Путь милосердия (джен)

Победитель сеет ненависть, потому что побежденный страдает. Простись с победой и поражением и найди мир.

Будда.

Кажется, прошло лишь одно мгновение. Нет — целая жизнь пролетела.

Лилия ничего не почувствовала. Даже боль и агония не коснулись её тела. Она просто исчезала, растворялась, принимая судьбу как неизбежность. Падала в бездну, в неизвестность, и ничто уже не могло остановить её.

Последнее мимолётное мгновение поглотило всё.

Перед незрячим взором пронеслась жизнь — до мельчайших подробностей. Вспыхнул горящий Храм Единого, перемешались огонь и кровь, незнакомые лица смертных, туманные голоса драконов…

И какой смысл скрывался в этом переменчивом спектакле? Время неумолимо сжималось. Лилия продолжала падать, а странный страх усиливался, разрастался в душе чёрной плесенью. Где же желанная свобода? Её нет. Впереди — только Обливион.

В памяти всплыло другое падение. Когда-то она уже летела в бездну — так же, как сейчас. В ту пламенную ночь талморцы бросили её у подножия статуи Акатоша, оставив умирать в горящем Храме Единого.

Долгие годы воспоминания прятались в глубинах сознания, но теперь вырвались наружу. Страх, от которого драконорождённая всю жизнь пыталась убежать, с которым боролась и который почти победила, вновь овладел ею.

Кем Лилия оставалась все эти годы? Почему выжила? В чём заключалось её предназначение? Ответа не существовало. Какое значение имело прошлое теперь, когда она умирала?

Впереди — неизвестность. Позади — непоправимое.

Что значило само время? И существовало ли оно вообще?

Бездна безвременья становилась всё глубже. Впереди разрасталась всепоглощающая пустота, подобная чёрной дыре. Лилию ждала смерть.

Настоящая смерть — в водах вечного забвения, в глубинах Обливиона. Её хрупкая душа рассеется в обжигающем воздухе царства Мерунеса Дагона или утолит голод Хермеуса Моры…

А может, там, за этой пустотой, смертную ожидают покой и гармония, которых она искала при жизни? Может, там её ждёт Партурнакс?

Сквозь полусон и полумрак Лилия услышала драконий рёв.Волна энергии накрыла её, подхватила, остановила падение и не позволила душе погибнуть. Неудержимая сила понесла драконорождённую вверх.

Там сияли бесконечный ослепительный свет и блаженство. Истинная свобода. Царство Этериуса.

— То, что смертно, обратится в прах. То, что вечно, вознесётся, — пророкотал странный голос, не похожий ни на человеческий, ни на драконий.

Сначала Лилия решила, что Партурнакс подхватил её и вновь пришёл на помощь. Но ошиблась.

Сквозь время и переменчивость жизни, сквозь страх и мрак её нёс на могучих крыльях огромный поток света. Его очертания напоминали дракона, но перед ней предстал не Партурнакс.

Перед ней предстал Бог. Теперь Лилия вспомнила, что произошло в ту роковую ночь.

Акатош услышал молитву её отца. Бог времени спас юную бретонку и наделил её великим даром, которым прежде не обладал ни один смертный в Нирне.

И выбрал именно её неслучайно.

Но всё же почему? В чём заключался смысл? Неужели причина скрывалась лишь в пророчестве? Неужели Лилии предназначалось стать очередной «героиней» смертных, чьё имя однажды канет в небытие? Тогда почему Акатош вновь спасал её и возносил к свету?

— Потому что смертный способен стать чем-то большим, чем раб собственных желаний, — ответил Акатош.

Бог времени слышал каждую мысль Лилии и чувствовал её сомнения. Чем выше он возносил её к сиянию Этериуса, тем теснее соприкасались их души, постепенно сливаясь в едином потоке света.

— Разве я заслуживаю милости богов? — спросила Лилия. — Ведь я сдалась. Никогда ничего не просила у жизни и не стремилась стать героиней. Только необходимость заставляла меня применять силу. А когда погиб мой единственный друг, я последовала за ним…

— Именно поэтому ты уже не смертная — ты бог, — ответил дракон. — Смертные страдают и погибают из-за собственных желаний. Эти же желания ослепляют их и не позволяют увидеть истину. Но ты никогда не стремилась к славе или мнимому величию.

Лилия замолчала, погрузившись в раздумья. В чём же заключалась истина?

