Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Мы спускались по лестнице в тишине.

Тысячи слуг на преклоненном колене не двигались. Они держали железные факелы с застывшей неподвижностью, расплавленная лава медленно, тяжёлыми сгустками капала из держателей, разбиваясь о чёрный мрамор и застывая тёмными растрескавшимися жилами. Это меньше походило на свадебный проход и больше смахивало на обнажённые артерии чего-то огромного и умирающего.

Единственными слышными звуками были наши шаги и далёкий, умирающий вальс клавесина, становившийся громче и всё более диссонирующим с каждым лестничным пролётом, который мы спускались. Ноты изгибались там, где не должны были. Аккорды разрешались не в гармонию, а в диссонанс. Это был звук праздника, который медленно душили до смерти.

Оливия шла совсем рядом со мной, крепко сцепив руки перед собой. Я видел слабое остаточное сияние её маны, мерцавшее на кончиках её пальцев, — она держала себя готовой сотворить заклинание в любую секунду. Дейдра шла с другой стороны, прижимая закрытый веер к груди, словно клинок. Ни одна из них не говорила. Ничего не нужно было говорить.

Жар усиливался по мере спуска. К тому моменту, когда мы добрались до низа лестницы, воздух стал густым и знойным, искажал зрение, как пустынный мираж. Перед нами возвышались раскалённые железные двери, огромные и ужасные, их вишнёво-красная поверхность пульсировала медленным, ритмичным свечением в такт вальсу.

— ...Готовы? — спросил я.

— Нет, — честно ответила Дейдра. — Но раньше это нас не останавливало.

Я положил обе руки на обжигающее железо. Металл мгновенно опалил ладони, но Кольца вспыхнули, впитав худшую часть ожогов, и позволили мне толкнуть дверь.

Двери со стоном распахнулись — звук был похож на умирающее животное, — и мир за ними проглотил нас целиком.

* * *

Это был собор. В некотором роде.

Точнее сказать, он выглядел как собор, который мечтал стать бальным залом, или, возможно, как бальный зал, которому снились кошмары о том, что он собор. Архитектура никак не могла определиться. Массивные каменные колонны вздымались к сводчатому потолку так высоко, что он исчезал во тьме; их поверхности были покрыты спиральными узорами роз и шипов, которые, казалось, двигались, когда на них не смотришь прямо. Между колоннами висели огромные знамёна глубокого алого и золотого цветов, с гербом Редгрейв, но ткань была опалена по краям, медленно тлела, словно сами знамёна горели изнутри.

Пол был сделан из полированного чёрного мрамора, настолько идеально отражающего, что создавалась иллюзия бесконечной пустоты под ногами. Идти по нему было всё равно что идти по поверхности неподвижного тёмного озера. Ряды церковных скамей — или всё-таки лавок? — тянулись по обе стороны центрального прохода, уходя назад во мрак. И они не были пустыми.

— Леон... — выдохнула Оливия, вцепившись в мой рукав. — Эти люди...

На скамьях сидели фигуры, сотни фигур.

В отличие от безликих слуг, которых мы встречали по всему особняку, у этих фигур были лица. Или, скорее, впечатление лиц — черты, которые смещались и размывались, как отражения в потревоженной воде, так и не застывая в определённом выражении. Они носили парадную одежду дворянства: мужчины несли украшенные военные мундиры, женщины — сложные платья и высокие причёски. Они сидели совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, и их полусформированные глаза были прикованы к дальнему концу прохода.

Там, где сходились их взгляды, на возвышении из белого мрамора, которое словно светилось собственным внутренним светом, стоял алтарь.

Первым, что я увидел, были розы.

Они были повсюду — тысячи и тысячи красных роз, собранных в массивные, изящные композиции, обрамлявшие алтарь, как багровые водопады. Но, присмотревшись, я увидел, что они умирали. Наполовину почерневшие лепестки сыпались вниз застывшими, кружящимися узорами, образуя сугробы гниющего красного у подножия возвышения. Немногие бутоны, всё ещё державшиеся за стебли, были каким-то образом слишком красными, словно их окунули в кровь, а не вырастили из земли.

И в центре всего этого, на самом алтаре, стояла невеста.

Она была... у меня не было слов, чтобы описать, чем она была.

Красивой — да. Внушающей ужас — безусловно. Но главным образом, подавляющей, она выглядела будто с разбитым сердцем...

Свадебное платье когда-то, возможно, было великолепным. Там были целые слои белого шёлка и тонкого кружева, был шлейф, собравшийся у её ног, как разлитое молоко, фата, которая должна была обрамлять её лицо, словно облако. Но ткань была обожжена. Не прогоревшая насквозь, а постоянно тлеющая, тонкие линии оранжевых углей ползли по кружеву бесконечными, пожирающими узорами. Белый шёлк был испачкан сажей и пеплом, а там, где платье касалось кожи, оно срасталось с ней, плавилось в её плоть, словно она и наряд становились одним истерзанным существом.

Её лицо всё ещё узнаваемо принадлежало Редгрейв — те острые, благородные черты, на которые я так тщательно избегал смотреть прямо. Но кожа приобрела страшную полупрозрачность, прямо как воск, поднесённый слишком близко к пламени. Я видел, как под ней что-то движется, как тени и огоньки пульсируют в такт её сердцу. Её красные глаза, когда-то такие яростные и гордые, теперь буквально светились внутренним огнём, из них текли слёзы расплавленного золота.

А из её спины, вырываясь из разрывов в платье, словно гротескная пародия на ангельские крылья, проступали зачатки того, чем она становилась. Не перья, нет, это были живые угли и пламя, смутно сформированные в крылья мотылька. Они всё ещё формировались, всё ещё росли, потрескивали и сыпали искрами, пока новые участки кристаллизовались из жара её тела. Прекрасные и хрупкие, как витражное стекло, но я каким-то образом знал: когда они будут завершены, они раскроются достаточно широко, чтобы обнять весь собор, и всё, чего они коснутся, сгорит.

Она стояла совершенно неподвижно у алтаря, сложив руки перед собой и держа букет гниющих роз, её лицо было чуть приподнято, словно она чего-то ждала. Кого-то ждала.

А напротив неё, на месте, где должен был стоять жених, был...

— Принц Юлий, — пробормотала Дейдра.

Но это был не Юлий. Не настоящий. Это был Юлий таким, каким его видела Анжелика, — или, возможно, каким она хотела, нет, каким ей нужно было, чтобы он был. Он стоял прямо, с безупречной осанкой, в чисто-белом мундире, который никогда не видел боя, никогда не был запятнан кровью или сомнениями. Его лицо было красивым так, как бывают красивы лица на картинах: слишком симметричным, слишком безупречным, словно кто-то взял все лучшие ракурсы и заставил их существовать одновременно. Голубые волосы ловили свет, которого не существовало, создавая сияние нимба, из-за которого он казался божественным.

