Лето нам всё простит (джен)

Инга проснулась, когда солнечный луч неприятно ткнул ей в глаз. Спасаясь от него, она перевернулась на другой бок и носом наткнулась на широкую грудь. Ощупала её, чувствуя, как та вздымалась при дыхании. Прижавшись к теплой коже щекой, Инга решила спать дальше.

— Соня, просыпайся, — позвал Борис, поцеловав её в висок.

— Я не Соня, я Инга, — пробурчала она в ответ, прижавшись теснее. — Утро добрым не бывает, разбуди к обеду.

— Уже полдень.

Инга не отреагировала, и он, усмехнувшись, принялся методично расцеловывать её лицо, пока она не стукнула его подушкой. А потом ещё раз и ещё. Не прошло и часа, как сон слетел с неё. Они баловались, словно дети, сбив простыню, уронив одеяло и выпотрошив подушки, перья из которых летели во все стороны, как после петушиной драки. Угомонились нескоро, развалившись на поле брани, теперь представлявшем собой голый матрас.

— Мы у тебя? — спросила Инга, пальчиком рисуя у него на груди замысловатые узоры.

— Ты только заметила? — хмыкнул Борис.

— Да нет, просто ждала, что ты скажешь: «Теперь это и твой дом».

— Зачем я буду озвучивать очевидные вещи? Но в таком случае я рассчитываю на вкусный завтрак.

— У нас в меню: каша с ягодами, яичница или блинчики, — поддержала Инга. — Надеюсь, у тебя найдется мука?

— А у тебя закончилась?

— Зависит от того, уехали ли мои сестры, — посмурнела она и, перекатившись, встала с кровати.

Остаток вечера Инга проревела в объятиях Бориса, пока элементарно не выключилась от усталости. Домашняя одежда осталась на ней. Только прически не было. Видимо, Боря помнил, что у нее болит голова после сна с косами, поэтому и расплел их. Резинки для волос нашлись на тумбочке. За исключением припухших от слез глаз, она чувствовала себя отлично. Впервые за последние месяцы. И даже осадок от скандала не сильно портил настроение.

— Думаю, нам стоит наведаться к ним на завтрак, — заметил Боря, возвращая постели первозданный вид, пока она приводила в порядок волосы.

— Мы вчера уже поужинали. Из посуды остался только бабушкин сервиз.

— Значит, его ты точно бить не будешь.

Инга бросила на него гневный взгляд, больше походя на кошку, которой не разрешили драть обои.

— Я поживу с тобой, пока все грызуны не покинут мой дом.

— Они приползут к тебе сами, — не сдавался Боря. — Это твой дом. Ты не можешь просто сбежать.

— А кто мне запретит?

— Инга!

Расческа ударилась о подоконник, на котором она сидела. Инга нахмурилась, пристально посмотрев ему в глаза исподлобья. Спина инстинктивно выпрямилась, а подбородок гордо дёрнулся вверх, показывая, кто сильнее и главнее. Она словно надевала броню. Не хрупкая принцесса, — рыцарь в доспехах сидел перед ним, скрыв лицо шлемом. Раньше Борис бы давно отступил, помня, что у семейства Лебедь бараньи рожки, но не теперь.

— Мы возвращаемся к твоим сестрам, и это не обсуждается.

— Приказывать собаке будешь!

— Почему ты такая упрямая?

— Потому что ты что-то задумал. Я не позволю собой помыкать.

— Инга, просто доверься мне.

Она сложила руки на груди, отвернувшись. Разговаривать с Ликой или Радой совершенно не хотелось. В ней говорил не то стыд, не то страх. До вчерашнего дня Инга не позволяла себе слабости: сёстры не видели ни её слёз, ни сомнений. Инга боялась, что вновь сорвётся. Ей с трудом удавалось бороться с накатывавшей временами, словно прилив, слабостью. Она снова едва не упала, вовремя подхваченная Борисом.

— Боря, мне так плохо.

— Знаю.

Дыхание его щекотало макушку. Сердце степенно отбивало ритм, и Инга, прижавшись ухом, слушала стук. Тело не слушалось и плыло, словно сырое тесто. Если бы он отпустил, она бы просто повалилась на пол, не пытаясь удержаться. Но Борис держал, поглаживая по спине.

— Думаешь, они правы? — Пробормотала Инга. — Я бросила их.

— Пошли, — процедил он, плохо скрывая злость, и буквально поволок её за собой.

Инга от неожиданности последовала за ним, путаясь в неслушавшихся ногах и тормозя движение. В лицо ей ударил солнечный свет, накинулся петух, испуганно уклонившийся от переехавшего трактором Бориса. Из-за изгороди ей помахали Рома с Верой, которым Веня мастерил лук. Она скромно улыбнулась им и ускорила шаг, прячась за широкой спиной, пока её буквально не втолкнули в собственный дом.

