки на оборудование. Заказы на расходники. Вакансии, размещённые «Профмонтаж-восемь» на трёх площадках за два года. Публикации трёх человек, чьи фамилии всплыли в этих вакансиях как контактные.

— Есть, — сказал он на второй день.

— Что есть?

— Они делают прошивку, — сказал Скайдайн.

— Какую?

— Адаптивную, — сказал он. — Малявка, слушай внимательно, я скажу один раз просто, а потом сложно.

— Говори просто.

— Они делают чип, который нельзя взломать твоими скриптами, — сказал Скайдайн.

13. Как это работает

— Теперь сложно, — сказала Лина.

— Теперь сложно, — согласился Скайдайн. — Твои скрипты работают потому, что чип цели предсказуем. У него фиксированный служебный протокол, фиксированные тайминги и фиксированное окно приёма. Ты знаешь, куда стучать и когда.

— Знаю.

— А эти делают прошивку, которая меняет тайминги, — сказал Скайдайн. — Не по расписанию, а по случайному закону, синхронизированному с внутренним генератором. Каждые четыреста миллисекунд у чипа другое окно.

— И?

— И чтобы попасть, надо угадать окно, — сказал Скайдайн. — А угадать нельзя: генератор аппаратный, шумовой, привязан к тепловому шуму на кристалле.

Лина сидела и переваривала.

— То есть мои скрипты перестанут работать.

— Твои скрипты перестанут работать, — сказал Скайдайн.

— Все?

— Все адресные, — сказал он. — «Игла», «Паутина», «Сирена», «Двенадцатый», «Морковка», «Морковка-два». Всё, что стучится в конкретный чип.

— А площадные?

— «Слепой дождь» останется, — сказал Скайдайн. — Он бьёт по площади и не выбирает.

Лина поморщилась.

— Тот единственный, которым я не пользуюсь.

— Тот единственный, которым ты не пользуешься, — согласился Скайдайн.

14. Спор

Спорили вечером, в мастерской, все восьмером.

Точнее, вдесятером — считая близнецов.

— Идём, — сказала Молли.

— Зачем? — спросила Лина.

— Затем, что если они это доделают и запустят в производство, ты станешь обычной девочкой в корсете.

— И?

— И тогда за нами придут, и у нас не будет ничего, — сказала Молли.

— Согласен, — сказал Скайдайн через динамик.

Лина повернулась к нему.

— Ты быстро.

— Малявка, я думал об этом два дня, — сказал он. — Я тебе честно скажу: за последние сутки я четыре раза начинал считать, сколько у нас времени, и четыре раза бросал, потому что цифра выходила плохая.

— Какая?

— От восьми месяцев до двух лет до серийного выпуска, — сказал Скайдайн. — И это, малявка, ровно тот срок, за который ты как оружие перестанешь существовать.

Лина сидела и молчала.

Молчала она долго — минуты полторы, и все ждали, и никто не торопил.

— Скажи это ещё раз, — сказала она.

— Что именно?

— Последнее.

Скайдайн ответил не сразу.

— За восемь месяцев ты как оружие перестанешь существовать, — сказал он.

— Ага, — сказала Лина.

15. Что она сказала

— А теперь послушайте меня, — сказала Лина.

Она встала.

В корсете это по-прежнему занимало три приёма, и по-прежнему портило момент, и она уже перестала на это обижаться.

— Вы все сейчас сказали одно и то же, — сказала она. — И Молли, и Скайдайн. Вы сказали: если они это доделают, Лёд перестанет быть оружием.

— Да, — сказала Молли.

— И это плохо.

— Это плохо для нас, — сказала Молли.

— Вот, — сказала Лина. — Вот на этом слове давайте остановимся.

— Кто-нибудь из вас, — сказала она, — задумался, что они делают?

— Мы знаем, что они делают.

— Вы знаете, как это называется, — сказала Лина. — А я спрашиваю, что это.

Она обвела всех глазами.

— Это защита, — сказала Лина. — Они делают защиту от таких, как я.

В мастерской стало очень тихо.

— Лёд, — сказала Молли.

— Нет, дай я скажу, — сказала Лина. — У меня в голове тринадцать программ. Одиннадцать написал полковник Корто. Две — мы со Скайдайном. Из них я могу человеку: сделать больно, обездвижить, ослепить, заставить думать, что у него отказало сердце, показать то, чего нет, оглушить, усыпить и сжечь имплант вместе с тканью.

— «Пепел» заблокирован, — сказал Скайдайн.

— «Пепел» заблокирован мной, — сказала Лина. — Мной. По моему решению. Которое я могу отменить за восемнадцать секунд.

Она посмотрела на близнецов.

— Женя, — сказала она. — Сколько раз на тебе запускали «Сон»?

— Не считал.

— Жанна?

— Двести и дальше не считала.

— И вы падали.

— И мы падали, — сказала Жанна.

— На бетон.

— На бетон.

Лина повернулась к Молли.

— Вот эти люди под «Спектром», — сказала она, — делают штуку, из-за которой того, что было с Женей и Жанной, больше не будет.

— Они делают её не для этого, — сказала Молли.

— Это неважно, — сказала Лина.

— Это очень важно!

— Это неважно, — повторила Лина. — Молли, мне двенадцать лет, и я за три недели узнала одну вещь: намерение и результат — разные вещи. Куратор хотел мести и заодно вылечил мне позвоночник. Корпорация хотела биотехника и получила меня. Люди под «Спектром» хотят продать корпорации защиту от боевых скриптов — а получится, что восьмилетние перестанут падать на бетон.