Он улыбался невесте. Но улыбка не доходила до его глаз; они были пустыми, как стекло. Он был бумажной куклой, наряженной принцем, — выхолощенным идеалом, потому что то, что никогда не может быть настоящим, никогда не сможет тебя разочаровать.

Вокруг них, образуя гротескную свадебную процессию, стояли искажённые отпечатки всех людей в жизни Редгрейв.

Герцог и герцогиня обрамляли алтарь, как массивные гаргульи, вырезанные из живой тени; они были ещё крупнее своих воплощений из трапезного зала. Герцог стоял, словно какой-то памятник долгу, и тяжесть его присутствия была такой всепоглощающей, что, казалось, искривляла пространство вокруг. Герцогиня нависала рядом, её форма была мягче, но ничуть не менее давящей, а её безликий взгляд сворачивался в осязаемое разочарование, в безмолвный вопрос: «Почему ты никогда не была достаточно хороша?»

Другие Наследники тоже были там, выстроенные как друзья жениха, но неправильные. Они стояли в ряд, идеальные, красивые и совершенно равнодушные к невесте, сгорающей заживо перед ними, заботясь лишь о фигуре Мариэ рядом. Фигура Мариэ была нежной и совершенной так, как Редгрейв никогда не могла быть. Она сияла внутренним светом, на фоне которого все вокруг казались тусклыми. Кандидатка в Святые, всё, чем Редгрейв должна была быть — было украдено более красивым личиком.

С другой стороны, там, где стояли подружки невесты, находились дворянские дочери. Я узнал среди них Кларис, но эта версия носила её лицо как маску поверх чего-то более жестокого. Её выражение мерцало между фальшивым сочувствием и искренним удовлетворением, словно она смотрела, как соперница наконец получает по заслугам. Остальные были хуже — лица, которых я не узнавал, но сразу понимал. Каждая девушка, что шепталась за веером, улыбалась Редгрейв в лицо, но чествовала её провалы, тайно радуясь тому, что дочь герцога унижена и падает с благодатной высоты.

Даже Дейдра была там. Эта теневая Дейдра развалилась на передней скамье с небрежной элегантностью, лениво обмахиваясь веером. Ещё одна дочь лидера фракции, но та, у кого было всё, чего не было у Редгрейв: компетентный партнёр, светская грация, способность быть сильной и не получать клеймо грубиянки. Глаза теневой Дейдры блестели чем-то похожим на веселье от положения горящей невесты.

Но то, от чего у меня сжалась грудь, от чего в животе холодно и неприятно зашевелилось, было зрелище меня самого.

Я нашёл его — себя — на одной из средних скамей. Не настолько близко, чтобы быть по-настоящему важным, но и не так далеко, чтобы им можно было пренебречь. Он сидел рядом с теневой Дейдрой в напряжённой позе человека, который отчаянно не хочет там находиться, и лицо у него было нарочно отвернуто от алтаря. Даже в профиль я видел тщательно выверенную пустоту его выражения, то, как его челюсть была сжата и противилась любой возможности вовлечённости.

Я скривился от увиденного. Я думал, что веду себя незаметно, но, похоже, она всё-таки заметила моё намеренное избегание. И теперь я ещё и стал маленькой, жалкой частью списка гостей её травмы — ещё одним человеком, который без видимой причины обращался с ней как с прокажённой.

Дейдра и Оливия тоже его заметили. Обе смотрели на фальшивую версию меня, сидящую среди скамей в капризном молчании. Брови Оливии нахмурились, когда она повернулась ко мне, её губы приоткрылись, чтобы задать несомненно трудный и неловкий вопрос, но прежде чем она успела его озвучить, внезапный скачок температуры в помещении вернул наше внимание к алтарю. Горящая невеста медленно поворачивалась к нам.

Лицо Редгрейв было едва узнаваемым под полупрозрачной, плавящейся кожей. Слёзы расплавленного золота постоянными потоками стекали по её щекам, шипя, когда попадали на опалённый шёлк её платья. Её глаза были широко раскрыты, наполнены таким количеством эмоций, что я даже не начал бы их перечислять.

— Вы пришли, — сказала она, и её голос тоже был совершенно неправильным. Он наслаивался сам на себя: чёткие интонации дочери герцога смешивались с потрескиванием огня и чем-то ещё, чем-то вроде плача ребёнка в пустой комнате. — Ну конечно, пришли. Все всегда приходят смотреть.

Внезапно все теневые фигуры на скамьях поднялись и начали аплодировать. Звук был ужасным, будто сырое мясо хлопало о сырое мясо. Их полусформированные лица расползлись в слишком широкие улыбки, пока они хлопали, хлопали и хлопали.

— Леди Анжелика, — начал я, силой проталкивая её имя сквозь ком в горле. — Мы здесь, чтобы...

— Чтобы что? — она наклонила голову, и искры посыпались с её волос гротескной пародией на девичий румянец. — Спасти меня? Исправить? Сказать, что всё будет хорошо, если я просто... если я просто...

Её руки сжались вокруг букета гниющих роз. Стебли мгновенно рассыпались в пепел.

— Если я просто буду больше стараться? Если я просто стану лучше? Если я просто...

Крылья мотылька у неё за спиной внезапно широко распахнулись, и температура в соборе взлетела так резко, что мраморный пол под её ногами начал пузыриться и деформироваться. Жар ударил в нас, будто физической стеной, и мне пришлось мгновенно проявить свои Кольца, просто чтобы нас не сварило заживо.

— ХОТЬ РАЗ СГОРЮ КАК ПОЛОЖЕНО?!

Она двинулась. В одно мгновение она стояла у алтаря, в следующее — уже была прямо передо мной, её рука, окутанная бело-раскалённым пламенем, тянулась к моему горлу.

Я резко выкрутился вправо, Кольца на моих ногах вспыхнули, когда я оттолкнулся от пола. Её пальцы разминулись с моей шеей на считанные сантиметры, но один лишь жар опалил мне кожу. Я почувствовал запах горящей ткани и плоти.

— Леон! — щит Оливии щёлкнул между нами, куполом яркого белого света, но Редгрейв даже не замедлилась. Она прижала ладонь к барьеру, и по его поверхности тут же поползли трещины.

— Вечно прячешься, — прошипела она, наклоняясь так, что её плавящееся лицо оказалось в сантиметрах от рушащегося щита. — Вечно убегаешь, вечно отводишь взгляд. Я что, настолько отвратительна? Настолько никчёмна, что ты даже не можешь...

«Чего? Она сейчас обо мне говорит...?»

— Сила Порыва!

Ветряной клинок Дейдры с визгом прорезал воздух, но Редгрейв просто подняла другую руку, даже не глядя. Крылья мотылька запульсировали, и стена пламени встретила атаку лоб в лоб. Две силы столкнулись со звуком взорвавшейся бомбы, отправив Дейдру скользить назад по полированному полу.

Щит разбился.