В мире, которого невозможно достичь? В стремлении к власти? В любви и милосердии? Но даже попытка установить всеобщий мир могла породить новые войны. Неужели никакой истины не существовало? Или…

— Истина заключается в том, что всё сущее истинно, — ответил дракон. — Мир един, и каждая его часть обладает ценностью. Потому он вечен. Но смертные, драконы и даэдра во все эпохи отделяли себя от мироздания и сражались с врагом, которого сами же создавали. Так возникли войны. Так родилась тьма Обливиона. Эта борьба никогда не меняла мир — она разрушала лишь тех, кто её начинал.

Голос Акатоша звучал одновременно повсюду и внутри самой Лилии.

— Мир — твоё зеркало, отражение в реке времени. Потому и ты — Бог. Ибо все мы едины.

Акатош вырвался из переменчивого круговорота времени туда, где сияла ослепительная магия Этериуса.

Лилия ощущала: здесь, в вечном покое и тишине, пребывали все — боги, драконы и достойнейшие из смертных.

Рядом находились её погибшие родители. Партурнакс. Алдуин. Незнакомые ей дова. Их души соединялись в один бесконечный, неделимый поток. Это и есть мир.

Это и есть истинный Бог, слышащий каждое живое существо.

Солнечное сияние порой прорывалось сквозь тьму забвения, чтобы озарить Нирн и напомнить: существует нечто большее, чем вечное разделение и вечный мрак.

Наконец Лилия поняла, что такое настоящий мир. Поняла, что такое Бог. Её крохотная смертная душа раскрылась и растворилась в бесконечном потоке любви.

Лилия стала второй избранницей Акатоша. Второй святой Алессией. Она сделалась необъятной и бесконечной, словно сама Вселенная. И казалось, такой она существовала всегда.

— Но всё же в чём заключается моё предназначение? И каково предназначение драконов? — спросила Лилия, продолжая сливаться с потоком бессмертной магии.

— Поддерживать равновесие в Нирне, — ответил Акатош. — Я следил за твоей жизнью с самого начала — через своих сыновей, через Алдуина и Партурнакса. Видел твою победу в Совнгарде. И наконец убедился, что Нирн достоин продолжать жить. Теперь драконы вернутся, чтобы восстановить равновесие, как в древние времена, и исполнить истинное предназначение.

Солнце вспыхнуло над Нирном, озарив его своим сиянием.

Тьма забвения рассеялась. Блистательная магия Этериуса ударила в землю, прорвавшись сквозь мрак ночи. Небо рухнуло на мир. Павшие воскресли. Все до одного.

Земля раскололась, и из её глубин вместе с потоками света один за другим вырывались драконы. Они взмывали в небо и извивались среди палящих лучей падающего солнца.

Весь Нирн задрожал.

Содрогнулись Саммерсетские острова. Затрепетали пустынные дали Эльсвейра. Зашумели непроходимые джунгли Валенвуда. Полумёртвый Сиродил сотрясся от ужаса и восхищения. Боги сошли на землю.

Боги услышали безумные молитвы смертных.

Лилия, Партурнакс и Алдуин вырвались на свободу и вернулись домой. Лилия отбросила смертную оболочку и навсегда приняла облик дракона.

Низвергнувшийся с небес поток света ослепил смертных. Оружие выпало из рук Клинков. Вчерашние враги вновь увидели друг в друге братьев, когда Акатош сошёл с небес.

Времена вновь повторялись. Как повторялись всегда.

* * *

Клинки праздновали свою ничтожную победу в главном зале Храма Небесной Гавани. Здесь, в тёмном пространстве у Стены Алдуина, освещённой зловещим пламенем жаровен, стоял длинный каменный стол.

Эсберн и Дельфина находились в центре торжества — сердце медленно возрождавшегося жестокого ордена.

Дельфина сияла, высоко подняв огромную оловянную кружку, полную крепкого нордского мёда. Её мечта сбылась. Её враги мертвы.

Даже слабый укол совести из-за гибели Лилии не тревожил Дельфину. Теперь-то она беспрепятственно займёт место истинной героини. Только Эсберн скорбно склонил голову.

Перед глазами старика вновь возникало маленькое хрупкое тело, разбившееся об острые хребты Глотки Мира. Он корил себя.

Так и не понял драконорождённую. Так и не сумел её остановить. И весь Скайрим словно разделял его недоумение. Зачем она жила? Неужели лишь затем, чтобы погибнуть вслед за Алдуином? Зачем боги даровали ей силу, если она не желала пользоваться ею и, подобно Седобородым, отгородилась от мира? Неужели боги ошиблись, избрав её?

Смертные не понимали Лилию. Клинки не понимали. Эсберн не понимал. Даже драконы, чьи цели теперь оставались неизвестными, не могли постичь, почему она сдалась.

Лилия могла отомстить. Могла встать на сторону драконов, раз искренне любила их. Могла пойти собственной дорогой, прославляя себя и свой народ. Но не сделала ничего из этого.

