Бермудский треугольник. (гет)

Промучившись с час, Гермиона не выдержала и пошла к Тому. А вдруг ему плохо? Вдруг он потерял сознание, совсем как Ирвинг Джонс на вторые сутки после травмы, когда оказалось, что у него гематома, а не обычная контузия?

На стук никто не ответил.

В панике Гермиона толкнула дверь и увидела Тома, лежавшего на кровати, как и был — в одежде.

— Том...

Медленно повернув голову, Том одарил её тяжёлым взглядом:

— Зачем ты пришла?

— Ты не разделся. Тебе неудобно, — начала она, сделав шаг. Но наткнулась на ледяной взгляд Тома. — Том, я только помогу...

— Я не инвалид.

Вздрогнув, словно её ударили, Гермиона отступила к двери.

Том продолжал лежать, глядя в потолок. Волосы его топорщились, повязка по косой обвивала голову, скрывая одно ухо и заставляя оттопыриться другое. Грязные пиджак и штаны были в кирпичной крошке и пятнах крови. Такими же грязными были и ботинки. И рубашка.

— Я приду к обеду, — нашла в себе силы сообщить Гермиона.

Том не ответил.

Прикрыв за собой дверь, Гермиона припала спиной к стене. Захотелось кричать во весь голос, ударить кого-нибудь или расплакаться. Или сделать всё сразу.

Гермиона не сделала ни того, ни другого. Отлипнув от стены, она прошла к себе, упала на кровать и, как была, одетой, провалялась до обеда в бесполезной попытке уснуть. А в обед встала и спустилась на кухню за едой для себя и для Тома.

Кухарка, пустив скупую слезу, принялась причитать, ругая мерзких гансов, бомбящих ни в чём не повинных людей. Хоть Гермиона и была полностью согласна, разговор не поддержала. Молча подхватив поднос с бульоном, хлебом, компотом и салатом — невиданная роскошь для приюта — она резво взлетела по лестнице, словно и не было бессонной ночи.

На стук Том не отозвался.

Проигнорировав отсутствие приглашения, Гермиона толкнула дверь и вошла.

Том лежал на узкой койке, бледный, с повязкой на голове. Лоб его уродовали синяк и мерзкая ссадина. Но он хотя бы переоделся.

Кинув на Гермиону равнодушный взгляд, он вновь уставился в никуда.

— Я обед принесла! — бодро сообщила Гермиона.

Том не ответил.

Сгрузив тарелки и стакан на стол, Гермиона закусила губу. Все её навыки, полученные в госпитале, ровным счётом ничего не стоили. Этот пациент не был похож ни на одного из её подопечных — ведь это был Том. Её Том.

Расправив пиджак, криво пристроенный на спинке стула, Гермиона села в бессилии уронив руки на колени.

— Ты должен поесть, — тихо сказала она, вовсе не ожидая ответа. — Как бы тебе не хотелось, это необходимо. Для восстановления сил.

Тишина была мучительной, бьющей по ушам. Уставившись на салат из помидоров и огурцов — не иначе пожертвование какого-то фермера, Гермиона не знала, что ей делать. В госпитале она брала ложку и подносила её к губам упрямца, держа до тех пор, пока тот не сдавался. Но то было в госпитале.

— Думаешь, мне нужны объяснения? — от голоса Тома, в котором усталость смешивалась с раздражением, Гермиона едва не упала со стула. Повернув голову, Том смотрел на неё тёмными глазами, обведёнными не менее тёмными кругами.

— Ты всё равно должен поесть.., — тихо прошептала Гермиона.

Том не ответил.

— Я помогу тебе.

— Нет.

— Я только помогу тебе сесть и поставлю поднос, чтобы было удобнее.

Том молчал. Расценив это, как знак согласия, Гермиона встала и подошла к кровати.

Том, опираясь на руки, осторожно приподнялся. Она тут же подтянула вверх подушку, чтобы он смог сесть.

Пока Том устраивался, взгляд её невольно задержался на его пижаме — полосатой рубахе, небрежно расстёгнутой на груди. Видеть его таким — полуодетым, лежащим в постели, было непривычно — в этом было что-то... интимное.., недозволенное...

— Ты обещала помочь.

— С-сейчас.., — заикаясь, Гермиона подхватила поднос и аккуратно поставила ему на колени.

