Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Они колесили по городам и весям Изнанки, зыбким, не всегда постоянным, дрейфующим и во времени, и в пространстве, как фантастические Саргассовы острова.

Заправлялись на обшарпанных бензоколонках, однажды — даже на заброшенной, но чудом сохранившей бензин. Ночевали то в мотелях, то под открытым небом, то у добрых людей, которых, и правда, в любом из миров в достатке, если не в преимуществе.

К одним из таких — немолодой паре в домике на побережье, приютившей их на одну ночь — сосватали ещё одного мальчика. Их сына несколько лет назад забрало море, и они рады были помочь чьему-то другому ребенку, оставшемуся без тепла и пригляда.

Ещё за двоих, не комплектом, а порознь, удалось договориться с молодой учительницей деревенской школы, у которой глаза что ни день меняли цвет, а в доме жил ручной ястреб, и с пожилым игрушечником, чьи куклы порой втихаря уходили из дома.

На это ушло много дней. Тварь умела сокращать пути, но для этого нужно было точно знать, куда ты идешь или, в данном случае, едешь. А вот с этим и была сложность. Любая мимолетная встреча, любой прохожий или случайный попутчик мог оказаться тем, кто им нужен. А мог и не оказаться, и это случалось куда как чаще.

* * *

Однажды их занесло в приморский городок, весь какой-то узкий и вытянутый кверху. Камень здесь использовали белый, и вечная пыль на земле и стенах была не так заметна, но зато моментально красила обувь и припорашивала одежду, как теплой снежной крупой.

Бросив байк возле площади, они бесцельно шатались вдоль улиц, надеясь на какой-нибудь знак, с которыми Изнанка никогда не обманывала.

В одном из двориков, таких же узких, как улицы, касающихся последних торцом, как носом, и уползающих вглубь между домами, стройная высокая женщина накрывала стол под навесом из виноградных переплетений.

Темноволосую голову венчала шляпа с широкими полями — здесь такие носили многие, укрываясь от немилосердного солнца, но Слепой, едва скользнув по ней рассеянным взглядом, внезапно напрягся, как натянутая струна.

Женщина повернулась куда-то вглубь двора-сада и крикнула низким звенящим голосом:

— Эй, после закончишь, обед ждет!

И струна лопнула, Слепой прянул с места, как конь, получивший удар кнута.

В два движения он пересек улицу, ухватился за кованые прутья, отделявшие женщину в саду от него и мостовой, и сдавленно выдохнул:

— Ведьма!..

— Твою ж электродрель… — потрясенно втянула воздух сквозь зубы Тварь.

* * *

Названная Ведьмой женщина обернулась. Сначала — тень под полями шляпы, потом — лицо, загорелое, яркое, совсем взрослое. Ничего девчоночьего, ничего от той, которую знали в Доме, — кроме осанки, да манеры держать плечи, будто мир всегда немного давит сверху, и этому нужно во что бы то ни было помешать.

В черных распахнувшихся глазах ее на миг отобразилось изумление, тут же смытое безошибочным узнаванием.

— Слепой, — почти утвердительно обратилась она к окликнувшему. — Ты тоже тут… Значит, новый выпуск уже случился.

Узнать друг друга было не очень трудно. Она знала его в Доме диковатым нескладным мальчишкой, собранным точно из тонких разрозненных прутиков, на пару с Кузнечиком таскавшим ее сокровенные письма адресату. Он знал её голос, а еще — неверный обманчивый образ, высокий гибкий силуэт в неизменной шляпе, несколько раз замеченный на Изнанке, когда он только учился там видеть.

После выпуска он больше не встречал её там — и был уверен, что понимает, почему, хотя Ведьму тогда так и не нашли. Слепой не мог бы сказать, сильно ли изменилась Ведьма, однако голос её остался точно таким, как он помнил, прежним. Сам он, должно быть, оказался достаточно узнаваем, несмотря на глаза и миновавшие годы, пересобравшие прутики в Хозяина Дома. А может, она просто почуяла, кто он такой, как чуяла всегда слишком многое.

— Я тут, но выпуск еще не случился. Он близко, — стиснув на железе ограды пальцы до побелевших костяшек, ответил Слепой. — А вот то, что ты тоже тут…

— Как видишь, — Ведьма звонко заразительно рассмеялась, дернула ленту шляпы, и та осталась в руках, давая ее как следует рассмотреть. — Не привидение.

Слепой кивнул, сглатывая:

— Я рад.

И это значило больше, чем любые витиеватые фразы.

— Представишь? — Ведьма улыбнулась глазами Твари, снова перевела их на Слепого.

— Это Тварь, — спохватился тот. — Мы путешествуем.

Тварь стояла чуть поодаль, не вмешиваясь, но взгляд ее метался между ними, цепляя детали: одинаково напряженные плечи, паузы, в которых было слишком много прошлого. Их общего прошлого, в которое ей входа нет и пока не будет.

Когда же речь зашла о ней, приблизилась, вежливо и уважительно слегка наклонила голову. Ведьма, с прежней улыбкой и тем самым прищуром, с которым когда-то смотрела на новеньких Домовцев, ответила тем же.

— Понятно, — сказала она. — Мое имя уже звучало, — затем снова обратилась к Слепому: — Ты изменился.

— Наверное, — усмехнулся он. — А ты — нет.

Она хмыкнула:

— Ты научился не просто врать, но и льстить?

Открыла калитку, взмахом изящной руки пригласила их войти. Указала на стол под виноградом.

Слепой садиться не стал, остался на ногах. Поджал тонкие губы, словно пытаясь зажевать слова, но не смог.

— Ведьма… Я подарил амулет Черепа Сфинксу, — и тут же поправился. — Ты когда-то окрестила его Кузнечиком, но теперь он Сфинкс. Амулет я снял с… тела тогда, ночью. Вряд ли в нем оставалась удача, ее не хватило ведь, чтобы ему помочь. Так что просто — как память. Надеюсь, ты не в обиде. Раз у него я спросить не могу.

Ведьма выслушала его внимательно, и пока он говорил, разные выражения пробегали по ее прекрасному рафаэлевскому лицу. Но ни одно из них не было скорбью, болью, чувством утраты.

С учетом того, что о ней и Черепе знала Тварь, это было необъяснимо. Если только… Тварь прикусила губу, чтобы не улыбнуться своей внезапной догадке.

Слепой, говоря, на Ведьму не смотрел, скользя отрешенным, опрокинувшимся внутрь себя и памяти взглядом по крышке стола, по резным теням от листьев на посуде. Словно вдруг провалившись снова в слепоту, отчаяние и нежеланную тяжесть бремени, враз обрушившегося в ту ночь на его плечи.

Поэтому он вздрогнул, когда скрипнула дверь, выпуская из дома высокую жилистую фигуру. И враз опустел лицом, что стало бледнее прежнего, когда понял, кому та принадлежит.

— Amore mio, ну что ж ты так долго, я тебя когда уж звала! — повернулась к спускавшемуся с крыльца человеку Ведьма.

И добавила уже остолбеневшему Слепому:

— Выходит, что осталась удача. Ровно столько, чтобы помочь. И теперь всё, что хочешь, можешь спросить сам.

Ни Слепой, ни Тварь никогда не видели Черепа. Он — потому что не умел там и тогда видеть, она — потому что знание ее не предполагало взгляд.

Но и он, и она в мгновение узнали того, кто подошел сейчас к Ведьме. Подошел, приобнял за талию, остро и весело глянул серыми крапчатыми глазами:

— Оп-па, и кто же это у нас тут?

Узнали оба, но отреагировали очень по-разному.