Я схватил Оливию и нырнул в сторону, когда кулак Редгрейв пробил место, где мы момент ранее стояли. Мраморный пол взорвался, обломки камня превратились в расплавленные снаряды и забрызгали скамьи. Теневая публика всё смеялась и смеялась над зрелищем, их аплодисменты и улюлюканье становились всё громче.

— Представление вам не по вкусу? — спросила Редгрейв, выпрямляясь с ужасной грацией, совершенно не вязавшейся с прежним проявлением насилия. — Мне лучше станцевать? Сделать реверанс? Улыбаться и притворяться, что всё хорошо, пока Я СГОРАЮ ИЗНУТРИ?

Крылья мотылька за её спиной распахнулись невозможной шириной, каждое их перо вспыхнуло бело-раскалённым пламенем, и внезапно сам воздух загорелся.

Там был не просто огонь, а целое живое пламя, получившее форму, — тысячи и тысячи бабочек из чистого полыхания, каждая такая бабочка была идеальным самоцветом разрушения, тянущим за собой искры сродне падающим звёздам. Они заполнили собой собор от пола до сводчатого потолка, кружась целой галактикой горящей смерти, превращая воздух в ревущую печь.

— Барьер! — крикнула Оливия, с отчаянной скоростью поднимая ещё один щит, но их было просто слишком много. Бабочки врезались в полупрозрачный купол под всеми возможными углами, и каждый такой удар оставлял чёрную подпалину, расползавшуюся, как заражение. Барьер выдержал три секунды. Четыре. Трещины, расходившиеся по его поверхности, выглядели как молнии, застывшие в стекле. Пять...

Барьер разлетелся со звоном разбитого стекла, и рой обрушился на нас приливной волной огня.

Я активировал все Кольца, какие у меня были. Время растянулось, когда я вытолкнул своё тело за все безопасные пределы, которые сам для себя установил, и мир провалился в ту замедленную ясность, что приходит только тогда, когда смерть измеряется миллисекундами. Мои мышцы кричали, пока я двигался, но в Городе мне случалось переживать и худшее. Боль была всего лишь информацией, и прямо сейчас она говорила мне двигаться быстрее.

Я перешёл в оборонительные стойки Шестой Секции Ассоциации Цвай, превращая своё тело в щит, крепче прижимая Оливию к себе. Уворот влево, отбивание вправо, защита сверху. Бабочка пронеслась у самой моей щеки, и я почувствовал, как моя кожа мгновенно покрывается волдырями от одной лишь близости. Нырок под ещё тремя бабочками, их крылья оставили за собой огненные следы, подпалившие мне волосы.

Но их было слишком много, и двигались они целенаправленно, разумно. Это был не беспорядочный рой. Они загоняли меня.

Одна бабочка задела моё плечо, и моя куртка тут же вспыхнула. Я сорвал её, отбросив в сторону, когда ещё две бабочки нырнули мне в лицо. Я отшвырнул их усиленной Кольцом свободной рукой, но ещё три уже летели следом, а за ними десятки других, и...

— Ветер Пустоты!

Все звуки вокруг меня на короткое мгновение заглушило, когда от позиции Дейдры разошлась вакуумная волна, мгновенно задушив бабочек. Они падали, как пепел в неподвижном воздухе, их свет гас прежде, чем они успевали коснуться земли, неумолимо втягиваемые к её заклинанию.

Затем воздух вернулся с оглушительным треском.

Дейдра опустилась на одно колено, хрипло хватая ртом воздух. На лбу у неё выступил крупный пот, пока она опиралась на себя; чудовищный масштаб заклинания, несомненно, нанёс огромный удар по её запасам маны.

— Спасибо, — выдохнул я, опуская Оливию на пол, но Редгрейв уже снова двигалась.

Теперь она скользила прямиком ко мне, едва касаясь ногами земли — крылья мотылька несли её вперёд. Свадебное платье струилось вслед за ней, прямо как река пламени.

— Ты убил их, — буднично сказала она, указав на мёртвых бабочек. — Как все убивают всё во мне. Ковыряют, ковыряют, ковыряют и ковыряют, пока не остаются одни провалы.

Она подняла руку, и имитация принца Юлия внезапно двинулась. Бумажно-безупречная фигура сошла с алтаря, вытаскивая украшенный меч, который запел, выходя из ножен.

— Даже он знает, — продолжила Редгрейв, и её голос опустился до шёпота, который каким-то образом разнёсся по всему собору. — Даже мой идеальный принц знает, что я не стою спасения.

Фальшивый Юлий ударил без предупреждения. Его меч двигался по образу безупречных, как по учебнику, форм — именно таким фехтованием и должен владеть наследный принц.

Я проявил Кольца вокруг обеих рук и встретил первый удар усиленным блоком, поймав клинок между ладонями. От удара кости у меня встряхнуло, а мои руки онемели до плеч.

Но фальшивый Юлий просто вырвал клинок с нечеловеческой силой и перешёл в новую атаку, каждый его удар перетекал в следующий с такой грацией, что мастера меча кусали бы локти. Я отступал, отбивая всё, что мог, усиленными Кольцами блоками, уклоняясь от того, чего не мог заблокировать, но я понимал: вечно так не продержусь, не когда рядом зависла Редгрейв.

Как раз когда Юлий занёс меч для удара сверху, я присел ниже и направил все Кольца в свои ноги ради одного взрывного шага.

Ассоциация Хана — Небесное Копьё

Мой удар ногой пробил его насквозь, разорвав его тело, как бумагу. Фальшивый Юлий рухнул, расплетаясь на летучие фрагменты тени.

— Вот видишь? — сказала Редгрейв, и звучала она почти довольной. — Насилие — только его вы все понимаете. Убей проблему. Убери препятствие. Так просто для всех нас.

Температура снова подскочила. На этот раз аудитория теней начала смещаться и меняться. Они поднялись со скамей дёргаными, неестественными движениями, все поворачиваясь ко мне. С вспышкой отвращения я понял, что фальшивый я тоже среди них.

— Убей их всех, — приказала Редгрейв — не теням, а мне. — Покажи им, какой ты на самом деле, барон. Покажи им, что ты ничем не отличаешься от остальных!

Первая волна ударила в меня с мощью товарного поезда.

Я сменил стойку, опускаясь в оборонительную стойку. Кольца вспыхнули вокруг моих рук, когда я встретил натиск лоб в лоб. Мой кулак врезался в грудь первой тени, и ударная волна расходом пошла наружу, отшвырнув ещё троих. Но они продолжали напирать.

Тень в военном мундире попыталась схватить меня за горло. Я поймал её запястье, резко выкрутил и вбил колено ей в живот с такой силой, что её сложило пополам. Она растворилась дымом, но двое других уже были рядом, когтями стараясь порвать мне спину.

Слишком много. Мне нужно было пространство.

Я перешёл в текучую технику лёгкого тела Чуна, пытаясь нарастить дистанцию от всего этого месива. Нырок под размашистый удар, перенаправить инерцию в тень позади. Низкий разворот, подсечка по трём парам ног. Подъём с апперкотом такой силы, что голова тени просто перестала существовать.