К счастью, Том не заметил её замешательства. Медленно, превознемогая боль и тошноту, он принялся за бульон. Его губы захватывали ложку, а кадык судорожно дёргался при каждом глотке.

Чувствуя, как острое, щемящее чувство жалости накатывает новой волной, Гермиона отвернулась. Том терпеть не мог жалости. А жалость по отношению к себе он ей не простит.

Дождавшись, пока Том доест, она подхватила поднос и тихо выскользнула за дверь.

Возле кухни Гермиону перехватили мисс Лингтом:

— Как Том? — спросила она.

— Поел, — Гермиона была не расположена к беседам. Старшая воспитатель, судя по всему — тоже.

— Это хорошо. Он должен есть. Передайте ему, — напутствие прозвучало несколько суховато.

— Да, мисс Лингтом.

— И зайдите в директорскую — вам письмо.

— Хорошо.

Мисс Лингтом ушла, а Гермиона, наскоро поев в кухне, направилась к директрисе.

Миссис Коул была не одна. Сидевший напротив неё пастор Шелтон что-то отмечал в записной книжечке — не иначе сверял график чтения проповедей для воспитанников приюта.

— Мисс Далтон? — тон и взгляд директрисы были пропитаны плохо скрытым недовольством. — Вы что-то хотели?

— Забрать письмо, — ответ прозвучал излишне холодно и высокомерно. Но Гермиона ничего поделать с собой не могла — у неё не осталось сил, чтобы выдавливать из себя вежливость.

— Как ваши дела? Как ваш друг? Ему лучше? — в отличие от директрисы в голосе и во взгляде пастора читалось искреннее сочувствие.

— Да, Тому лучше, спасибо.

— Хвала Господу. А вы сами, дитя моё? Вы очень бледны.

— Я не выспалась.

— Вам следует отдыхать.

— Держите своё письмо, — выдвинув ящик, директриса извлекла конверт со множеством марок и штемпелей.

Забрав письмо, Гермиона добавила:

— И ещё мне нужно позвонить.

Поджав губы, миссис Коул нехотя придвинула к ней аппарат.

Под тяжёлым директорским взглядом Гермиона набрала номер больницы «Святой Катарины» и сообщила, что в ближайшие дни её не будет.

— Это всё, мисс? — суховато осведомилась директриса.

— Всё, — не менее сухо ответила Гермиона.

— Тогда ступайте.

— Отдохните, дитя моё, — словно извиняясь за тон миссис Коул, добавил преподобный Шелтон. — Поспите. Сон — лучшее лекарство.

Кивнув, Гермиона вышла за дверь, судорожно сжимая в руке конверт. Она не нуждалась в их сочувствии. Ни в чьём из них. Но порой их чёрствость ранила, и даже искренность пастора не в силах была это исправить. И всё из-за того, что они с Томом... другие...

Прежде чем вернуться к себе, Гермиона заглянула к Тому.

Том спал. Пробивавшиеся сквозь шторы солнечные лучи касались бледного лица, чёрных прядей, прилипших ко лбу, мерно вздымавшейся груди с редкими волосками, видневшимися в расстегнувшейся пижамной рубашке.

От накатившей волны неловкости от того, что она столь беззастенчиво подглядывает, Гермионе стало совестно. Кинув взгляд на прикроватную тумбочку и ометив, что Том принял порошки, выданные в больнице, она бесшумно выскользнула за дверь.

Оказавшись у себя, Гермиона попыталась поспать. Но из этого ничего не вышло. В голову лезли самые разные мысли, и было ещё хуже.

Поняв, что так и не уснёт, она достала письмо и начала читать.

Ханна писала о школе, новых друзьях, поездке в Джорджию. «... И ещё. Мне казалось, что я к этому привыкну, но привыкнуть невозможно. На севере дискриминация темнокожих не так ощущается, как на юге. Есть отели, в которые нельзя заходить чёрным, кафе, где их не будут обслуживать. Здесь для них даже действует комендантский час! Мы ехали по шоссе, когда увидели, что полиция остановила машину. Они арестовали водителя и пассажира, за то, что те оказались после десяти вечера на дороге! Это дикость! Дядя попытался вмешаться, но и его самого чуть было не отправили за решётку. Когда подобное случалось на улицах Польши, все понимали, что немцы — захватчики, но Америка — страна и белых, и чёрных, и латиноамериканцев, и индейцев. Но живётся здесь всем по-разному. И законы везде разные. Так быть не должно. Нельзя притеснять людей из-за того, что кто-то отличается от тебя — цветом кожи, верой».