— Забудь о ней, Эсберн! — усмехнулась Дельфина. — Всё позади. Мы победили!

Старик посмотрел на неё со странной жалостью и вздохнул.

Клинок, за которой он следовал все эти дни, ослепла от собственных желаний. Она не пыталась понять происходящее вокруг, и бессмысленные цели рано или поздно привели бы её в омут страданий.

Смерть Лилии изменила Эсберна. Он больше не желал идти за Дельфиной. Теперь старик пытался понять, почему драконорождённая предпочла смерть.

Почему не страшилась бездны? Почему до последнего мгновения стремилась остаться свободной?

Клинки всегда бежали от смерти, боролись за жизнь, цеплялись за всё что угодно, лишь бы не кануть в небытие. Для них цель оправдывала любые средства.

Теперь Эсберн понимал: вся эта гонка лишена смысла. Чем отчаяннее Клинки боролись, тем мучительнее становилось их существование. Но поворачивать назад уже поздно.

Пока Лилия жила, у него сохранялся шанс. Теперь мосты к прошлому рухнули.

— Мы проиграли, — произнёс Эсберн.

Он чувствовал приближение бури. Нет, впереди их не ждала слава.

Только смерть в могучей пасти дракона.

Старик молча поднялся из-за стола и вышел из Храма Небесной Гавани, оставив позади орден и растерянный взгляд Дельфины.

На тренировочной площадке он вновь устремил глаза вдаль, к острым склонам Предела. Солнце уже сияло во всю силу, а серебристо-серые камни сверкали, подобно лезвиям мечей. Высокий водопад вдали сохранял прежнюю безмятежность. Шёпот воды лишь подчёркивал вечную тишину.

Здесь, вдали от теней и вопрошающего взгляда Дельфины, старая душа Эсберна успокаивалась.

Но сегодня свет казался особенно ярким.

Старик чувствовал, как тьма неумолимо рассеивается. Ослепительное сияние пугало его сильнее, чем приход Пожирателя Мира, потому что всё, за что цеплялись Клинки, растворялось. Слабый слух уловил вдали предостерегающий драконий рёв. Эсберн сразу узнал этот звук.

Одавинг приближался.

Старый Клинок давно ожидал появления красного властолюбивого дракона. Одавинг не мог просто так сохранить смертным жизнь.

Ждать от него пощады слишком наивно.

Одавинг тоже ощущал неумолимое приближение чего-то неизвестного и пугающего. Словно Отец, которого он страшился, решил наказать неверного сына.

Этот страх подгонял молодого дракона. Одавинг обезумел.

Ему хотелось собрать вокруг себя всех союзников, чтобы укрыться от приближавшегося урагана.

Или уничтожить тех, в ком он сомневался.

— Прочь с дороги, старик! — прогремел дракон.

Он опустился на просторную площадку, заслонил солнце, поднял клубы пыли и едва не раздавил Эсберна. Огромное могучее тело заняло почти всё пространство и внушало ужас.

Но Клинок уже не боялся Одавинга так, как прежде.

Дракон заметил это и рассвирепел ещё сильнее. Раб смотрит на него прямо и без страха? Какая дерзость!

Дельфина и молодые Клинки, услышав драконий рёв, выбежали из храма, чтобы защитить старика.

— Что тебе нужно, дракон? — фыркнула Дельфина. — Мы уже исполнили свою часть договора!

Храм Небесной Гавани содрогнулся от злорадного драконьего смеха. В беспощадных глазах Одавинга сияло презрение.

— Наивные йоре! — воскликнул он. — Из-за собственной гордыни вы не видите главного. Возмездие приближается, а вы празднуете в своём жалком храме несуществующую победу!

— У нас собственные цели! — рявкнула Дельфина. — И твоя помощь нам больше не нужна!

Именно этого ответа Одавинг и ждал.

Он хотел, чтобы глупая смертная бросилась в схватку и позволила ему с наслаждением перекусить ей шею. Хотел распалить Дельфину, а затем вновь вдохнуть запах крови, который опьянял его и помогал забыть о приближавшемся ужасе.

Одавинг расхохотался.

— Вы всего лишь жалкие беспомощные рабы! Я с наслаждением откушу вам головы!

Дельфина, предсказуемая, словно трижды прочитанная книга, обнажила Бич Драконов и бросилась в бой, забыв обо всём.

Вслед за ней ринулись молодые Клинки — бездумная стая, следующая за вожаком.

Одавинг обрушил пламя на Храм Небесной Гавани. С неба, словно возникнув из ниоткуда, налетели драконы.

Хрупкое основание, на котором держался единственный возможный мир между смертными и дова, рухнуло после гибели Партурнакса и ухода Лилии.