— Это помогает?! — завизжала Редгрейв сверху, её крылья мотылька возбуждённо били воздух. — Тебе легче от того, что ты их уничтожаешь? Ты чувствуешь себя героем?!

Фальшивый Леон бросился на меня слева. Смотреть на него было всё равно что смотреть в кривое зеркало: все мои худшие качества, доведённые до предела, осторожная дистанция, которую я держал со всеми, была превращена в явное презрение. Он ещё и двигался как я тоже, предугадывая моё уклонение и подстраиваясь прямо посреди удара.

Я поймал его кулак обеими руками и ударил лбом с силой, усиленной Кольцами. Его лицо вмялось, но перед этим я успел увидеть выражение, которое он носил. Не безразличие или презрение, что были на нём раньше. Страх.

Страх подпустить слишком близко. Страх привязаться. Страх имени Анжелика.

— Леон, сзади! — предупреждение Оливии прорезало марево как раз вовремя.

Я припал и жёстко перекатился по мрамору, когда массивная тень — один из безликих слуг из коридора, но раздувшийся до трёхкратного размера, — обрушила оба кулака туда, где я только что стоял. Мраморный пол взорвался, а его обломки камня стали смертоносной шрапнелью.

— Резак Порыва!

Лезвие из сжатого ветра Дейдры чисто рассекло торс гиганта надвое, но отрубленные части лишь заизвивались и снова сформировались, мгновенно став двумя отдельными слугами.

— Они не остаются мёртвыми! — крикнула она, крупный пот выступал у неё на лбу, пока она направляла ману на новое заклинание. — Что бы мы ни уничтожали, оно просто возвращается!

Дейдра была права. Тени, которые я разорвал, уже снова срастались, поднимаясь из собственных рваных частей, как зомби. Это была не та проблема, которую можно решить простым насилием.

Но понять принцип и прожить достаточно долго, чтобы его применить, — две совершенно разные вещи.

— Не дайте им окружить себя! — крикнул я, отталкиваясь от пола. — Двигайтесь! Ливия, прикрывай слепые зоны Дейдры!

— Я стараюсь! — крикнула Оливия, вскидывая ещё один полусферический барьер как раз в тот миг, когда на неё бросилась дюжина теневых дворян. Их вытянутые, похожие на когти пальцы яростно царапали магию, заставляя барьер мерцать в ответ.

Я нырнул в самую гущу этой орды, перетягивая их внимание на себя. Я перебирал каждое движение из Библиотеки, какое только мог использовать в нынешнем состоянии: Ассоциация Лю, Ассоциация Цвай, Корпорация R, Большой палец, — лишь бы сдерживать неумолимую волну, но стоило им упасть на пол, как тёмный пепел закручивался, собирался воедино и снова принимал прежние очертания.

Одна тень сумела проскользнуть мимо защиты и с силой полоснула когтями по моей спине. Я поморщился, проглотив болезненный стон, и ответил жестоким ударом тыльной стороной ладони, отправив тварь в полёт, но урон уже был нанесён. Тёплая, липкая кровь начала быстро пропитывать мою рубашку, неприятно прилипая к коже.

— Леон! — закричала Оливия, зажатая за своим натужно дрожащим щитом.

— Первая кровь! — голос Анжелики, искажённый и усиленный, отозвался от сводчатого потолка. Она парила у горящих знамён, а расплавленные слёзы падали с неё, как дождь. — Наконец-то что-то настоящее! Скажи мне, барон, тебе больно? Жжёт? ХОРОШО! Хоть раз покажешь мне что-то настоящее!

Я проигнорировал её насмешки, полностью сосредоточившись на дыхании. Вдох через нос, выдох через рот. Беречь силы.

Тень бросилась к моим коленям. Я перепрыгнул через неё и тяжело приземлился на деревянную скамью. Ещё двое полезли за мной по отполированному дереву. Первого я ударил ногой точно в грудь, отправив кувыркаться назад в открытый проход, а второго схватил за напудренные волосы и вбивал лицом в деревянную спинку, пока тень не рассеялась.

Орда не знала конца. Они заполняли центральный проход, ползли по скамьям, и их размытые лица были прикованы к нам единым, бездумным намерением.

Если мы продолжим сражаться так, мы здесь умрём.

«Думай», приказал я себе, стирая с глаз мазок пота и сажи. «Среди Аномалий нет ничего по-настоящему непобедимого. Всегда есть правило, всегда есть конкретная механика, которую можно использовать. Нужно только её найти.»

Я обернулся проверить Оливию и Дейдру. Лицо Оливии было бледным, залитым потом, её руки яростно дрожали, пока она отчаянно пыталась удержать слабеющий щит вокруг себя и Дейдры. Дейдра держалась чуть лучше, но лишь едва.

— Леон, мы долго так не продержимся! — отчаянно крикнула Дейдра, направляя веер на очередную группу несущихся дворецких. — Надо уходить наверх либо нас задавят числом! Резак Порыва!

Из её веера вырвался ещё один массивный вихрь ветра, разрывая монстров и тяжёлую деревянную мебель на щепки. Блуждающий поток ветра зацепил также одну из высоких гниющих цветочных композиций у прохода, разорвав мёртвые розы и рассыпав повсюду багровые лепестки.

Я смотрел, тяжело дыша, полностью ожидая, что тени просто снова сформируются из обломков, как было до сих пор.

Но они не сформировались. Не сразу.

Те тени, что попали под удар, а точнее, те, что сидели на разрушенных скамьях, с трудом пытались собрать себя обратно. Их формы яростно мерцали, теряли твёрдые очертания и расплывались в бесформенные лужи чёрной жижи, которые беспомощно извивались на полу и были совершенно не способны восстановить свои аристократические черты. А те, что находились возле разорванной цветочной композиции, казались дезориентированными, их размытые лица дико подёргивались, словно они внезапно потеряли цель.

Я моргнул, уклоняясь от неуклюжего взмаха проходящей мимо тени.

«Подождите-ка.»

Я снова взглянул на сияющий алтарь, где фальшивый Юлий стоял совершенно неподвижно, выжидающе. Я посмотрел на бесконечные ряды скамей, созданные специально для зрителей. Посмотрел на огромные горящие знамёна, свисавшие с колонн.

«Что это за место?» Собор, подготовленный к королевской помолвке.

«Кто эти тени?» Гости. Аристократы. Публика, приглашённая смотреть на воображаемый провал Анжелики.

«Почему они здесь?» Потому что им нужно присутствовать на официальной церемонии.

— Дейдра! — взревел я, отшвыривая тень ударом ноги и бросаясь к ней, мои ботинки слегка скользили по залитому кровью мрамору. — Хватит целиться в тени! Бей по залу!

— Что?! — крикнула Дейдра в ответ, едва отбив тяжёлый коготь воздушным барьером.

— Скамьи! Знамёна! Цветы! — заорал я, отчаянно указывая на нетронутые ряды лавок. — Это церемония! Они гости! Если разрушить место проведения, гостям незачем здесь быть! Разнеси всю эту чёртову сцену!