— Или тем, что умеет колдовать, — кривовато усмехнулась Гермиона.

Дочитав, она взялась за ответ.

Постепенно солнце за окном скрылось за макушкой липы — приближалось время ужина.

Сходив на кухню, Гермиона вновь оказалась перед комнатой Тома с подносом. И вновь он не ответил на её стук.

Толкнув дверь плечом, Гермиона вошла внутрь.

Том лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. Ещё более бледный, с тенями на осунувшемся лице.

— Как ты?

Том не ответил.

— Том..! — голос её подвёл, сорвавшись.

— ... Всё нормально.

Поставив поднос на стол, Гермиона сочла за лучшее уйти. Холодность Тома убивала. Она надеялась, что всё это из-за контузии и со временем пройдёт. Очень надеялась...

Утром, зайдя к нему, Гермиона поняла, что ничего не изменилось. Том был безучастен ко всему, а его взгляд пустым. И к ужину он не притронулся — персонально выделенный ему омлет так и остался лежать неряшливым комком на белой тарелке.

Ничего не сказав, Гермиона забрала поднос и, сбегав на кухню, принесла кашу, куда мисс Грим положила кусочек масла, а к булочке выдала джем.

— Том.., — придав голосу твёрдость, начала она, и тут же осеклась, нарвавшись на пустой взгляд. — Ты.., ты... должен поесть. А иначе никогда не поправишься.., — вышло неубедительно и жалко. — Том.., — в глазах предательски защипало, а в горле вырос ком.

Уголок рта Тома нервно дёрнулся, а в угольной черноте глаз промелькнуло недовольство.

Приподнявшись на локтях, он осторожно сел, едва заметно поморщившись.

— Тебе больно? Голова кружится? — мгновенно встрепенулась Гермиона.

— Всё нормально.

— Я помогу!

— Гермиона, всё нормально! — ответ прозвучал жёстко.

Вздрогнув, Гермиона опустилась на стул.

Том ел медленно, то и дело кривясь, словно каждый глоток вызывал у него приступ тошноты. И головной боли. Скорее всего так оно и было. При контузии в больнице ставили противорвотное. А ещё обезболивающее. И даже это не всем помогало. Во всяком случае, когда это случилось с ней самой, тошнило её долго.

Не в силах смотреть на Тома, Гермиона уставилась в окно, где предательски радовалось лето.

Том осилил только половину каши, а к булочке так и не притронулся. Откинувшись на подушку, он вновь уставился в никуда.

Встав, Гермиона собрала посуду, стараясь лишний раз не глядеть на Тома.

— Я уйду не надолго. Ты не против? — спросила она.

— Нет.

— Тебе ничего не надо?

— Нет.

Стиснув поднос так, что побелели костяшки пальцев, Гермиона вышла за дверь. Она должна что-то сделать. Немедленно.

Отдав посуду, Гермиона перекусила там же, в углу кухни, не желая выходить в общий зал. А затем сообщила миссис Коул, что идёт на почту, отправить письмо Ханне.

На почту она действительно зашла. А после отправилась в «Дырявый котёл», где, пользуясь тем, что её хорошо знали, попросила открыть проход в Косую аллею.

Вновь оказаться в волшебном мире было странно. А после вчерашнего ещё и дико. В голове не укладывалось, что миры где сыпались с неба бомбы и царили мир и спокойствие были рядом и, одновременно, так далеко.

Нигде не задерживаясь, Гермиона прошла к знакомой лавке, где была лишь однажды. На её счастье мистер Оливандер не уехал навестить неведомую троюродную бабушку и не отправился на заготовки сердцевин. Выслушав её проблему, он принёс Гермионе несколько коробок с волшебными палочками. В этот раз вместо виноградной лозы её выбрала палочка из орешника — сильная, жёсткая и преисполненная суровой воли. Сердцевина была прежней — сердечная жила дракона. С Томом всё оказалось сложнее. Без него подобрать что-либо было невозможно, а оставлять его без палочки Гермиона категорически отказывалась, лелея тайную мечту, что можно отыскать прежнюю.