16. Молли отвечает

Молли слушала это, скрестив руки.

Она молчала после того, как Лина закончила, секунд десять.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь моя очередь.

— Говори.

— Ты права, — сказала Молли.

Лина открыла рот.

— Ты права полностью, — сказала Молли. — И я согласна с каждым словом. А теперь я скажу тебе то, что ты не хочешь слышать.

— Через восемь месяцев, — сказала Молли, — эта прошивка выйдет.

— Хорошо.

— И её поставят не всем, — сказала Молли.

Лина замолчала.

— Её поставят тем, у кого дорогие чипы, — сказала Молли. — Верхний город. Корпоративные службы. Охрана. Люди с деньгами.

— А остальные?

— А остальные останутся с четвёртым поколением из коробки от конфет, — сказала Молли. — Мальчик с двадцатидвухлетним чипом эту прошивку не увидит никогда.

Лина села.

Она села тяжело, не в три приёма, и корсет впился ей под рёбра.

— То есть, — сказала она, — они делают защиту от меня для тех, кто может заплатить.

— Да, — сказала Молли.

— А те, кого я могу тронуть по-настоящему, — женщина с ведром, оператор в комнате мониторов, Скорпион, — останутся как были.

— Да, — сказала Молли.

— Тогда я не знаю, — сказала Лина.

— Я тоже не знаю, — сказала Молли. — Лёд, я в этом деле тридцать лет. Я тебе честно говорю: я не знаю, что правильно. Я знаю, что если мы туда не пойдём, то через восемь месяцев кто-то другой пойдёт вместо нас, и он не будет ничего обсуждать.

17. Решение

Решение приняли под утро.

Оно было такое: идти, но не за тем, за чем предлагала Молли.

— Смотреть, — сказала Лина.

— Что «смотреть»?

— Идти и смотреть, — сказала Лина. — Не уничтожать, не жечь, не поджаривать. Дойти до их серверов, взять копию и уйти.

— Зачем копию?

— Затем, что я хочу понять, что они делают, — сказала Лина. — Своими глазами. А не по вакансиям и страховкам.

— А если окажется, что они делают оружие? — спросил Женя.

— Тогда решим на месте, — сказала Лина.

Молли не согласилась.

Она сказала об этом прямо, при всех, и это было первый раз за месяц.

— Я против, — сказала она.

— Твоё право.

— И я всё равно пойду, — сказала Молли.

— Знаю.

— И если там окажется что-то, из-за чего надо будет решать быстро, — сказала Молли, — я буду решать сама.

Лина посмотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она.

18. Подарки Борисыча

Собирались два дня.

Борисыч эти два дня не спал — вернее, спал часа по три, — и выдал каждому по «подарку», как он это назвал.

Жене — фонарь.

— Это фонарь, — сказал Женя.

— Это не фонарь, — оскорбился Борисыч. — Это фонарь с рассеивателем и красным фильтром. Белый свет виден за триста метров, красный — за сорок. И он не сажает тебе ночное зрение.

— Ага, — сказал Женя.

— И, — сказал Борисыч, — он тяжёлый.

— И что?

— И если что — им можно, — сказал Борисыч.

Жанне — моток проволоки и кусачки.

— Это проволока, — сказала Жанна.

— Это проволока, — согласился Борисыч. — Ты когда-нибудь пробовала открыть дверь, у которой заклинило ригель?

— Нет.

— Тогда возьми проволоку.

Лине — отвёртку.

Не ту, короткую с деревянной ручкой (та осталась в кармане и была её собственной), а новую: тонкую, с титановым наконечником и с рукоятью, обмотанной изолентой в четыре слоя.

— Титан, — сказал Борисыч. — Не гнётся, не искрит, не намагничивается.

— Спасибо.

— И, — сказал Борисыч, поднимая палец, — если совсем прижмёт, ею можно в нос.

Лина посмотрела на него.

— Борисыч.

— Что? Нос — уязвимое место. Я не предлагаю. Я информирую.

Молли — ничего.

— А мне? — спросила она.

— А тебе я ничего не дам, — сказал Борисыч. — У тебя всё есть, а чего нет — ты сама возьмёшь.

Молли кивнула.

— Правильно, — сказала она.

— И вот, — сказал Борисыч и сунул ей в карман что-то маленькое.

— Что это?

— Не смотри тут, — сказал Борисыч.

19. Разведка

Разведку сделали за сутки, и делали её не они.

Точнее, не только они.

Молли уехала смотреть на «Спектр» одна, в четверг днём, и вернулась через шесть часов недовольная.

— Плохо, — сказала она.

— Что плохо?

— Всё видно, — сказала Молли. — Пустырь вокруг сто пятьдесят метров, ни кустов, ни машин, ни забора. Здание стоит как на ладони.

— Значит, ночью.

— Значит, ночью, — согласилась Молли. — Но ночью его освещают.

— А если посмотреть изнутри? — сказала Жанна.

— Как?

— Сходить, — сказала Жанна.

Все посмотрели на неё.

— Туда каждый день ходят голубятники, — сказала Жанна. — И сборщики металла. И подростки. Это заброшенный торговый центр, туда лазают все. Единственное место, куда никто не суётся, — парковка, потому что там темно и воняет.

— Откуда ты знаешь?

— Мы там жили, — сказал Женя.