Глаза Дейдры слегка расширились, когда искажённая логика встала на место.

— Лучше бы это сработало, — выдохнула она, щёлкнув веером и закрыв его, после чего направила в сердцевину оружия огромный, безрассудный поток маны.

— Ливия, убирай щит и за мной! — приказал я, бросаясь наперерез огромной орде, теснившей их.

Оливия не замешкалась ни на долю секунды. Мерцающий белый купол мгновенно исчез. В тот миг, когда он опустился, вся передняя линия теней рванулась вперёд с коллективным, режущим уши визгом, их челюсти распахнулись.

Дейдра подняла веер высоко над головой, её взгляд впился в массивные алые и золотые знамёна с гербом Редгрейв.

— Ураган Роз!

Массивный вихрь ветра разорвал тлеющие знамёна, измельчив их на тысячи горящих полос. Шквал понёсся дальше, врезаясь в высокие витражные окна, скрытые в верхнем сумраке. Стёкла взорвались наружу ослепительным дождём цветных осколков.

Эффект оказался мгновенным.

Целые пласты теневой орды просто перестали существовать. Дворяне в задних рядах, слуги у стен, военные офицеры, марширующие по центру, — все одновременно осыпались безжизненным пеплом. Давящая, сокрушительная тяжесть их коллективных взглядов исчезла, оставив собор полым и пустым.

Гости исчезли.

Над нами внезапно прекратилось лихорадочное, яростное биение крыльев мотылька.

Редгрейв медленно спустилась со сводчатого потолка и изящно приземлилась на белый мрамор алтаря. Фальшивый Юлий исчез вместе с остальными иллюзиями этого места.

Пламя на её разрушенном платье стихло до низкого, злого тления, но жар, исходивший от её тела, всё ещё душил. Её слёзы расплавленного золота больше не текли, оставив на её полупрозрачных щеках светящиеся, выжженные дорожки.

— Вы всё испортили, — прошептала она, и её многослойный голос отозвался в внезапной, жуткой тишине огромного зала. — Вы испортили Помолвку.

— Она и так была дерьмовой, — ответил я, стирая с губ мазок крови. — Еда ужасная, а гости — сборище мудаков. Я оказал тебе огромную услугу.

Редгрейв не отреагировала на насмешку. Она лишь медленно повернула голову и посмотрела на пустое место рядом с собой.

— Это неважно, — сказала Редгрейв, и голос её опустился до низкого, пугающего спокойствия. Крылья мотылька за её спиной начали меняться, светящаяся лава быстро твердела в зазубренные тяжёлые пластины обсидиана. — Гостей больше нет. Ожиданий больше нет. Но предательство осталось.

Её тело начало размываться, форма — коробиться и расширяться, обсидиановые пластины сцеплялись между собой, пока она вновь начинала насильственную метаморфозу в колоссального зверя.

— Леон, — тихо сказала сбоку Оливия. — У меня такое чувство... что бы она ни сделала дальше, это будет последний бой. Нам нужно...

— У вас с Дейдрой совсем не осталось маны, верно? — перебил я, не сводя глаз с алтаря.

Оливия поджала губы, и её молчание стало ясным подтверждением того, что произносить это вслух она не хотела.

— Всё нормально, — сказал я, чуть смягчив тон. — Дальше я сам.

— Но ты не можешь просто... — начала она, инстинктивно шагнув вперёд, чтобы возразить.

— Нет, — твёрдо сказал я, обрывая спор ещё до того, как он успел начаться. — Это не как раньше. Без маны вы обе сейчас действительно будете помехой. А прямо сейчас я не могу позволить себе отвлекаться от неё.

Оливия вздрогнула от прямоты моего ответа. Она открыла рот, чтобы возразить, закрыла его, явно силясь найти ответ. Но в итоге отвела взгляд, плечи её опустились в поражении перед неоспоримой правдой моей оценки.

Дейдра, тяжело опиравшаяся на разбитую колонну, чтобы отдышаться, издала рваный выдох.

— Не дуйся, Оливия, ты же знаешь, что он прав. Сейчас мы будем только мешаться.

Дейдра оттолкнулась от колонны, слегка пошатнулась перед тем, как удержаться на ногах. Она подошла и положила руку на плечо Оливии, мягко, но твёрдо направляя её к разрушенной лестнице, ведущей из собора.

На краю дверного проёма она остановилась и оглянулась на меня.

— Постарайся не умереть, Леон, — властно сказала она. — Ты хоть представляешь, какой морокой будет подобрать мне другую подходящую партию?

Я одарил её плоским взглядом:

— Я снова напомню, что технически мы ещё не помолвлены.

— Детали, — отмахнулась Дейдра, и на её усталом лице появилась слабая улыбка. — Просто победи.

— ...Пожалуйста, будь осторожен, — прошептала мне Оливия, когда её наконец увели.

У алтаря яростное искривление формы Редгрейв наконец прекратилось. Внезапный столп ослепительного огня поглотил возвышение, вынудив меня прикрыть глаза. Когда пламя разошлось, на её месте парил гигантский мотылёк из бело-раскалённого огня и почерневших костей, а его огромные крылья бились точно так же, как у твари с арены.

— Если мне отказано в Помолвке, мне остаётся принять Кремацию, — прошипело Искажение, и голос твари отдавался прямо у нас в черепах. — Моё будущее уже мертворождённый труп — так пусть же раскалённый жар его погребального костра очистит это королевство дотла.

Жила-была в королевстве девочка.⁽¹⁾

Мотылёк врезался в меня, как таран.

Я едва успел поднять руки перед тем, как вся масса покрытого обсидиановыми пластинами тела ударила мне в торс с такой силой, что оторвала от земли. Весь мир смазался красно-чёрными полосами, пока я летел назад, проламывая остатки разрушенной скамьи, до момента, пока мой позвоночник не встретился с основанием каменной колонны.

Что-то треснуло. Колонна или мои рёбра — сразу я не понял.

— Гх-х-х...

Я перекатился в сторону на одних лишь инстинктах как раз в тот миг, когда массивное зазубренное крыло обрушилось ровно туда, где секунду назад была моя голова. Мраморный пол раскололся под ударом, взметнув брызги белых каменных осколков, хлестнувших меня по лицу.

Быстрая. Она была быстрой.

Раньше, на арене, мотылёк довольствовался тем, что зависал на расстоянии и посылал каскадные волны пламени, словно какое-то осадное орудие. Будто босс-турель. Предсказуемый, посильный, переживаемый.

Теперь всё было иначе.

Тварь снова рванулась вперёд, её здоровенное тело извивалось в воздухе с текучестью, которой у существа таких размеров вообще не должно было быть. Крылья у этого создания сложились внутрь, как у пикирующего сокола, а их зазубренные обсидиановые края стали лезвиями, рассекающими разрушенный неф собора горизонтальной дугой, которая перерубила бы меня в поясе, если бы я не бросился плашмя на пол.