— Я читала в одной книге о ритуале поиска.., — начала, набравшись храбрости, Гермиона.

— ... Это очень тёмная магия, замешанная на крови, — нахмурившись, мастер Оливандер одарил её укоризненным взглядом.

— Как может быть тёмной магия, направленная на возвращение самого ценного?

— И тем не менее, это магия на крови, а всё, что на крови — это тёмные силы. Вы хотите добыть кровь родного брата, мисс? Не лучше ли нам подождать, пока он поправиться и сам придёт ко мне?

— Я... не совсем точно описала суть проблемы, — помявшись, ответила Гермиона. — Мы попали под бомбёжку, и Тома ранило. Тогда-то он и выронил палочку... По моей вине, — чуть тише добавила она. Если бы она не споткнулась и не упала, то они успели бы трансгрессировать, и ничего этого не было бы. — Вы же знаете Тома — он очень гордый и преданный магии волшебник. Быть без палочки для него — мука.

— Это не правильно, толкать детей на тёмный путь, — всё ещё сомневаясь, покачал головой Оливандер.

— Вы никого никуда не толкаете! — взмолилась Гермиона. — У меня есть кровь Тома! Я всё забрала из больницы, в госпитале не осталось ни одного бинта!

— Так он был не в Мунго?! — гневно воскликнул мастер. — Как так вышло, что волшебником занимались маглы?

— Нас вместе с остальными отвезли в ближайший госпиталь.

— А потом?

— Что, потом?

— Неужели потом никто из Мунго не появился? А ваша тётя? Администрация Хогвартса? Министерство, наконец?

— Тётя пришла утром, ей сообщили из больницы. Больше никто не знает.

— Это возмутительно! — мастер Оливандер пребывал в крайней степени негодования. — Волшебник пострадал от магловской войны, а у нас даже нет системы оповещения в подобных ситуациях! И не просто волшебник — ребёнок!

Закусив губу, Гермиона уставилась в бесконечные ряды полок — ситуация была ей знакома — она, волшебница была отправлена в госпиталь, а потом в приют при точно таких же обстоятельствах.

— Это... возмутительно! — мастер Оливандер, растерянно проведя рукой по начинавшим седеть волосам, с сочувствием обратился к Гермионе: — Мне очень жаль, мисс Далтон, бесконечно жаль вас и вашего брата! Такие юные, одарённые волшебники и на пороге смерти! Вы правы, что настаиваете на поисках палочки Тома. Вам нельзя оставаться без защиты.

Приняв решение, мастер скрылся в недрах магазина. Через некоторое время он вернулся, неся в руках ветхий томик:

— Я прошу вас ознакомиться с этим, и как можно скорее вернуть. Помните, несмотря на добрые намерения, это тёмная магия, а колдовать вы будете вне школы.

— Но ведь никто пока не знает, что я приобрела у вас палочку? — беря книгу, Гермиона внимательно посмотрела на мастера.

Мастер Оливандер на мгновение задумавшись, вернул ей взгляд, преисполненный сдержанным восхищением:

— Я всегда знал, что мистера Реддла ждут великие дела. Теперь могу сказать это и про вас, юная мисс. Вы зрите в корень. Приходите завтра, и мы оформим покупку.

— А как быть с уже выпущенным заклятьем?

— Приходите завтра, — вскинув голову, сдержанно кивнул волшебник.

Ни на чём не настаивая, Гермиона покинула лавку Оливандера. Следующим в её пункте значился «Флориш и Блотс».

В книжном её встретил несколько раздражённый мистер Бин:

— Ваш брат изволил прислать вместо себя вас?

— Он ранен, поэтому некоторое время не сможет работать, — сочтя, что здесь следует рассказать всё, как есть, Гермиона поведала владельцу книжного и его помощнице о случившемся.

Мисс Бофорд, промокнув глаза платочком, разразилась гневной тирадой в адрес Министерства:

— И они даже не в курсе, что пострадал волшебник! Я немедленно сообщу куда следует!

— Не стоит, — твёрдо заверила её Гермиона. — Мы сейчас у тёти, и она в ответе за нас. Она сама со всем разберётся.

— Эта ваша тётя.., — скривился мистер Бин.