В мастерской стало тихо.

— Когда? — спросила Лина.

— В две тысячи двенадцатом, — сказал Женя. — Три недели. Когда пришли из Апрелевки и ещё не знали, куда.

— На каком этаже?

— На третьем, — сказала Жанна. — Там бывший фуд-корт, и там сохранилась крыша. И там есть вода: у них с девяностых остался работающий стояк, и в одном месте он подтекает.

Она посмотрела на Лину.

— Мы там три недели мылись из подтекающей трубы, — сказала Жанна. — Так что нарисовать тебе план я могу с закрытыми глазами.

План она нарисовала за сорок минут.

Карандашом, на обороте старого чертежа, который Нюх где-то откопал.

Это был хороший план.

Не потому, что точный, — он был неточный, восьмилетней давности, и Жанна честно отмечала: «тут не помню», «тут могло измениться».

Он был хороший потому, что на нём было то, чего нет ни на одном чертеже: где течёт, где сквозняк, где под ногами хрустит стекло, а где — нет, где живут голуби и в каком месте лестница проседает.

— Вот тут, — сказала Жанна, ткнув карандашом, — не ходи. Там плита треснула, и по ней идёшь как по качелям.

— А тут?

— А тут ходи, но не свети вверх, — сказала Жанна. — Тут гнёзда.

— Откуда вы знаете, что там теперь лаборатория? — спросил Вадим.

— Мы не знаем, — сказал Женя. — Мы её не видели.

— То есть в две тысячи двенадцатом её не было?

— В две тысячи двенадцатом парковка была пустая, — сказал Женя. — Мы туда спускались за металлом. Никаких дверей в торце не было.

Лина подняла голову.

— Значит, дверь врезали позже, — сказала она.

— Значит, позже.

— Значит, всей этой лаборатории лет восемь максимум, — сказала Лина. — И, скорее всего, три-четыре, если считать по счетам за электричество.

20. Тёплый Стан

Выехали в двадцать три сорок на «Рыбопродуктах».

Ехали нижним переходом — сорок минут, потому что переход не идёт напрямую, а петляет под кварталами.

В кузове пахло рыбой и мятой.

Мята к этому времени высохла и стала пахнуть слабее, а рыба, наоборот, освоилась.

— Надо новую, — сказал Вадим.

— Надо новую, — согласился Борисыч. — Только у меня жестянка на чердаке в Парголове.

Тёплый Стан оказался похож на Никулино и не похож одновременно.

Те же дома, те же дворы, те же бабушки — но выше: тут после войны успели что-то достроить, и между старыми девятиэтажками стояли новые башни этажей по двадцать, серые, с балконами-лоджиями во всю стену.

А между ними торчал «Спектр».

21. Спектр

Он был большой.

Четыре этажа, но по площади — как квартал: торговый центр девяностых годов прошлого века, построенный на месте автобазы и обанкротившийся через год после войны.

Двадцать девять лет он стоял.

Витрины — те, что первого этажа, — были заложены пеноблоком: кто-то в две тысячи девяносто четвёртом закрыл проёмы, чтобы не лазили.

Выше — стекло.

Точнее, то, что от него осталось: половина выбита, половина стоит с трещинами, и от этого весь фасад выглядит как ряд разбитых зубов.

На крыше провалилось.

Не всё — сектор метров пятьдесят на тридцать: там когда-то был световой фонарь, и он однажды зимой не выдержал снега.

— Красиво, — сказала Жанна.

— Ты ненормальная, — сказал Женя.

— Оно красивое, — сказала Жанна. — Оно как скелет кита.

Лина посмотрела на «Спектр» и подумала, что Жанна права.

Потом посмотрела внимательнее и подумала другое.

— Оно освещено, — сказала она.

— Что? — сказала Молли.

— Периметр освещён, — сказала Лина. — Смотри: вон там, там и там. Три прожектора на столбах, работают.

— И что?

— Заброшенное здание не освещают, — сказала Лина. — Заброшенное здание — это то, за что никто не платит. А тут три прожектора по двести ватт горят всю ночь.

Молли посмотрела.

— Ага, — сказала она.

22. Парковка

Вход был через подземную парковку.

Пандус — с северной стороны, заваленный так, что не проехать, но не так, чтобы не пройти: кто-то оставил вдоль стены проход шириной сантиметров восемьдесят.

— Проход, — сказала Молли.

— Проход, — согласилась Лина.

— Значит, ходят.

— Значит, ходят каждый день, — сказала Лина. — И не по одному, потому что за один раз такой проход не протопчешь.

Внутри было темно и очень холодно.

Парковка на два уровня, бетон, ржавые отбойники, разметка, стёршаяся до призрачных пятен.

Пахло сыростью, ржавчиной и голубями.

Голуби, судя по всему, жили тут во множестве: пол был в помёте, а под потолком, в решётчатых коробах вентиляции, время от времени возились.

— Не свети вверх, — сказала Молли Жене.

— Почему?

— Потому что если ты их поднимешь, они полетят, и это будет слышно на весь квартал.

Шли медленно.

Лина шла третьей, между Молли и Жанной, и слушала.

Не ушами.

«Четверо», — сказала она через минуту.

— Слышу, — сказал Скайдайн.

«Все с чипами».

— Все с чипами, — согласился он. — И, малявка, у меня для тебя плохая новость.

«Какая?»

— Двое из четырёх звучат неправильно.

23. Неправильно

«Как неправильно?»