— Это всё, на что ты горазд, барон?! — завизжал искажённый голос из горящей массы. — Убегать? Прятаться?! У тебя ведь в этом богатая практика, правда?!

Воздух надо мной завизжал, когда сверху пронеслось крыло, оставив за собой след сверхраскалённого воздуха, подпалившего мне волосы.

Я вскочил на ноги, мои лёгкие горели, рана на моей спине вопила в протесте, пока свежая кровь пропитывала теперь уже мою окончательно избитую униформу.

«Не отвечай на провокации», сказал я себе. «Искажения всегда несут бред. Это часть боя.»

Она родилась в самом могущественном доме страны. С первого вдоха путь уже был проложен перед ней — дорога, ведущая прямо к трону, подле её принца.

Мотылёк развернулся под сводчатым потолком, резко оттолкнулся от крошащейся колонны и снова спикировал на меня. Я попытался уйти в сторону — задействов оборонительный разворот Цвай, — но тварь оказалась быстрее, чем обещала её масса. Передняя кромка крыла задела меня, как зубчатая гильотина. Я выставил защиту слева, чтобы принять удар, но чистая кинетическая сила пробила усиление Кольца. Раздался приглушённый хруст, когда твёрдая, как обсидиан, перепонка врезалась в моё предплечье.

Я зарычал и ударил локтем, усиленным Кольцом, когда бок твари пронёсся мимо. Моя атака попала в цель, и я почувствовал, как по панцирю побежала трещина.

Но Искажение даже не дрогнуло. Оно резко подалось крыльями вперёд, и мне пришлось с силой отшвырнуть себя назад, чтобы не оказаться пронзённым залпом игл из расплавленного стекла, вылетевших из плавящихся крыльев твари.

Самая крупная игла пробила ровно то место, где я только что стоял, с громким шипением уйдя в каменный пол на добрых полметра.

— Б-блять... — прошипел я, перекатываясь обратно на ноги.

Мотылёк издал оглушительный вопль чистой, бессвязной ярости и снова ринулся на меня, оставляя за собой след густого пепла и огня.

На этот раз я не уклонился. Я встретил рывок лоб в лоб, направляя Свет в мою правую руку. А когда горящая масса щёлкнула у моей головы, я нырнул под траекторию и вбил сосредоточенный прямой удар рукой точно в сустав, где левое крыло соединялось с грудью.

Удар вошёл с силой отбивателя. Крыловой сустав вдавился внутрь с тошнотворным хрустом.

Мотылёк снова завизжал, его траектория мгновенно стала нестабильной. Он дико качнулся в сторону, проломил ряд декоративных колонн и обрушил массивную часть верхней галереи громовым каскадом горящего дерева и расколотого камня. Воздух наполнился пылью и углями.

Я использовал эти несколько секунд передышки, чтобы осторожно пошевелить сломанной левой рукой. Кость там треснула, но не переломилась полностью. Я всё ещё мог ею пользоваться, если выдержу боль. Моя спина была вся мокрым, липким месивом, но кровь у меня уже не лилась потоком, а медленно сочилась. Я чувствовал, как Кольца и искорёженный металл в моём кармане изо всех сил стараются не дать моему телу окончательно развалиться, но даже их заёмная сила истощалась.

Все говорили ей, что ей повезло. Родители говорили ей, что это честь. Двор говорил ей, что это судьба. Девочка улыбалась и говорила: «Да, мне очень повезло».

Она не верила в это.

Мотылёк восстановился быстрее, чем я ожидал. Его раненое крыло резко распахнулось, и волна сверхраскалённого воздуха сбила меня с ног. Я тяжело ударился о землю, проскользил по мрамору, пока спиной не врезался в основание сломанной колонны. Удар выбил воздух из моих лёгких, и на ужасную секунду я не мог дышать.

Мотылёк оказался надо мной прежде, чем я успел прийти в себя. Он навалился на меня всем телом, обсидиановые пластины скрежетали по моей груди, жар прожигал мою одежду и вгрызался в кожу. Я чувствовал, как моя плоть покрывается волдырями там, где её касался хитин. Вес твари был чудовищным — словно меня заживо похоронили под горой плавящегося железа.

Я упёрся руками в его нижнюю часть и толкнул. Каждый мускул в моём теле взвыл в протесте. Рана на моей спине раскрылась сильнее, и я почувствовал тёплый поток крови, впитывающийся в камень подо мной. Перед глазами у меня поплыло.

— Раньше ты даже смотреть на меня не мог, — прошипел мотылёк, его жвалы были в сантиметрах от моего лица. Голос принадлежал Редгрейв, но теперь был грубым, треснувшим и полностью лишённым всей её жёсткой дворянской выдержки. — Так почему сейчас? Откуда этот внезапный интерес? Ты обрёл хребет только тогда, когда я стала чем-то, что тебе разрешено убить?

Что-то в этой фразе зацепилось у меня в глубине сознания, но роскоши разбираться в этом у меня не было. Вместо этого я стиснул зубы, вкладывая каждую крупицу силы в свои руки. Медленно, мучительно я начал отталкивать тварь, сантиметр за сантиметром.

— Ты такой же, как все они, — кипела она внутри горящей оболочки. — Нет. Нет, нет, нет. Ты хуже. Ты дал этой крысе второй шанс, но не мог вынести даже находиться со мной в одной комнате?!

Принц был добрым. У него была мягкая улыбка и тёплые руки. Когда он говорил с ней, ей казалось, будто весь мир сжался до них двоих.

Она полюбила его. Не потому, что ей сказали. А потому, что он был первым, кто дал ей почувствовать, что она больше, чем фамилия.

Последним отчаянным рывком я вывел её из равновесия ровно настолько, чтобы освободить правую руку. Я схватил расколотый церемониальный меч, упавший с одного из декоративных доспехов неподалёку, и вдоль его лезвия мгновенно проявились три Кольца.

Когда мотылёк снова бросился на меня, я взмахнул мечом в широкой, отчаянной дуге.

Сталь, усиленная Кольцами, глубоко вошла в цель, раскрыв рваную светящуюся рану по безликому обсидиану там, где у твари должно было быть лицо. Мотылёк мгновенно отпрянул, издав оглушительный визг.

Я хватал ртом воздух, глядя на рану, которую только что нанёс. Свет, сочившийся из рассечины, был не огненно-красным, как у её крыльев, а ярким, скорбным золотом. Того же оттенка, что и расплавленные слёзы, которыми теневая невеста плакала под потолком.

Развивая преимущество, я поднялся на ноги, игнорируя скакнувшую боль от треснувшего ребра, и начал обходить мотылька со стороны повреждённого крыла. Его движения становились всё более хаотичными, куда менее скоординированными.

Но ярости в существе не становилось меньше. На самом деле жар начинал нарастать, как уже было на арене. Чем сильнее оно кровоточило, тем сильнее и горячее становилось.

