Ведьма и инквизитор (гет)

Альтаир стоял у двери уже час.

В коридоре восточного крыла было холодно. Каменные плиты не прогревались даже днём, а две свечи в настенных держателях давали больше света, чем тепла. Он не переступал с ноги на ногу и не прислонялся к стене. Просто стоял, как на посту, сложив руки за спиной, и смотрел на тёмное дерево.

Из-за двери не доносилось ни звука.

Он знал, что так и будет. Знал с той минуты, когда Вереор, войдя в дом на въезде в Инконт и сбросив с себя вежливость, как сбрасывают мокрый плащ, сказал: «То, что я говорю, остаётся в тех стенах, где сказано. Слышат только те, кому я позволю». Альтаир тогда не до конца понял, что это значит. Теперь понимал: при всём желании никто в этом замке не услышал бы ни слова из того, что говорилось за дверью. Ни он. Ни Горгона. Ни сама Верховная.

Час.

Он поймал себя на том, что считает вдохи. Это было глупо. Он не считал вдохи даже перед боем.

Альтаир опустил глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

Он чувствовал себя мальчишкой.

Не инквизитором седьмого круга, не человеком, который двадцать лет держал в узде свой разум и своё прошлое. Мальчишкой, который стоит под чужим окном и не знает, куда деть руки. Он давно забыл это ощущение. Оно вернулось к нему вчера, в главном зале, когда он поднял глаза на балкон и увидел в тени под сводом знакомую фигуру.

Невольно он вспомнил другой случай. Двадцать лет назад, в деревне, где не было ничего, кроме кузни, церкви и колокольни. Ему было пятнадцать, и была ведьма, которая говорила с ним через окно кладовой, и он думал тогда, что не существует на свете человека важнее. Он отдал бы ей всё. Ключи, кровь, жизнь. Он был готов умереть за одно её слово.

Тогда ему казалось, что это любовь.

Теперь он знал, что это было. Чары. Мягкие, тёплые, обёрнутые вокруг горла, как шарф. Он понял это позже, много позже, когда Долус показал ему болезненное свечение под кожей и сказал: «На тебе след». Он не мог отличить свою волю от чужой, потому что своей там почти не осталось. Он был полон ею.

Сейчас было иначе.

Альтаир смотрел на дверь и понимал: то, что он чувствует, не имеет никакого отношения к колдовству. Он проверял. Вчера вечером, сидя в отведённой ему комнате, он молился — долго, тщательно, вычитывая каждое слово. Ничего. Ни следа, ни свечения, ни чужой воли под кожей. Только собственное сердце, которое билось слишком быстро, и собственные мысли, которые упорно возвращались к одному человеку.

Это было хуже.

От чар можно было очиститься. От себя — нет.

--

Дверь открылась.

Альтаир выпрямился раньше, чем успел подумать.

На пороге стояла Алария. Следом, придержав створку, вышел Вереор.

Мастер был в простой тёмной тунике, без знака на груди. Он смотрел на Аларию сверху вниз, и на его лице была та самая мягкая, дипломатичная улыбка, которой он улыбался всем. Но глаза были другие. В них было что-то, от чего у Альтаира свело челюсть.

Понимание. Будто только он один во всём этом замке знал, что сейчас происходит в её душе. Будто он один был на её стороне.

Альтаир перевёл взгляд на неё.

Его сердце рванулось так, что стало трудно дышать. Он ждал этого часа, шёл к нему месяц, через замок, через письма, через чужую волю и чужие приказы. Он ждал, что увидит её лицо, услышит её голос, увидит, как она улыбнётся ему — так, как улыбнулась тогда, на крыше, звёздам.

Он увидел пустоту.

Алария вышла в коридор и остановилась за порогом. Смотрела в одну точку — на плиты пола, чуть левее его сапог. Руки сцепила перед собой, пальцы в пальцы, так крепко, что побелели. Плечи опущены. Лицо бледное, и сурьма на веках вдруг показалась неуместной, как украшение на покойнике.

Она выглядела так, будто из неё что-то вынули. Что-то большое, что держало её изнутри, и теперь там осталась пустая оболочка, которая ещё стояла, но уже не знала зачем.

— Алария, — позвал он.

Голос вышел хриплым. Растерянным. Совсем не инквизиторским.

Она подняла глаза.

Одно мгновение. Одно. Он успел увидеть в них что-то живое, что-то, что рванулось к нему, — и тут же она опустила взгляд. Быстро, виновато, как опускают глаза, когда не могут сказать правду.

Альтаир шагнул вперёд.

— Брат Альтаир. — Голос Вереора был ровным и вежливым. — Зайдите. Нам нужно поговорить.

Альтаир не обернулся.

Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние между ними до вытянутой руки. Осторожно, очень осторожно коснулся её плеча. Сквозь ткань платья он почувствовал, как она напряглась. Не отшатнулась. Просто застыла.

— Алария, — сказал он тише. — Посмотрите на меня.

— Брат Альтаир.

Тон изменился.