— Я не могу сформулировать, — сказал Скайдайн. — Малявка, слушай сама. Вот эти двое, левее.

Лина прислушалась.

И услышала.

У двоих охранников фон был обычный: ровный, тонкий, с характерной для боевых чипов синхронизацией между собой.

А у двоих — плыл.

Не рвано, как у разогнанных подростков. Именно плыл: тайминги гуляли, окно смещалось, и уловить его было — Лина попробовала — как поймать рукой рыбу в мутной воде.

— Адаптивные, — сказала она вслух, шёпотом.

— Что? — сказала Молли.

— У двоих из четырёх стоит то, что они разрабатывают, — сказала Лина. — Опытные образцы. На себе.

Молли остановилась.

— Это плохо?

— Это значит, что «Двенадцатый» на них не сработает, — сказала Лина. — И «Паутина» тоже. И вообще ничего адресного.

— Совсем?

— Не совсем, — сказала Лина. — Попасть можно, но не с первого раза. Надо угадать окно.

— Сколько попыток?

Лина посчитала.

— От трёх до восьми, — сказала она. — И каждая — это две десятых процента.

24. Двое обычных

Двоих обычных взяли легко.

Они стояли в разных концах уровня, по одному, и ни один из них не смотрел в сторону пандуса, потому что за двадцать девять лет никто оттуда не приходил.

Первого Лина усыпила с двенадцати метров.

Он сидел на перевёрнутом ящике и ел — Лина потом жалела, что заметила это: у него на коленях лежал развёрнутый пакет с бутербродами, и он как раз откусывал.

Четыре секунды.

Он положил бутерброд обратно в пакет — очень аккуратно, — потом опёрся рукой о ящик, потом лёг на бок.

Пакет не уронил.

Второй стоял.

Он стоял у колонны и смотрел в телефон, и когда Лина его усыпила, он сначала сел на корточки, а потом привалился спиной к колонне и остался в этой позе.

— Двое, — сказала Лина. — Ноль четыре. Шестьдесят два и шесть.

— Записала, — сказала Молли, потому что Рита осталась дома и вести счёт вызвалась она.

25. Третий

Третий был адаптивный.

Он вышел из-за поворота — не потому, что услышал, а потому, что делал обход, — и увидел их с двенадцати метров.

И сразу поднял руку к воротнику.

— Работай, — сказала Молли.

«Двенадцатый», — сказала Лина.

Ничего.

Скрипт ушёл и не попал.

Лина почувствовала это очень отчётливо: пакет вылетел, дошёл до цели и не нашёл окна, потому что окна там, где оно должно было быть, в этот момент не оказалось.

Охранник дёрнулся — он что-то почувствовал, они всегда что-то чувствуют, — и заорал.

Заорал он одно слово, но громко.

— Ещё! — сказала Молли.

«Ещё».

Мимо.

«Ещё».

Мимо.

На четвёртой попытке Лина сделала то, чему научилась в Парголове.

Она перестала целиться и начала слушать.

Она слушала полторы секунды — очень долго по меркам того, что происходило, — и поймала.

Не окно.

Ритм.

Генератор был шумовой, но шумовой генератор на кристалле имеет тепловой дрейф, а дрейф — это медленная и предсказуемая штука, и он сдвигал распределение в одну сторону.

Не сильно.

На четыре процента.

Четырёх процентов хватило.

Четыре секунды.

Охранник осел у стены, не договорив второе слово.

— Есть, — сказала Лина.

Она стояла и держалась за стену, потому что её вело.

— Числа, — сказала Молли.

— Одна и ноль, — сказала Лина. — Шестьдесят один и шесть.

— За одного?

— За одного, — сказала Лина. — Пять попыток.

26. Четвёртый

Четвёртый убежал.

Это было неожиданно и, как потом выяснилось, важнее всего остального: он услышал крик, выглянул из-за угла, увидел женщину с зеркальными линзами и побежал не к ним, а от них.

— Уйдёт, — сказал Женя.

— Пусть, — сказала Лина.

— Он поднимет тревогу!

— Он уже поднял, — сказала Лина. — Третий орал.

Молли не стала догонять.

Она стояла и слушала — как удаляются шаги, как хлопает дверь, — и по её лицу Лина видела, что она считает.

— Восемь минут, — сказала Молли.

— Что восемь минут?

— Через восемь минут они начнут сворачиваться, — сказала Молли. — Если у них есть регламент — а у них есть, — то по тревоге они сначала гасят и вывозят то, что дороже всего.

— Значит, у нас восемь минут.

— У нас шесть, — сказала Молли. — Две я оставляю себе.

27. Коридор

Дверь в торце парковки была неприметная.

Серая, стальная, без таблички, с кодовым замком, который Жанна вскрыла не кодом, а проволокой: она подцепила ригель через щель, потому что дверь была перекошена и щель была.

— Две тысячи девяносто первый год, — сказала она с уважением. — Косяк повело.

За дверью был коридор.

Некрашеный бетон. Лампы дневного света под потолком, часть мигает. Уклон вниз.

И запах.

Пахло не сыростью.

Пахло озоном, тёплым пластиком и — очень слабо — кофе.

— Кофе, — сказала Жанна.

— Значит, работают ночью, — сказала Лина.

— Значит, работают ночью, — согласился Женя.

Шли быстро.

Коридор был длинный — метров восемьдесят, с двумя поворотами, — и с каждым десятком метров становилось теплее, и гул нарастал.

Гул был знакомый.