Я сменил стойку, вытягивая из Колец столько, сколько позволяла моя избитая психика, готовясь к неизбежной эскалации...

— Ты даже не мог произнести моё имя.

Голос прорезал жар.

Я сбился с шага. Всего на долю секунды.

— Что?

А потом однажды появилась девочка.

Девочка эта была такой яркой и миленькой, и принц начал улыбаться ей так, как никогда прежде не улыбался.

Все говорили первой девочке не тревожиться. «Это лишь мимолётное увлечение», говорили они. «Он вернётся к тебе».

Она не верила в это.

Эта доля секунды стоила мне дорого.

Мотылёк снова врезался своим массивным телом в мою защиту, наваливаясь на меня всем весом и опуская жвалы, как гильотину.

Я едва успел принять удар на плоскость церемониального меча, и мои руки почти подломились под чистой, сокрушительной силой столкновения, когда мой клинок переломился пополам, несмотря на усиление Кольцами.

Я чувствовал, как окружающий жар вздувает кожу на моих щеках волдырями, пока тварь неустанно давила на меня.

— П͝О͋Ч́ЕМ͝Ӱ̚ ͝ТЫ̔ ͝Н́Е͝ ͝П̑А̕Д͝АЕШЬ̅?́! — закричал мотылёк.

Этот голос был голосом Редгрейв, но звучал необузданно и надломленно. Лишённый благородной интонации, он казался таким болезненно, душераздирающе юным.

Я стиснул зубы, мои руки яростно дрожали под тяжестью, и с отчаянной вспышкой Света я толкнул вверх. Я нарушил равновесие твари ровно настолько, чтобы разорвать клинч, откатился по обожжённому полу и поднялся на одно колено, хватая ртом воздух.

Мне удалось встать, кровь теперь капала из дюжины моих ран, но в животе у меня поселилось что-то холодное и скрюченное, не имевшее никакого отношения к треснувшему ребру.

Она заметила.

Ну конечно же, заметила.

Я думал... да что я вообще думал? Что веду себя незаметно? Что она не поймёт, как я хватался за каждую возможность не произносить её имя вслух? Что я трус, который нарочно обходил стороной даже следы прошлого?

Двор велел ей терпеть. Отец велел ей ждать. Мать велела ей быть сильной.

«Будь терпелива», говорили они. «Будь достойной. Будь дворянкой. Будь Редгрейв».

И девочка терпела. Она проглатывала огонь в горле. Запирала крик за зубами. Смотрела, как воровка крадёт её будущее, кусочек за кусочком, и молчала.

Потому что именно так поступает хорошая дворянка.

Она не верила в это.

Мотылёк взвился назад и бросил вперёд всё своё тело в слепом, воющем рывке. Я ушёл в сторону — едва-едва успел, — и тварь пропахала последний стоящий ряд колонн у восточной стены. Вся секция стены застонала и рухнула внутрь, наполнив воздух удушающей пылью и углями.

Я на одних лишь инстинктах воспользовался преимуществом, бросившись за пошатнувшейся тварью. Перепрыгнул через плиту обрушившегося потолка, выхватил из кармана искорёженный серебряный нож — единственное «оружие», что у меня осталось, — и, игнорируя невыносимый жар и каждую часть тела, теперь вопящую в протесте, вогнал его в расширяющуюся трещину на груди мотылька со всей силой, какая у меня была.

Обсидиан раскололся дальше со звуком ломающегося льда. Из раны хлынул тот же яркий, скорбный золотой свет, и мотылёк забился в судорогах — его визг разорвал собор.

Массивное крыло вслепую хлестнуло в мою сторону. Я пригнулся, но край всё же задел моё плечо, закрутил меня и отправил в груду обломков. Нож вырвало из моей хватки.

Я лежал на обломках, глядя вверх, в пустоту, где раньше был потолок, и пытался заставить лёгкие вспомнить, как работать.

«Она заметила.»

Мысль не оставляла меня в покое. Кружила в голове, как стервятник.

Она смотрела на воровку с другого конца двора, на то, как та смеётся с мальчиком, который когда-то принадлежал ей, и чувствовала, как огонь в её груди превращается во что-то темнее. Что-то тяжелее.

«Почему она?», спрашивала девочка пустую комнату. «Что я сделала не так?»

Никто не ответил.

Никто никогда не отвечал.

Израненный мотылёк издал последний слабый вой. Он попытался протащить своё массивное, сломанное тело по обломкам, единственное его рабочее крыло бесполезно скребло по камню. Он больше не пытался меня атаковать. Просто пытался двигаться. Сбежать. Но вес расколотого обсидианового панциря был слишком велик. С последним дрожащим усилием он рухнул окончательно и замер неподвижно, пока скорбный золотой свет растекался вокруг него, как пролитая кровь.

Лёжа среди обломков и с трудом дыша, я смотрел на существо. Оно больше не выглядело ужасающей Аномалией. Оно просто выглядело как раненое животное, которое билось и сражалось, пока в нём не осталось совсем ничего, и под конец было раздавлено тяжестью собственной брони.

И, глядя на этот разбитый панцирь, я наконец до конца осознал правду о том, из чего он был создан.

Дорога через этот собор — через чем бы ни было это место на самом деле, эту архитектуру горя — нарисовала достаточно ясную картину. Она всю жизнь была окружена людьми: слугами, родителями, другими дворянами. И всё же ни один из них по-настоящему её не видел. Они видели фамилию Редгрейв. Видели дочь герцога. Видели политическую ценность, стратегический союз или отвергнутую женщину, которая должна просто проглотить своё унижение, потому что именно этого ждут от дворян.

И я...

Я тоже был частью этого.

Я избегал её. Намеренно, последовательно, с того самого момента, как узнал её имя. Я не мог на неё смотреть. Не мог произнести её имя. Я придумывал оправдания — что она пугающая, что мы вращаемся в разных кругах, о чём нам вообще говорить, — но правда была уродливее и проще.

Её имя причиняло мне боль.

И потому что её имя причиняло мне боль, я решил — не подумав о ней ни на секунду, — что она просто не будет существовать в моём мире. Я стёр её. Обращался с ней как с призраком. В школе, полной людей, которые видели в ней шахматную фигуру, я оказался тем, кто не видел её вовсе.

Оливия говорила мне. Она смотрела мне в глаза и сказала: «Мне кажется, на самом деле ей довольно одиноко».

А я отмахнулся. Потому что был слишком занят тем, что тонул в собственном прошлом, чтобы заметить: рядом со мной тоже кто-то тонет.

«Это — одно, а то — это другое.»

Мантра отдавала ядом у меня во рту.

Все говорили девочке терпеть.

Отец сказал: «Жди». Мать сказала: «Будь сильной». Подруги сказали: «Будь осторожной».

И девочка терпела. И терпела. И терпела.

Пока терпеть больше не осталось ничего.

Я поднялся, игнорируя мучительные протесты моего избитого тела, и пошёл к ней.