— Такая, какая есть. Другой у нас нет.

— Деточка, пусть Том скорее поправляется, передай ему наши пожелания, — не выдержала мисс Бофорд и всё-таки откровенно всплакнула.

— У меня к вам будет просьба, — как можно проникновеннее начала Гермиона.

— Да, дорогая?

— Я хочу купить кое-что из зелий в аптеке, но мне не продадут...

— Ваша тётя могла бы сама сделать это!

— Малыши разболелись, а тут ещё мы со своими проблемами, — мягко запротестовала Гермиона, скармливая мгновенно рождавшуюся ложь доверчивой женщине. — Мы с Томом не просто так работали — мы не хотим быть обузой семье.

— Ох, вы оба такие взрослые — даже не верится, что школьники! — всплеснула руками мисс Бофорд.

— Сходи с ней, Далила. Купите всё, что нужно, я заплачу, — заявил мистер Бин, открывая кассу.

— Это лишнее! — запротестовала Гермиона.

— Это вовсе не лишнее, юная леди. Мы очень ценим и любим Тома, да и вас, дорогая, тоже.

— Спасибо! — от избытка чувств у Гермионы в горле вырос ком. — У меня к вам просьба. Пусть всё это останется между нами. Не говорите никому о ранении Тома.

— Но в этом нет ничего постыдного!

— Да, но люди могут неверно истолковать реакцию тёти. Поверьте, она делает всё, что может, но семья очень большая, и у неё столько забот. Я не хочу, чтобы её осуждали.

— Она странная женщина, — покачала головой мисс Бофорд. — Я вообще её ни разу не видела!

— Она приняла нас в семью, дала кров и еду, и позволила стать теми, кто мы есть, и единственное, чем мы можем отплатить ей — сохранить её доброе имя, — твёрдо ответила Гермиона, желая на корню пресечь все возможные разговоры о случившемся — если Том сочтёт нужным, то сам всё расскажет.

В лавке зелий мисс Бофорд чётко обозначила суть проблемы — нерадивый племянник, свалившийся с метлы и скрывший всё от родителей. Аптекарь, поахав для приличия, продал ей укрепляющее, болеутоляющее, успокаивающее и восстанавливающее зелья. Гермиона, не вмешиваясь в беседу, мысленно одобрила выбор зельевара — опыт, полученный в магловском госпитале и прочитанные ею книги по колдомедицине подсказывали ей тоже самое.

Попрощавшись с мисс Бофорд, она заверила, что Том выйдет на работу, как только будет готов. Но не раньше — она за этим проследит.

Вернувшись в приют, Гермиона первым делом поспешила к Тому. Увы, ничего не изменилось — Том всё так же не был расположен её видеть. Выставив на тумбочку зелья, она с тоской посмотрела на его осунувшееся лицо, ссадину и синяк на лбу, и вышла за дверь.

Запершись у себя в комнате, Геримиона принялась штудировать книгу, данную мастером Оливандером. Про манящие чары для чужой палочки она прочитала в манускрипте, посвящённом сомнительным заклинаниям, которые формально относились к тёмным искусствам, но преследовали светлые цели. Впрочем, всё упиралось в намерения — ритуал можно совершить и против мага, который не терял палочку, и тогда это было противоправное действие совсем из другой категории. Заклинание оказалось и простым, и сложным одновременно. Главное было намерение, уверенность в своих силах и желание найти искомое. Слабым звеном было подчинение новой палочки. В Косой аллее Гермиона потренировалась на простейших люмусе и аугументи — ореховая палочка была жёсткая, своевольная и сильная. Заклинания получались не сразу, а уж если получались, то сбивали с ног.

Следующим утром, заглянув к Тому и нарвавшись на его пустой, холодный взгляд, Гермиона полная решимости сообщила мисс Лингтом, что идёт в церковь на службу. Что там подумала воспитатель, её волновало мало. Главное, что в итоге она оказалась в районе парка.

Картина представших перед ней разрушений впечатляла и порождала волну гнева — те, кто совершил такое не заслуживали ни снисхождения, ни сочувствия. Остовы домов с пустыми глазницами окон, горы битого кирпича, покорёженная детская коляска, труп собаки и реющее, словно алое знамя скорби полотнище чудом уцелевшей шторы.