Инга едва переступила порог, мысленно прикидывая, как незаметнее прошмыгнуть в комнату, когда её придушили в объятиях. Рада тенью скользнула к ней, обвив руками, и она неловко обхватила за плечи в ответ. Сердце забилось, как у пойманной канарейки. Она беспомощно повернулась к Боре, но тот, нехорошо усмехнувшись, сбежал на улицу под предлогом помощи вождю племени. Сказал, что принесет к ужину добычу. Инга мысленно пообещала пожарить ему на ужин добытых червей, потому что больше охотиться им было не на кого.

— Прости меня, — отчеканила Рада, отстранившись, но оставила руки на плечах.

Инга, словно маленький ребенок, бестолково уставилась на неё, казалось, всерьез не понимая слов. Руки вцепились в подол футболки, пальцы нервно теребили растянутую ткань. Сестра повязала цветную косынку, и она принялась считать на ней цветы, дожидаясь, когда её отпустят. Или объяснят происходящее, потому что пока Инга чувствовала себя так, словно впервые пришла в детский сад. Жутко плаксивая и трусливая, она тогда отчаянно цеплялась за подол маминой юбки, не представляя, что проведет без неё целый день. Воспитатель что-то ласково говорила, предлагала взять её за руку, заманивала игрушками, а Инга, накуксившись, недоверчиво смотрела на неё, не слыша. Она лишь знала, что не позволит оторвать себя от матери.

— Что мне сделать, чтобы искупить вину?

— Что? — переспросила Инга, вынырнув из воспоминаний.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — усомнилась Рада, опустив ладонь ей на лоб. — Я вчера наговорила лишнего. Прости меня. Можем поговорить?

Рада умоляюще посмотрела на неё: Инга привычно не смогла отказать. Сёстры навсегда останутся в её глазах маленькими девочками, за которыми она обязана следить, за которых она несла ответственность. В гостиной необычно пахло ванилью. Инга окинула комнату внимательным взглядом, увидев на рояле тлевшую палочку благовоний. При бабушке запах стоял совершенно другой, но она подумала, что время давно утекло. В доме текла новая жизнь, установились новые правила, значит, настала пора и новых запахов. Рада принесла ей чашку чая с мятой. Фарфоровую с яркими вишенками и красным ободком. Инга с удивлением отметила, что она была не из бабушкиного сервиза.

— Откуда?

— Из коробки под крышей, — пожала плечами сестра и пристроилась на банкетке для фортепиано, непрофессионально поджав ногу. — А ещё дети вскрыли сундук.

Инга поперхнулась, не вовремя сделав глоток. Недоверчивый взгляд её был одновременно красноречив и так забавен, что Рада негромко рассмеялась.

— Верочка поведала мне по секрету, как Рома самоотверженно спас Мурку из старого колодца. Где им и попалась бабкина шкатулка. Его самого кстати вытащил Веня.

— В камыши, значит, прыгнула. За птичкой, — недовольно припомнила Инга, хлебнув чай. — Аферисты.

Рада слабо улыбнулась и открыла крышку рояля. Пальцы перебрали клавиши. Ненавистная гамма заполнила тишину, в которой обе собирались с мыслями. Она заговорила первой:

— Мама всегда говорила, что ты плохая.

— Ты верила ей?

— Нет. Ты была свободна.

Инга отставила чашку на деревянный подлокотник. Села рядом, потеснив сестру. Пальцы легли на клавиши, неумело выжимая некогда заученную мелодию. В голове не сохранилось ни нот, ни базовых знаний. Только руки помнили движения.

— Мама твердила, что ты несчастна, — присоединилась к игре Рада.

— Ты соглашалась?

— Да.

Инга сбилась. Палец соскочил. Мягкие музыкальные переливы сокрушил совершенно уродливый, неподходящий звук. Певшего на ветке соловья сожрал дворовый кот. Птица издала свой последний, задушенный писк, исчезнув навеки. Его песня больше никогда не прозвучит. Инга сложила руки на коленях, уставившись на зебру клавиш. Рада приобняла её за плечи, и она, чувствуя себя разбитой, охотно прижалась к ней. Позволила себе быть маленькой, слабой.

— Мама уверяла, что виной тому твое непослушание, — шептала Рада, баюкая своим мелодичным голосом. — Если бы ты не дурила, а делала, как она тебе говорит, никогда бы одна не осталась.

— Ты подтверждала? — выдавила Инга.

— Нет. В том, что ты осталась без любящих людей, виноваты только мы. Лика зря держала обиду. Это не ты бросила нас, а мы. Не ты была предательницей. Мы, потому что позволили тебе уйти, потому что отвернулись, потому что не прощали, в то время как ты помогала нам, несмотря на отношение.

— Я согласна с Радой.

Инга обернулась, встретившись взглядом с Ликой. В сарафане и синей косынке она совершенно на себя не походила. А может, причина была в выражении лица. Сестра больше не смотрела на неё со злой обидой, не задирала подбородок, как мама, смотрела не просто спокойно, а с долей вины. Инга видела, что за внешней непоколебимостью Лика скрывала волнение. Она никак себя не выдавала: Инга просто чувствовала, зная её всю жизнь.

— Кажется, у меня молоко убежало, — неправдоподобно спохватилась Рада, тактично оставив их наедине.