Остатки обсидианового панциря крошились по мере моего приближения, осыпаясь пылью вокруг маленькой дрожащей фигурки в центре. Золотой свет, пульсировавший в трещинах, теперь тускнел, слабо мерцая, как свеча в последние мгновения.

— Леон!

Лихорадочные шлепки шагов разнеслись по разрушенному мрамору. Секунду спустя Оливия оказалась рядом со мной, а Дейдра — почти сразу за ней. Руки Оливии беспорядочно зависли над моей пропитанной кровью рубашкой.

— Ты весь в крови, — выдохнула она, и её ладони уже светились слабым, отчаянным светом последнего оставшегося исцеляющего заклинания. — Сядь, пожалуйста, мне нужно закрыть эти раны...

— Ливия, подожди, — мягко сказал я, перехватывая её запястья. — Я в норме. Просто... дай мне минуту.

— Но...

— Пожалуйста.

Она подняла взгляд к моему лицу, и в её глазах горел яростный протест, но, к моему удивлению, Дейдра шагнула вперёд и твёрдо положила руку на плечо Оливии. Когда Оливия в растерянности обернулась, Дейдра просто покачала головой.

— Дай ему, Оливия.

Оливия разрывалась. Отчаянное сияние в её руках дрогнуло, пока она переводила взгляд с моего избитого состояния на спокойный взгляд Дейдры. Дейдра больше ничего не объяснила, но её глаза встретились с моими тихим, понимающим взглядом. Она каким-то образом поняла, что это нужно сделать сейчас.

Я коротко кивнул Дейдре.

Повернувшись обратно к осыпающемуся панцирю, я сделал ещё один шаг вперёд.

Зазубренные обсидиановые пластины медленно рассыпались в мелкий чёрный песок. Сквозь расширяющийся разлом слабо пульсировал золотой свет, очерчивая человеческую фигуру, свернувшуюся внутри обломков.

Я опустился на колено перед девушкой. Давящий жар всё ещё никуда не делся, но я не отступил. Я выдерживал и худшее.

— Эй, — сказал я.

Девушка не подняла взгляда. Она лишь свернулась плотнее, впиваясь пальцами в собственные руки достаточно сильно, чтобы провести тонкие линии золотого света, слишком уж похожие на кровь.

— Уходи, — прошептала она. — Просто уходи. Все всегда уходят, так что просто... просто покончи с этим.

— Ага, — тихо сказал я. — Знаю. И прости.

Она вздрогнула.

— Прости меня, — повторил я, и слова казались настолько жалко недостаточными для этой ситуации, но это было всё, что у меня было. — Я избегал тебя. Я не мог даже произнести твоё имя, не вздрогнув. Я говорил себе, что это из-за моих собственных проблем, моего собственного багажа, и это было правдой. Но это было ещё и эгоистично. Я ни разу не подумал о том, как это могло выглядеть с твоей стороны: ещё один человек, которому не хотелось утруждать себя тем, чтобы увидеть тебя.

Золотой свет дрогнул. Дрожь замедлилась, совсем чуть-чуть.

— Я не знаю всего, что с тобой произошло, — продолжил я, садясь на обожжённый мрамор напротив неё. Моя спина завопила в протесте, и я почувствовал, как ещё больше крови пропитывает мою форму, но я не двинулся. — Я не знаю, каково это — быть дочерью герцога, или смотреть, как тот, кого любишь, выбирает другую, или слышать, что ты должна просто принять это, потому что таков твой долг. Я не стану притворяться, что знаю.

Я вдохнул.

— Но я знаю, каково это — потерять кого-то. И знаю, каково это — когда тебе говорят, что мир просто такой, и ты должен принять это, жить дальше и перестать быть таким эгоистом, раз хочешь, чтобы всё было иначе.

Я посмотрел на свои руки. Покрытые шрамами, окровавленные, дрожащие. Руки человека, который убил сотни и не спас никого.

— Как-то раз мне сказали, — медленно произнёс я, — что нет силы в том, чтобы принять мир таким, какой он есть. Что это просто медленный способ умереть. И долгое время я им не верил. Думал, что они наивны. Идеалистичны. Даже глупы.

Я улыбнулся — тонко и устало:

— Но они были правы. А глупым оказался я.

Девушка перестала дрожать.

Она медленно подняла голову и посмотрела на меня. Не пустыми, расплавленными глазами Искажения, а покрасневшими, измученными, человеческими глазами — глазами Анжелики Рафы Редгрейв, шестнадцатилетней девочки, которая несла на плечах тяжесть ожиданий целой страны и наконец, в итоге сломалась.

— Ты... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты избегал меня. Я замечала. Каждый раз замечала.

— Знаю, — сказал я. — И мне очень жаль.

— Было больно, — сказала она, и это признание, казалось, стоило ей чего-то огромного, словно дочери герцога за всю жизнь ни разу не позволяли произнести эти два слова.

— Знаю, — снова сказал я. — Это было несправедливо.

Между нами растянулась тишина, нарушаемая лишь мягким потрескиванием тлеющих углей и далёким капанием воды где-то в разрушенном соборе.

— ...Что мне теперь делать? — спросила она, и звучала она такой потерянной, такой невозможной маленькой, что у меня заныло в груди. — Я делала, что мне говорили. Терпела. Ждала. И всё равно... всё всё равно не выдержала. Так что мне теперь делать?

Я подумал о Библиотеке. Об Анжеле, Библиотекарях и бесконечном цикле страданий, который они разорвали не потому, что были сильными, а потому что отказались оставаться лежать.

— Встать, — сказал я.

Она моргнула.

— Вот и всё. В этом весь секрет, — я протянул ей правую руку — ту, которой ещё мог пользоваться. — Когда мир сбивает тебя с ног, когда отбирает всё, когда разбивает тебя на куски и разбрасывает их по полу, самое важное, что ты можешь сделать, — не дать сдачи. А встать. Прямо. На собственных ногах. Не потому, что мир этого заслуживает. Не потому, что ты кому-то что-то должна. А потому, что ты заслуживаешь увидеть, что будет дальше.

— ...Это наивно, — сказала она, но её голос дрогнул.

— Ещё как, — согласился я. — Наивно. Один друг однажды сказал мне то же самое. Но знаешь что? Именно наивные люди на самом деле меняют мир. «Реалисты» же просто смотрят, как он гниёт.

Редгрейв... нет, Анжелика долго, дрожа, смотрела на мою протянутую руку.

Затем медленно, осторожно, словно побаивалась, что она исчезнет в тот же миг, когда коснётся, протянула свою руку и взяла её.

Её пальцы были тёплыми.

Я поднял её на ноги.

Жила-была в королевстве девочка, которой велели терпеть.

Однажды один дурачок сказал ей, что она не обязана.

И впервые в жизни она поверила.

---

1) https://youtu.be/dxwFumdjnSw / Или включить на бусти — https://boosty.to/rak_vojak/posts/22a1c9ba-fbd0-4292-8410-86f3826a6934

Вернуться к тексту