Лина узнала его на середине и на секунду забыла, где находится.

— Стойки, — сказала она.

28. Лаборатория

Коридор кончился двойными дверями с уплотнителем.

За ними была лаборатория.

Она была не такая, как Лина представляла.

Никакого квантового компьютера, пульсирующего синим. Никаких клеток с крысами. Ничего кинематографического.

Это было большое помещение, метров сорок на двадцать, с низким потолком, в котором проложили новую вентиляцию поверх старой.

Вдоль стены — четыре серверные стойки, самые обычные, и от них шёл тот самый гул.

Посередине — столы.

Восемь столов, сдвинутых буквой П, и на них стояло оборудование: осциллографы, программаторы, паяльные станции, три микроскопа и штук двадцать плат в антистатических пакетах.

На стене висела маркерная доска, исписанная от руки.

И там были люди.

Трое.

Женщина лет пятидесяти, в свитере и в халате поверх, сидевшая за средним столом.

Мужчина лет тридцати пяти, стоявший у стойки с открытой дверцей.

И совсем молодой парень, лет двадцати трёх, который в этот момент наливал себе кофе из термоса и от неожиданности его пролил.

29. Кнопка

Мужчина у стойки среагировал первым.

Он бросился не к двери и не к людям — к стене, где висела красная кнопка под колпачком.

Молли достала пистолет.

— Стой, — сказала Лина.

— Он жмёт кнопку.

— Пусть жмёт, — сказала Лина. — Он всё равно нажмёт, ты не успеешь. Не стреляй.

Молли не выстрелила.

Мужчина откинул колпачок и нажал.

Где-то далеко, в глубине здания, коротко пискнуло — и всё.

Ни сирены, ни мигания, ни грохота.

— И всё? — сказал Женя.

— И всё, — сказала женщина в халате.

Она сказала это спокойно, не вставая из-за стола.

— Это не тревога, — сказала она. — Это сигнал на пульт. Он ушёл. Через двенадцать минут приедут.

— Двенадцать?

— Двенадцать, — сказала женщина. — У нас частная охрана, а не армия.

30. Женщина в халате

Она была немолодая.

Лет пятьдесят пять, сухая, с короткой стрижкой и с очень характерными руками: пальцы длинные, ногти обрезаны под корень, на правом указательном — старый ожог от паяльника, точно такой же, как у Борисыча.

Она смотрела на них и не боялась.

Точнее — боялась, но это не мешало ей соображать: Лина видела, как она за две секунды осмотрела всех и остановилась на ней.

— Ты, — сказала женщина.

— Что?

— Ты Лёд, — сказала женщина.

В лаборатории стало тихо.

— Откуда вы знаете? — спросила Лина.

— По росту, — сказала женщина. — И по корсету. И потому, что у нас на объекте позавчера сработал протокол и мы полдня разбирали, что случилось.

— Что случилось?

— Кто-то с очень грамотной сигнатурой попытался войти в служебное меню нашего охранника, — сказала женщина. — Из соседнего квартала. Не вошёл, потому что у него наша прошивка.

Лина открыла рот.

— Это была не я.

— Разумеется, не ты, — сказала женщина. — Это был наш собственный тест. Просто когда я услышала описание сигнатуры, я вспомнила слухи из Никулина.

31. Двенадцать минут

— Двенадцать минут, — сказала Молли. — Лёд, стойки.

— Секунду.

— У нас нет секунды!

— У нас одиннадцать минут сорок, — сказала Лина. — Я хочу поговорить.

— Лёд!

— Молли, — сказала Лина. — Я сюда шла смотреть. Я смотрю.

Она подошла к маркерной доске.

Доска была исписана в четыре слоя: поверх старого, стёртого не до конца, шло новое.

Лина прочитала.

Это были не формулы. Это был список задач с датами и галочками — обычная рабочая доска, какая висит везде, где что-то делают руками.

Внизу, в углу, отдельно, было написано и обведено:

«НЕ ЗАБЫТЬ: ТЕПЛОВОЙ ДРЕЙФ! 4%»

Лина смотрела на эту надпись довольно долго.

— Вы знаете, — сказала она.

— Что знаем? — сказала женщина.

— Про дрейф, — сказала Лина. — Ваш генератор шумовой, но он на кристалле, и у него тепловой дрейф. Он сдвигает распределение на четыре процента.

Женщина медленно выпрямилась.

— Ты откуда это знаешь? — спросила она.

— Я через это прошла двадцать минут назад, — сказала Лина. — В парковке. Четвёртая попытка.

32. Она села

Женщина села.

Она села тяжело, как садятся люди, которым сообщили то, чего они боялись, но чего до последнего не признавали.

— Значит, работает, — сказала она.

— Что работает?

— Не работает, — сказала она. — Я имею в виду — дрейф работает. Пробивается.

Она посмотрела на Лину.

— За сколько попыток?

— За пять.

— Пять, — повторила женщина. — Мы считали, что нужно тридцать-сорок.

— Вам считал кто? — спросила Лина.

— Модель.

— А я не модель, — сказала Лина.

33. Что они делают

— Расскажите, — сказала Лина.

— Зачем?

— Затем, что я всё равно возьму копию, — сказала Лина. — И буду разбирать её месяц и пойму примерно половину. А вы объясните за пять минут.

Женщина посмотрела на Молли — на женщину с зеркальными линзами и с пистолетом, — потом на близнецов, потом опять на Лину.