Эсберн понял: наступил конец, который он предвидел.

И этот конец оказался до смешного предсказуемым. Старик наконец увидел собственную слепоту, одержимость Дельфины и властолюбие Одавинга.

Как он мог надеяться, что столь разные цели и желания когда-нибудь соединятся?

Клинки и драконы оказались слишком горды, слишком поглощены собственными мечтами. Каждый стремился к власти. Каждый хотел использовать остальных — и Лилию вместе с ними.

Почему мир между ними невозможен? В чём причина?

Всё дело в страхе. Каждый боялся лишиться эгоизма, гордыни, целей, масок и лжи. Ведь ничего другого у них не оставалось. Все они утратили свободу.

Потеряли себя.

Обезумели в этой схватке. Впереди их ждала смерть. Но не от чужого меча или когтей. Их погубят собственные страх, жестокость и слепота.

Храм Небесной Гавани — последний оплот Клинков — рушился на глазах Эсберна. Вместе с ним погибал весь жестокий орден.

Но старик больше ни о чём не сожалел.

Он вспомнил бесстрашный взгляд Лилии перед её падением в Вечность и наконец перестал бояться утраты того, что никогда ему не принадлежало.

— Ты проиграла, Дельфина, — глухо произнёс Эсберн.

Его слова едва достигли слуха обезумевшей воительницы среди рёва и жара битвы.

— Ты проиграла ещё тогда, когда впервые встретила Лилию.

Эсберн бросил оружие посреди бойни и спокойным, размеренным шагом направился к обрыву. За спиной лился дождь из драконьей крови, рушился храм, погибали Дельфина и её орден.

Но старик не оглядывался. Он смотрел только на серебристо-серые хребты Предела и солнечные блики, предвещавшие скорое пришествие истины.

И ждал.

* * *

Дельфина и Одавинг обессилели. Борьба изнурила обоих, а силы оказались равны. До чего же бессмысленна эта битва!

Два жестоких, ослеплённых и безрассудных мира — настолько похожих и одновременно разных — столкнулись и породили взрыв.

Теперь этот взрыв казался Эсберну смешным. Бытие таинственно. Неужели старик прожил всю жизнь лишь затем, чтобы погибнуть в бессмысленном противостоянии ради иллюзии?

Здесь не за что бороться. И не с кем.

Эсберн смотрел, как рушится всё, что он прежде считал своей жизнью, и тихо смеялся. Над собственным страхом. Над Дельфиной. Над Одавингом.

Окровавленная Дельфина рухнула на холодную землю рядом с полумёртвым гигантским драконом. Сломанный Бич Драконов выпал из её цепких рук.

В тот же миг склоны Предела содрогнулись. Солнце наконец засияло во всю мощь. Из-под земли, проламывая каменные вершины, вырвались объятые светом драконы. Они казались настолько величественными и прекрасными, что их жалкие братья, изуродованные ненавистью, походили на бездушные подобия истинных дова.

Солнце падало на землю. Мир перерождался. Храм разлетелся в пыль, когда из-под камней вырвалась Аазкунлина, а вслед за ней — перерождённый Партурнакс.

Эсберн смотрел на них, не отрывая глаз, и приветственно поднимал руки, словно обезумевший.

Аазкунлина бесшумно опустилась рядом. Её огромное пылающее тело не подняло ни единой пылинки. Она напоминала невесомый дух. Ни злоба, ни обида, ни ненависть не отягощали её.

— Мир тебе, Клинок! — произнесли драконы.

В их величественных голосах звучало удивительное тепло. Неужели после всего, что старик совершил вместе с Дельфиной, они всё ещё желали ему мира?

Эсберна охватило блаженство. Лишь отказавшись от поисков смысла и перестав цепляться за прежнюю жизнь, он наконец понял, почему Лилия казалась окружающим такой странной.

Да, жизнь не имела внешнего смысла. Сама жизнь и служила смыслом. Да, мир казался недостижимым. Потому что достигать нечего.

Эсберн остался рядом с богами один и виновато склонил голову.

— И вам — мир.

Аазкунлина рассмеялась, прочитав раскаяние в его душе.

— Оставь прошлое позади. Воспоминания изменчивы. Мысли приходят и исчезают. Всё вечное, всё истинно значимое существует лишь здесь и сейчас.

Сияющие драконы подхватили старика и устремились ввысь. Солнце падало на землю.

Маленький тёмный мир внизу танцевал, а сквозь горные вершины, забытые руины и леса прорывались потоки света. В них взмывали драконы, озаряя Нирн своим сиянием. Буря наконец закончилась.

Наступил рассвет. Мир торжествовал.

Его ожидало перерождение.