Альтаир замер. Он никогда не слышал от Вереора такого тона. Это был голос командира, чьё слово не выполнили с первого раза. Голос, после которого не спорят.

— Зайдите. Немедленно.

Альтаир посмотрел на Аларию.

Она не подняла глаз. Только чуть качнула головой — едва-едва, так, что он один мог это заметить. Не «уходи». И не «останься». Что-то среднее, чего он не смог прочесть.

Он убрал руку с её плеча, развернулся и вошёл в кабинет.

Вереор закрыл за ним дверь и только потом заговорил. И снова мягко:

— Нам нужно многое обсудить, брат Альтаир.

--

Алария дошла до своей кельи, не помня дороги.

Она шла по коридорам, мимо колонн, мимо галереи, где всё ещё стояла Агата, мимо двора, где герцог о чём-то говорил со своими людьми. Ничего этого она не видела. Перед глазами стояло лицо Альтаира в тот миг, когда он позвал её по имени. Растерянное. Ищущее.

Она открыла дверь и вошла.

Мелисандра сидела на её стуле.

Верховная не встала, не сказала ни слова. Просто сидела, положив руки на колени, в тёмно-алом платье, с рыжими волосами, рассыпанными по плечам, и смотрела на неё красными глазами.

Алария закрыла дверь и села напротив. На свою кровать.

Они молчали.

В келье было тихо. Свечи она погасила ночью и не зажигала. Свет шёл только из окна — серый, ровный, северный.

— Вереор рассказал тебе всё, что собирался? — спросила Мелисандра.

— Всё, Верховная, — ответила Алария, глядя себе под ноги.

Она смотрела на свои руки. Сцепила их снова, как в коридоре, и держала так, будто это помогало.

А потом подняла голову.

Прямо. В глаза. И взгляд у неё был не испуганный и не растерянный. Сердитый. Даже злой.

— Или я должна сказать «мама»?

Мелисандра не ответила.

Она отвела взгляд. Не резко, не смущённо. Медленно, в сторону окна, будто там, за стеклом, было что-то важнее этого разговора.

Молчание вернулось и легло между ними, как ещё один человек в комнате.

— Это был единственный верный способ, — сказала наконец Верховная. Голос был ровный, без выражения. — Держать тебя в колыбели Сна, увезти ребёнка на край Александрии. Отдать на воспитание. В Бир, к пасечнику и его жене. Люди там простые, Орден далеко, а слухи не идут дальше болот. Я не могла оставить тебя при себе.

Алария смотрела на неё.

— Что мешало сказать мне? — спросила она. Голос дрожал, но она держала его. — Когда Ковен забрал меня. Мне было десять. Вы пришли за мной сами. Вы стояли в дверях церкви и смотрели, как священник передаёт меня сёстрам. Я помню ваши волосы. Я тогда подумала, что они как огонь.

Мелисандра вздрогнула.

— Что мешало сказать мне тогда? — повторила Алария. — Или через год. Или через пять. Мне двадцать пять, Верховная. Я узнаю об этом от инквизитора девятого круга, в чужом кабинете, между двумя фразами о делах Церкви.

— Они мешали!

Мелисандра подалась вперёд и указала пальцем в сторону стола. Туда, где под подушкой у Аларии лежали три конверта.

— Нельзя недооценивать церковников, Алария. Если бы Вереору стала известна хоть крупица этого секрета — не всё, крупица, — вскоре он знал бы все детали. Такие люди не спрашивают. Они ждут, слушают и складывают. А потом приходят с готовым ответом, и ты обнаруживаешь, что тебе нечего им сказать.

— Но он знает и сейчас!

Алария встала. Резко, так, что стул за спиной качнулся.

— Он знает и то, что я ребёнок из сказки, — сказала она. Голос срывался, но она уже не могла остановиться. — И то, что вы с Вальдемаром собираетесь восстановить артефакты. И то, что монаршья семья Александрии — как же это смешно звучит — должна пасть от моей руки!

— Знает, — согласилась Мелисандра спокойно. — Только по той причине, что я была уверена в правильности его выбора.

Алария замерла.

— Что?

— Он захочет быть на стороне победителей. — Верховная поднялась со стула. — А прямо сейчас звериные дары в наших руках. За исключением сапог — добыть которые лишь дело времени.

Она сделала шаг.

— Ты будешь обладать этой силой, Алария.

Ещё шаг.

— Ты. Моя дочь. Ты заставишь перстень сиять. Ты обретёшь достаточно сил, чтобы вызволить ведьм из этого гнусного плена. Ни Церковь, ни армия короля не будут нам помехой. Мы заберём себе Север. Заберём Мёртвый лес и оживим его. И никто не посмеет нас тронуть, потому что ты повелеваешь всем живым миром. По твоему щелчку пальцев скот покинет двор людской, оставив этих чудовищ подыхать с голоду.

Она опустилась рядом с кроватью. Прямо на пол, у ног Аларии. Рыжие волосы рассыпались по тёмному платью. Красные глаза смотрели снизу вверх.