Стараясь не привлекать внимания, Гермиона проскользнула мимо людей, искавших то ли вещи, то ли родных, оказавшихся под завалами.

Стену, вдоль которой они бежали, пока она не споткнулась, Гермиона нашла сразу — уцелевшая арка врезалась ей в память. Спрятавшись в тени, она вытащила из кармана бинты, пропитанные кровью Тома. От вида ржавых пятен её передёрнуло. Воспоминания, вернувшись тошнотворным комом, заставили обмякнуть тело, и она едва не упала.

Взяв себя в руки, Гермиона собралась с мыслями и начала колдовать.

Пассы палочкой и произносимое вслух заклинание, помноженное на тысячекратное желание жгучей волной прошлись по телу и привели в движение кирпичную крошку под ногами. Со стороны рухнувшего дома послышались испуганные крики. Не обращая внимания на маглов, Гермиона продолжила:

— Валла-ал-гессоре... Валла-ал-гессоре... Валла-ал-гессоре...

Бинты в её руке увлажнились, ржавчина высохшей крови полыхнула алым и на землю упали первые капли, заструившись змеями. Капель становилось всё больше и больше, а жар в руке невыносимым. Вокруг Гермионы кружил вихрь из пыли и кирпичной крошки, в который засасывало клочки бумаги, опалённую огнём листву, ветки и мелкие камушки. Внезапно созданный ею смерч завибрировал и двинулся вдоль по тротуару. Добравшись до забора он замер, покружил на месте и опал.

Не чувствуя земли под ногами, Гермиона подошла к маленькой кучке, оставшейся после вихря. Сердце её, замерев, совершило кульбит — поверх мусора лежала белая палочка Тома...

Не взирая на желание, как можно быстрее вернуть её Тому, Гермиона поспешила в лавку Оливандера — интуиция подсказывала ей, что происшествие у парка не останется незамеченным авроратом.

Мастер, просканировав её новую палочку, покачал головой:

— Вы удивили меня, мисс Далтон. Не думал, что у вас получится, но ваше заклятье сработало. И не просто сработало — я вижу следы сильнейшего темномагического действа.

— Мастер Оливандер, — тихо проговорила Гермиона. — Во время ритуала призыва высохшая кровь изменила свои свойства, её стало больше, чем было в бинтах. Это может как-то отразиться на Томе?

— Вас только это волнует? — изумлённо вскинул бровь мастер. — Как вы преданы своему брату! Просто удивительно!

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Нет, мистеру Реддлу ничего не грозит, а вот волшебнику, сумевшему преумножить с целью подчинения то, что составляет суть жизни, нанесён серьёзный урон. Советую вам воздержаться от колдовства в ближайшее время, и не попадаться на глаза опытным магам — то, что вы совершили, несёт за собой след, и нужно время, чтобы он развеялся.

— Я это учту, — кивнула Гермиона. — Что с моей палочкой?

— Она чиста и невинна, как в день своего создания. Ни одна проверка не выявит совершенного ею колдовства, — с нотками гордости сообщил ей мастер. — Сейчас я внесу её в список покупок. По прибытии в Хогвартс сообщите директору об инциденте, потребовавшем замены вашей палочке.

— Полагаю, лучше не упоминать связь инцидента с парком, в котором сегодня был выброс?

— Лучше этого не делать. Без лишней надобности.

Кивнув, Гермиона покинула лавку Оливандера. Она уже решила, что не будет вдаваться в подробности, захоти кто её расспросить о происшествии, но и лгать было не менее опасно — записи в госпитале никто не стирал, как и память воспитанникам приюта.

Том встретил её так же холодно, как и накануне. Только при виде палочки, глаза его ожили, жадно пройдясь по родному древку, а уголок рта нервно дёрнулся. Съехавшая на лоб прядь коснулась всё ещё пугающей ссадины.

Подавив неуместный порыв коснуться его волос, Гермиона тихо сказала:

— Твоя палочка.

— Ты колдовала, — Том не спрашивал, он утверждал. Взгляд его прожигал насквозь, а мёртвенная бледность делала похожим на Мефистофиля.

— Да.

— Тёмная магия?

— Да.

Откинувшись на подушку, Том с нечитаемым лицом смотрел на неё.

Подавшись вперёд, она попыталась завязать разговор:

— Том...