— Хорошо, — сказала она.

Она объяснила за четыре с половиной.

Объясняла она так, как объясняют люди, которые очень давно хотели кому-нибудь объяснить.

Прошивка не защищает от взлома вообще.

Она защищает от одного конкретного класса воздействий: от того, что бьёт в служебный протокол интерфейса, минуя пользователя.

От «Иглы». От «Паутины». От «Сирены». От «Пепла».

От того, что делали с Женей и Жанной с восьми лет.

— Кто заказчик? — спросила Молли.

— «Рос-Нейро».

— Зачем им это?

— Затем, что после войны появились люди, которые умеют бить по интерфейсам, — сказала женщина. — И «Рос-Нейро» очень не хочет, чтобы кто-нибудь однажды положил их совет директоров прямо на совещании.

— То есть это защита для богатых, — сказала Молли.

— Это защита для тех, кто её купит, — сказала женщина.

— Это и есть для богатых.

— Да, — сказала женщина. — В первой версии — да.

34. В первой версии

— Что значит «в первой»? — спросила Лина.

Женщина ответила не сразу.

Она посмотрела на своих — на мужчину у стойки и на парня с пролитым кофе, — и мужчина еле заметно качнул головой.

— Скажу, — сказала женщина.

— Ир Николавна...

— Скажу, Дим, — сказала она. — Мне пятьдесят шесть лет, я третий год работаю в подвале заброшенного торгового центра, и я, если честно, устала.

Она повернулась к Лине.

— В первой версии это будет корпоративный продукт, — сказала она. — Дорогой. Для тех, кто купит.

— А во второй?

— А второй не будет, — сказала женщина. — Потому что вторые версии делают, когда есть спрос, а спроса на дешёвую защиту для людей с чипами из коробки от конфет нет и не будет.

— Тогда зачем вы говорите «в первой»?

— Потому что прошивка — это код, — сказала женщина. — А код, который написан, уже существует. И его можно поставить на что угодно, включая четвёртое поколение из коробки от конфет.

Лина стояла посреди лаборатории.

— Вы хотите, чтобы её украли, — сказала она.

Женщина не ответила.

Она посмотрела на маркерную доску, потом на свои руки с ожогом от паяльника.

— Я хочу доделать, — сказала она. — Мне на это нужно восемь месяцев и деньги «Рос-Нейро».

Она подняла глаза.

— А что будет потом — я не контролирую, — сказала она. — И, знаешь, девочка, в моём возрасте это единственный доступный вид надежды.

35. Шесть минут

— Шесть минут, — сказала Молли.

— Знаю.

— Лёд, копия.

— Беру.

Лина подключилась к терминалу.

Внутри было тесно.

Не как в дата-центре на Обводном — там был склад чужого. Тут была мастерская: маленькая сеть на четыре стойки, всё своё, всё разложено по местам, всё подписано.

Она нашла репозиторий за двенадцать секунд.

Он был не спрятан.

— Скайдайн.

— Копирую, — сказал он.

— Только исходники.

— Только исходники, — согласился он. — Малявка, тут четыреста мегабайт кода и три года истории изменений. Я беру всё.

Пока копировалось, Лина смотрела.

Она смотрела на историю изменений — на список из тысяч записей, сделанных тремя людьми за три года, — и видела в ней то, что видно только изнутри.

Работали они честно.

Не было спешки, не было заплаток «потом починим», не было закомментированных кусков с надписью «не трогать».

Было медленно и аккуратно.

И один раз, в позапрошлом августе, кто-то откатил четыре недели работы назад с комментарием: «так нельзя, ломает совместимость со старыми чипами».

Лина посмотрела на этот комментарий.

Потом посмотрела на женщину в халате.

36. Что она оставила

— Готово, — сказал Скайдайн.

— Пять минут, — сказала Молли. — Уходим.

— Секунду, — сказала Лина.

— Лёд!

— Секунду!

Она открыла в их системе то, что у разработчиков называется трекером задач.

Обычный список: что сделать, кто делает, когда.

И завела новую запись.

Она набирала её сорок секунд, одной рукой, потому что второй держалась за стол.

«ТЕПЛОВОЙ ДРЕЙФ ГЕНЕРАТОРА.

Сдвиг распределения окна — 4,1% при прогреве кристалла до рабочей температуры (примерно 40 минут после включения).

Пробивается за 4-6 попыток при слуховом наведении. Не за 30-40, как в вашей модели. Модель не учитывает, что человек не перебирает окна, а слушает дрейф.

Как чинить: не пытайтесь убрать дрейф аппаратно, он физический. Смешивайте выход генератора с состоянием счётчика пакетов. Тогда дрейф останется, но перестанет быть предсказуемым.

Проверено сегодня, в вашей парковке, на вашем охраннике. Ему ничего не будет, он проснулся через сорок секунд.

Извините.»

Подписи она не поставила.

Подумала — и всё-таки поставила.

«Лёд».

37. Что сказала Молли

Молли прочитала это через её плечо.

Она читала четыре секунды.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила она.

— Понимаю.

— Ты только что объяснила им, как закрыть дыру, через которую ты сама туда прошла.

— Да, — сказала Лина.

— Ты отдала им оружие против себя.

— Да, — сказала Лина.

Молли смотрела на неё.

В зеркальных линзах отражалась лаборатория: стойки, столы, доска и очень маленькая девочка в корсете.

— Зачем? — спросила Молли.