— Ты, Алария, гарант нашей безопасности. — Голос её стал тише. Теплее. В нём больше не было злости, только надежда, и от этого он звучал страшнее любой злости. — Мы построим новый мир, дочь моя.

--

Алария смотрела на неё сверху вниз и не верила своим ушам.

Верховная Ковена, женщина, которой, по слухам, под двести лет, та, перед которой склонялись герцоги и которую боялись собственные сёстры, стояла на коленях у её ног и говорила о новом мире.

Мать.

Слово было чужим. Оно не прирастало. Она пыталась приложить его к этому лицу — к рыжим волосам, к красным глазам, к холодным рукам, которые разливали вино и растапливали снег, — и не могла. Мать была другой. Мать пекла хлеб на всю улицу, и по утрам весь Бир пах её караваями. Мать стояла в окне и плакала, но не вышла.

А эта…

Эта тоже не вышла. Двадцать пять лет.

Алария медленно села обратно на кровать.

Мысли метались, как испуганные птицы в закрытой комнате. Всю её жизнь за неё решали. Судьбу, предназначение, место, дом. Сначала отец, вынесший её вещи к церкви. Потом Ковен. Потом Мелисандра, державшая её в храме месяц. Потом Вальдемар, приказавший ей сгинуть на севере. Теперь вот — новый мир, и в нём у неё была роль. Спасительница. Оружие. Гарант безопасности.

Может ли она отказаться?

Что будет, если она скажет «нет»? Сядет на Тень и уедет. За горы. Кривая улица, субботний рынок, коровы с больными ногами. Она попробовала представить — и не смогла. Не потому, что не хотела. Потому что теперь знала: её не отпустят. Ни Мелисандра, ни Вальдемар, ни тот, кто придёт на её место.

А что если согласиться?

Алария подумала о ведьмах. О младших сёстрах, которых привозят сюда из разных концов королевства — некоторых родители отдают сами, некоторых забирают из рук толпы. О девочке из Бира, которой было десять лет и которую вывели к церкви с двумя платьями и деревянной куклой. О тех, кому ещё предстоит стоять на ступенях.

Если бы у них была земля. Настоящая. Где не надо прятаться за стенами храма-темницы, где не надо торговать собой с герцогами за хлеб и серебро. Север. Мёртвый лес, оживший. Где ведьма может лечить коров и не бояться, что за ней придут.

Разве это плохо?

Алария не знала. Она честно не знала, плохо ли это. И от того, что не знала, становилось хуже всего.

Она посмотрела на Мелисандру, всё ещё стоявшую на коленях.

И вдруг, среди всего этого хаоса, среди страха и злости, среди мыслей о мире, который надо построить, и о крови, которая должна пролиться, — она поняла, чего хочет.

Не нового мира. Не Севера. Не перстня.

— Я хочу видеть Альтаира, — сказала она.

Мелисандра подняла брови. Едва заметно. Видно, не ожидала.

Потом лицо её разгладилось, и она кивнула — понимающе, почти мягко.

— Увидишь, — сказала она. — Завтра. Во время экспедиции в Мёртвый лес. Он будет сопровождать тебя. — Пауза. — У вас будет достаточно времени друг с другом.

Алария смотрела на неё.

Она не спросила, зачем экспедиция. Не спросила, что они будут искать в Мёртвом лесу. Не спросила, почему именно Альтаир. Сейчас это было неважно. Важно было только одно слово: завтра.

— Оставьте меня, — сказала она.

Мелисандра поднялась с пола. Плавно, без усилия, будто и не стояла на коленях. Отряхнула платье. У двери обернулась.

— Алария.

Та не подняла глаз.

— Я не жду, что ты поймёшь сейчас. — Голос Верховной был ровным, как всегда. — Но ты поймёшь. Когда увидишь, как они с нами обращаются. Когда увидишь, что бывает с ведьмой, у которой нет ни земли, ни войска, ни закона за спиной. Я делаю это не для себя.

Дверь закрылась.

--

Алария легла на кровать.

Не разделась. Не укрылась одеялом. Просто легла на спину и уставилась в потолок, где в сером свете из окна едва угадывались тёмные балки.

Всё стало сложнее.

Раньше было просто: её хотят убить, ей надо выжить. Потом: её держат, ей надо выбраться. Потом: он приехал, значит, всё будет хорошо.

Теперь у неё была мать. Был новый мир, который от неё ждали. Был перстень, который она должна заставить сиять, и сила, которой она не просила. Были люди, которые умрут с голоду, если она щёлкнет пальцами. И был человек за стеной, который сегодня позвал её по имени и которого она не смогла даже посмотреть в глаза.

Она закрыла глаза.

Завтра.

Завтра она его увидит. Не в коридоре, не под чужим взглядом, не между двумя приказами. В лесу, на дороге, где не будет ни Верховной, ни герцога, ни девятого круга. Просто они двое. И Тень. И, может быть, дорога, по которой можно идти рядом.

Она почувствовала, как что-то в груди отпускает.

Не всё. Далеко не всё. Но достаточно, чтобы можно было дышать.

— Завтра, — прошептала она в потолок.

И закрыла глаза.