— Можешь идти.

Распрямив плечи, Гермиона сглотнула комок, вставший в горле. Было горько и обидно.

Развернувшись, она вышла за дверь...

Она надеялась, что с возвращением палочки Том станет прежним, но она ошиблась. Том изменился. Он отдалился от неё, стал более нелюдим и всё время проводил за книгами, при чём за какими именно Гермионе знать не дозволялось — стоило ей появиться на пороге его комнаты, как обложка, поддаваясь чарам, расплывалась, становясь нечитаемой. Зелья, купленные мисс Бофорд, оказались более действенными, нежели магловские лекарства, которые выдали им в госпитале. Уже через пару дней Гермиона застала Реддла сидящим за столом с пером в руке. А через неделю он вернулся на работу во «Флориш и Блотс». Свою же деятельность в больнице «Святой Катарины» Гермиона прекратила, подчинившись требованию Тома. Разговор состоялся накануне его возвращения в книжный, когда Гермиона зашла пожелать ему спокойной ночи.

— Сообщи в госпиталь, что ты уходишь от них, — проронил Том, убирая таинственную книгу в зачарованный чемодан.

— Что? — резко повернувшись, Гермиона в шоке уставилась на Реддла.

— Если ты думаешь, что я потерплю, что ты подаёшь утки маглам и собираешь мочу на анализ, то ты глубоко заблуждаешься, — голос и взгляд Тома были неумолимы — знакомство с медициной простецов открыло ему глаза на то, в чём именно заключалась работа Гермионы.

— Я не только...

— Нет, Гермиона.

Уставившись в окно, Гермиона закусила губу. Или он, или маглы — как-то иначе интерпретировать слова Реддла было невозможно. Как бы Гермиона не хотела помогать людям, она выбрала Тома.

С того дня они вместе ходили во «Флориш и Блотс», обслуживали покупателей, коротали время за чтением книг и беседами с мистером Бином и мисс Бофорд. Тема налёта не упоминалась никогда, но все они помнили о нём, и Гермиона была уверена, что того, что произошло однажды вечером в Лондоне в 1942 году никто из них не забудет. Особенно Том. Он ещё больше увлёкся тёмными искусствами. Гермиона его не осуждала и порой сама готова была разделить его интерес, но Том по какой-то причине не спешил раскрывать, что же именно он так упорно искал. А она не спрашивала. Пару раз Гермиона замечала, как он шёл со стороны «Горбин и Бёркс». Это её настораживало, но не более. Запрета на чёрную магию официально не существовало, но многие торговцы опасались выставлять в открытую особенно сильные книги. За исключением Горбина. Когда-нибудь Гермиона сама заглянет в эту лавку, но это будет позже, много позже. А пока она готова довольствоваться тем, что для неё находил мистер Бин, взявший их с Томом под своё крыло.

Постепенно Том стал походить на себя прежнего, только шрам на лбу напоминал о произошедшем. И ещё его нетерпимость темы смерти. Гермиона не знала, какой раньше у него был боггарт, но сейчас она могла поклясться, что это его собственное, бездыханное тело. Лето 1942-го словно разделило его жизнь на до и после. Реддл всё меньше интересовался нумерологией, артефактами и зельями. Взамен них Гермиона видела в его руках книги, которые с трудом подпадали под категорию разрешённых.

Так прошло лето и неспешно подобралась осень, ознаменовавшая начало нового учебного года. Через неделю им с Томом предстояло уезжать в Хогвартс. Спеша в очередной раз на Косую Аллею, Гермиона свернула к газетному киоску. Рука её по привычке потянулась за «Гардиан» — забросив работу в госпитале, она перестала покупать магловские газеты, и ей их не хватало. Развернув ещё пахнувшие типографской краской страницы, Гермиона увидела знакомое лицо — с первой полосы на неё смотрела улыбающаяся Мэри — «...героически сражавшаяся на территории оккупированной Франции и расстрелянная 15 августа 1942 года. Нация никогда не забудет вклад мисс Стилл и посмертно награждает её орденом...». О гибели Джека Гермиона узнала на следующий день из выпуска радионовостей. 25 августа 1942 года были потоплены шесть британских судов Арктического конвоя, в числе которых был и «Джон Рэндолф». Никто не выжил...