— Затем, что через восемь месяцев эта штука выйдет, — сказала Лина. — И с дрейфом, и без дрейфа. Я на это не влияю.

— И?

— И единственное, на что я влияю, — это будет она хорошей или дырявой, — сказала Лина. — Дырявая защита хуже, чем никакой. Люди будут думать, что защищены, и не будут беречься.

Молли долго молчала.

Потом сказала:

— Три минуты.

И пошла к двери.

38. Ир Николавна

Уже у дверей Лина обернулась.

Женщина в халате стояла у своего стола.

— Как вас зовут? — спросила Лина.

— Ирина Николаевна.

— Ирина Николаевна, — повторила Лина. — Я оставила вам запись в трекере.

— Я видела.

— Прочитайте. Там про дрейф.

— Я прочитаю, — сказала Ирина Николаевна.

— И ещё, — сказала Лина.

— Что?

— Ваши двое охранников с адаптивными спят. Они проснулись бы через сорок секунд, но я их усыпила дважды, потому что промахивалась.

— И?

— И у них будет болеть голова часа четыре, — сказала Лина. — Не от скрипта. От пяти попыток подряд. Дайте им обезболивающее и скажите, что это от давления.

Ирина Николаевна посмотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она.

— Девочка, — сказала она, когда Лина уже была в дверях.

— Что?

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать.

Ирина Николаевна кивнула.

— У меня дочь, — сказала она. — Ей двадцать восемь, она в Хабаровске, и мы четыре года не разговариваем.

Лина не поняла, зачем ей это сказали.

Она поняла через два дня.

39. Восемь минут

Вышли они за восемь минут до приезда охраны.

Точнее — за девять: Молли ошиблась в свою пользу на минуту, о чём сообщила уже в фургоне, без всякого удовольствия.

Через парковку шли быстро.

Двое обычных охранников спали там, где легли: один на боку у ящика, с пакетом бутербродов, второй у колонны.

Третий, адаптивный, лежал у стены.

Лина, проходя, остановилась.

— Что? — сказала Молли.

— Ничего, — сказала Лина.

Она смотрела на него секунды три.

Ему было лет сорок. Обычное лицо. Обручальное кольцо на левой.

— Пойдём, — сказала Молли.

Наверху был снег.

Не настоящий — та мокрая крупа, которая идёт в конце апреля и тает, не долетая до земли, и от неё воздух становится белым, а асфальт — чёрным и блестящим.

Лина остановилась на выходе с пандуса и подставила лицо.

— Ты чего? — сказал Женя.

— Ничего, — сказала Лина. — Смотрю.

40. В фургоне

В фургоне Лина села у самой кабины и привалилась к перегородке.

Её трясло.

Не от страха — от расхода: за час она потратила два и семь десятых процента, из которых один — на одного человека, и это была самая дорогая цель в её жизни.

— Числа, — сказала Молли.

— Два и семь, — сказала Лина. — Шестьдесят и девять.

— Записала.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты молчал всю дорогу назад».

— Я думал.

«О чём?»

Скайдайн ответил не сразу.

— О том, что ты сегодня сделала, — сказал он. — Малявка, я двадцать лет в этом ремесле. Я видел, как люди отдают деньги, данные, друзей и принципы. Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь отдал противнику способ себя остановить.

«Тебе не нравится».

— Мне очень не нравится, — сказал Скайдайн. — И я, если честно, до сих пор считаю, что ты неправа.

«А если по существу?»

— А по существу я не могу тебе возразить, — сказал Скайдайн. — И это, малявка, худшее сочетание, какое бывает: не нравится и возразить нечем.

41. Дома

Приехали в четыре двадцать.

В бункере не спали все.

Рита стояла у гермодвери — Лина потом узнала, что она простояла там час двадцать, — и первым делом посчитала.

Четверо.

— Все, — сказала она.

— Все, — подтвердила Молли.

Рита выдохнула и немедленно начала ругаться, потому что иначе не умела.

Вадим свистел.

Юля кричала с койки «ну?!».

Борисыч стоял в дверях мастерской с полотенцем на плече и делал вид, что просто вышел.

Нюх молча принёс банку огурцов и поставил на стол.

— Вы герои, — сказал Вадим.

— Мы не герои, — сказала Лина.

— Ну как не герои! Вы взяли данные из секретной лаборатории!

— Мы взяли копию из подвала, где три человека три года работают за зарплату, — сказала Лина. — И оставили им отчёт об ошибке.

Вадим замолчал.

— Чего? — сказал он.

42. Разбор

Разбор был долгий и злой.

Он шёл до шести утра, и в нём участвовали все, и Лина потом вспоминала его как один из самых важных разговоров в своей жизни.

— Ты отдала им наше преимущество, — сказал Женя.

— Да.

— Через восемь месяцев ты не сможешь их трогать.

— Не смогу.

— И нас тоже некому будет защищать.

— Да, — сказала Лина.

— Ты понимаешь, что ты нас всех подставила? — сказал Женя.

Он сказал это громко и встал.

Молли шевельнулась.

— Сядь, — сказала Жанна брату.

— Я не сяду!

— Сядь, — повторила Жанна.

Женя сел.

— Женя, — сказала Лина. — Сколько раз на тебе запускали «Сон»?

Он посмотрел на неё.

— При чём тут это?

— При том, что через восемь месяцев на людях с этой прошивкой ничего такого запустить будет нельзя, — сказала Лина. — Ни на ком. Ни на тебе, ни на восьмилетних, которых будут покупать в следующем интернате.