Она обняла себя, отведя взгляд. Инга не злилась на сестру, но неприятный осадок осел в душе, как в чайнике. Всё её существо сопротивлялось общению, тянуло вон, дальше от Лики. Их разговоры уже давно не заканчивались ничем, кроме скандалов. Ей не хватит сил пережить очередной.

Сестра тем временем беззастенчиво села на диван и жестом предложила присоединиться. Инга едва не огрызнулась и чудом подавила порыв убежать, когда встала на ноги. Шатаясь, будто после долгой попойки, упала рядом, соблюдая дистанцию. Она молилась, чтобы Лика скорее проиграла свою заезженную пластинку и отпустила её, пока Инга ещё сдерживала слёзы.

— Прости.

Инга не отреагировала, уйдя в себя. Сидела, сосредоточенно рассматривая узоры на красном ковре. Мысленно тёрла его щёткой до пены, заливала водой, и так по новой, вымывая всю грязь. Чёрная вода лилась на дорожку, и не видно ей было конца и края.

— Прости меня. Я была неправа.

Она интуитивно подняла голову, встречаясь с собственным отражением.

— С чего вдруг ты решила выпить из разбитой чашки?

Лика раздражённо поджала губы, но не огрызнулась. Инга знала, куда и как бить. Сестра не ошибалась в оценке её способностей. Она была манипулятором не хуже матери и умела защитить себя. Был бы смысл обороняться против собственной сестры.

— Подыщи другую метафору. Филолог всея Руси, тоже мне.

— А с тобой только метафорами, — отбила Инга. — Ты по нормальному не понимаешь.

— Я смотрю, по-хорошему ты не хочешь? — сложила руки на груди Лика.

— Золотое правило морали, сестрица. Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе.

Инга чувствовала себя занозой в одном месте, и совесть совершенно её не мучила. Гадкое удовлетворение растекалось по всему телу. Она так долго молчала и покорно терпела, но слова Бори открыли ей глаза. Инга намеренно пыталась уязвить Лику, хотела сделать ей больно в ответ, как бы по-детски это ни выглядело.

— Я признаю свою ошибку, — борясь с собой, твердила Лика. — Ты не заслуживала такого отношения к себе. Мне просто было обидно. Я всю ночь думала об этом. Я была несправедлива к тебе.

Инга жаждала довести её до слёз, заставить уехать и навсегда отбить желание встречаться с ней, но что-то в сестре неуловимо изменилось. Не то во взгляде, не то в наклоне головы, может, жесте. Она вообще могла всё придумать, потому сердце дрогнуло. Инга просто любила сестру. Больше причин не требовалось.

— Надеюсь, ты серьезно.

— Я похожа на клоуна?! — дернулась Лика.

— Сложно всерьез воспринимать человека, который ей кулич из песка, — невинно улыбнулась Инга.

— Говорит мне человек, откусивший от макета яблока.

— Я думала, оно настоящее.

— Ты прощаешь меня?

Инга не ответила. Выждав долгое мгновение, приглашающе раскинула руки, и Лика без раздумий прильнула к ней. Вновь было тепло и спокойно. От сестры приятно пахло бальзамом для волос, одеколоном Бориса и безопасностью. Раны прошло ещё не затянулись до конца, страх и недоверие скреблись внутри. А шрамы не исчезнут вовсе, став их неотъемлемой частью, как руки или ноги. Но они больше не лелеяли их, не сосредотачивались на своей боли, а шли дальше.

— Ты ведь понимаешь, когда человек просит прощения, он подразумевает, что больше так не поступит, — уточнила Инга.

— Я тоже устала от одиночества.

Под руку Инге нырнула Рада, тесня Лику:

— Меня не забудьте, а то я вам в яичницу перца насыплю.

— А я тебе в чай соли, — отбила Лика, пихнув её в бок, за что обе получили щелбаны от Инги. Она обняла их, чувствуя, как слезы щиплют глаза. На стене, зеркаля, висело их детское фото, сделанное на этом диване.

— Идиллия, — довольно протянул Борис, облокотившись на подоконник со стороны улицы.

— Надолго ли, — весело фыркнул Веня, потеснив его. — Спорим, солнце сесть не успеет, они поругаются.

— Ну придумал тоже, — отмахнулся он, как от мухи. — Они живут мелкими ссорами. Помнишь, какая война за мармеладного мишку была.

— Конечно, я же за него и отхватил. Втроём на одного набросились... Откуда я знал, что его есть нельзя было. Кстати, Инга в курсе, что ты утром устроил её сёстрам выволочку?

— Если она узнает, тебе самому понадобится стоматолог.

Веня инстинктивно дёрнулся в сторону, пихнув Борьку, когда в стену рядом ударилась деревянная стрела. Рома спешно спрятал за спину лук, а Вера — остальные стрелы. Из волос у нее торчало несколько гусиных перьев.

— Вот я этих индейцев сейчас, — пригрозил Веня.

Боря, показав подросткам «класс», в последний раз заглянул в гостиную. Рада играла на рояле, пока Лика вела в танце Ингу, двигавшуюся хуже коровы на льду. Им было весело. Удовлетворенный увиденным, он поднял стрелу и присоединился к племени.