Женя молчал.

— И это, — сказала Лина, — важнее, чем то, что я перестану быть полезной.

Жанна встала.

Она подошла к Лине и остановилась в шаге.

— Дай руку, — сказала она.

— Зачем?

— Дай.

Лина дала.

Жанна взяла её ладонь двумя руками и держала секунд пять, и ничего не сказала.

Потом отпустила и села обратно.

43. Что сказал Нюх

Нюх слушал всё это, привалившись к косяку.

Индикатор на переносице мигал зелёным.

Когда все выговорились, он сказал:

— Можно я?

— Скажи.

— Я двенадцать лет продавал парфюм, — сказал Нюх.

— Это мы уже слышали, — сказал Женя.

— А ты дослушай, — сказал Нюх. — Я двенадцать лет продавал парфюм, и у меня было шесть ароматов. И один из них, четвёртый, был лучший.

— И?

— И я его снял с производства, — сказал Нюх.

— Почему? — спросила Лина.

— Потому что он был слишком стойкий, — сказал Нюх. — Двенадцать часов. Люди его наносили утром, а вечером не могли от него избавиться. Они мылись, а он держался.

— И что?

— И ко мне пришла женщина, — сказал Нюх. — И сказала: я развожусь, а от меня пахнет тем, чем пахло, когда всё было хорошо. И я не могу это смыть.

Он помолчал.

— Я снял его на следующий день, — сказал Нюх. — Это стоило мне сорок процентов оборота.

— И что это значит? — спросил Женя.

— Это значит, — сказал Нюх, — что если ты сделал вещь, которая работает слишком хорошо, ты однажды встретишь человека, которому она сломала жизнь.

Он посмотрел на Лину.

— А девочка сегодня встретила такого человека заранее, — сказал он. — Двоих. Они сидят вон там и говорят, что она нас подставила.

44. Компот

Тост поднимали в семь утра.

Компот был свежий — Нюх сварил ночью, потому что не спал.

— За что? — спросил Вадим.

Все посмотрели на Лину.

— Не за меня, — быстро сказала она.

— А за что?

Лина подумала.

— За Ирину Николаевну, — сказала она.

— Это кто?

— Женщина пятидесяти шести лет, — сказала Лина. — Работает третий год в подвале заброшенного торгового центра. Делает штуку, из-за которой я стану бесполезной. Она мне её объяснила за четыре с половиной минуты, потому что три года ждала, кому объяснить.

Помолчали.

— Ну, — сказал Борисыч. — За Ирину Николаевну.

45. Восьмая кружка

Восьмая кружка стояла на краю стола.

Пустая.

Её поставил туда Нюх две недели назад, в первый вечер, и с тех пор она стояла всегда, и каждый вечер кто-нибудь наливал в неё компот, и утром компот выливали и наливали новый.

Сегодня наливала Жанна.

Она это делала первый раз и спросила:

— А зачем?

— Потому что нас на одного больше, чем видно, — сказал Нюх.

Жанна посмотрела на затылок Лины.

— Ага, — сказала она.

— Спасибо, — сказал Скайдайн через динамик.

46. Ночь

Лина легла в восемь утра.

Комната без окна, лампа в проволочном плафоне, трещина в пятьдесят один сантиметр от угла к светильнику.

Она лежала и не спала.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты правда считаешь, что я неправа?»

— Считаю.

«И всё равно скопировал их код без единого слова против».

— И всё равно скопировал, — сказал Скайдайн. — Малявка, это называется работать с человеком, а не с идеей.

Лина смотрела в трещину.

«Через восемь месяцев».

— Через восемь месяцев, — сказал он.

«Я стану обычной девочкой в корсете».

— Ты станешь обычной девочкой без корсета, — поправил Скайдайн. — Три месяца, тебе Борисыч сказал. Из них прошло полтора.

«Ты понял, о чём я».

— Понял, — сказал Скайдайн. — И я тебе на это скажу одну вещь, а потом мы будем спать.

«Говори».

— Восемь месяцев — это если они успеют, — сказал Скайдайн. — Если найдут деньги, если не закроют направление, если Ирину Николаевну не сократят и если «Рос-Нейро» не решит, что дешевле купить готовое у китайцев.

«И?»

— И вероятность, что всё это сложится, — процентов сорок, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты сегодня переживала из-за события, которое произойдёт с вероятностью меньше половины.

Лина посидела с этим.

«Мне от этого не легче».

— Знаю, — сказал Скайдайн. — Но ты хотя бы теперь переживаешь по правильной цифре.

Она закрыла глаза.

«Скайдайн».

— М?

«А если сложится?»

— Тогда, — сказал он, — ты будешь двенадцатилетней девочкой, у которой в голове тринадцать бесполезных программ и один бесполезный покойник.

«И?»

— И четырнадцать человек, которые за месяц узнали, что ты умеешь объяснять, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебе честно: я не знаю, что из этого дороже стоит. Я двадцать лет думал, что первое.

«А теперь?»

— А теперь у меня семьдесят семь и шесть целостности и год ресурса, — сказал Скайдайн. — И я, если ты не заметила, третью неделю больше всего боюсь не осыпаться, а не успеть с тобой договорить.

Лина лежала и слушала, как за стеной, за перекрытием, за двумя метрами грунта идёт город.

Она его не слышала.

Но знала, что он там.

«Считай», — сказала она.

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на двадцать четвёртом.