Раскаты Грома (джен)

Тридцатое мая выдалось на редкость дождливым.

С самого утра небо над Хогвартсом обложило тяжёлыми, свинцовыми тучами, и волшебный потолок Большого зала, обычно отражавший ясную лазурь или звёздную россыпь, теперь казался насквозь промокшей серой холстиной. За высокими окнами ветер гнал по лужам рябь, и деревья в Запретном лесу гнулись и шумели, будто перешёптывались о чём-то недобром.

И, однако же, именно в это хмурое утро школа жила необычайным, почти лихорадочным оживлением. Всюду — в коридорах, на лестницах, в нишах у окон — только и слышно было что о квиддиче. Говорили о нём везде: за завтраком в Большом зале, когда тыквенный сок разливали дрожащие от волнения руки; в гостиных, когда стайки учеников сбивались в кружки и, перебивая друг друга, обсуждали шансы команд; даже призраки, и те словно бы парили быстрее обычного, задевая фалдами мантий чьи-то головы. Факультетские цвета замелькали в одежде ярче прежнего: алые ленты, зелёные шарфы, синие банты, жёлтые повязки — всё это пестрело в полумраке, точно разноцветные птицы, сбившиеся в стаю перед дальней дорогой.

К квиддичному стадиону первокурсники шли, шлёпая по лужам и втягивая головы в плечи от порывов ветра. Мантии намокли и тяжело облепили ноги, обувь хлюпала, но в глазах горел тот лихорадочный огонь, что бывает только в преддверии большого события. Они перекрикивались сквозь шум ветра, то и дело поскальзывались, вскакивали и бежали дальше — к серым очертаниям стадиона.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — изумился Тео, всем своим видом показывавший, как сильно он тревожится за команду факультета.

Гарри, все мысли которого занимало случившееся с совой и экзамены, начинавшиеся через два дня, пожимал лишь плечами.

— Это ведь Хаффлпафф. Они на последнем месте.

— При этом они выиграли Гриффиндор, — Нотт поморщился, отряхивая обувь от воды.

— Обыграли, — тихо поправил Гарри.

— Что?

— Говорю: то было при хорошей погоде, а сейчас...

— Вот именно! — подхватил собеседник. — Хиггс и при хорошей погоде играет через пень-колоду, а уж теперь...

— Нам же нужно всего пятьдесят очков.

— Нет, шестьдесят, — пылко возразил Нотт. — Если мы наберем всего пятьдесят, значит Диггори поймает снитч, а тогда мы проиграем!

— И что? Мы же победили Рейвенкло.

— А они победили Хаффлпафф и Гриффиндор. Выходит, два против одного, и они получат кубок! При равенстве очков сначала смотрят на количество побед, а только потом личные встречи. А если мы наберем меньше пятидесяти очков, то вообще станем третьими!

— Разве у Гриффиндора не 600 очков?

— Нет, 630, — Нотт задрал голову кверху и принялся загибать пальцы. — 330 с нами, 60 с барсуками и 240 с воронами. Как и у Рейвенкло.

— Значит, в барсуков ты не веришь? — спросил Гарри, махнув рукой в сторону двух свободных мест.

— Конечно нет, — фыркнул Тео. — Им нужно победить с разницей 380 очков, набрав не менее 440!

Через четверть часа коллективный стон и вздох разочарования оторвали Гарри от интереснейших чар увеличения размеров «Engorgio». Дождь с тех пор лишь усилился.

— ... счёт становится 140:30, Диггори продолжает всячески мешать Хиггсу выслеживать снитч, так плотно опекая его, что ловцу Слизерина остаётся маневрировать только вниз и вверх! — звучал над трибунами голос Ли Джордана.

— Да тебя дементор засоси! — прокричал Теодор во всю глотку, вскакивая с места и размахивая кулаком. — Чтоб тебя взрывопотам на рог насадил!

Гарри, да и не только он, удивлённо воззрился на разъярённого Нотта. Лица иных правда быстро сменились на одобрительные и с их башни зазвучали нецензурные крики и свист.

— Да как так-то! — пропыхтел товарищ, обращаясь к Гарри. — Они что только в дождь тренировались, я не пойму?!

— И счёт становится 150:30! — донеслось с комментаторской вышки.

— Да бл...кие Мерлиновы яйца! — заорал Тео, пристально следивший за матчем несмотря ни на что.

Гарри бы и сам уже рад увидеть, из-за чего ворчливый, но обычно довольно тихий Тео так разошёлся, но мало что видел сквозь плотную стену дождя. За прошедший месяц он явственно ощутил, как стремительно портилось его зрение, и будто бы этого было недостаточно, последние дни у него просто не выходило долго держать глаза открытыми — он чувствовал дискомфорт, будто смотрел не на серые стены замка или печатный текст, а на летнее солнце, и часто моргал. Носить очки мальчик категорически не хотел, потому обращаться к медиковедьме не стал.

Гарри убрал книгу в сумку и стал внимательно слушать комментатора.

— ...и Монтегю снова завладел квоффлом! Он уходит от одного, от второго, пас на Пьюси — и снова мимо! Фламерс перехватывает! Но что это?! Судья назначает штрафной! Боул, по-моему, просто въехал в Тёрнера грудью... Да, свисток, штрафной в пользу Хаффлпаффа!

Тео выдохнул сквозь зубы длинную тираду, в которой Гарри разобрал лишь имя матери Боула и несколько неприличных предложений в адрес Роланды Хуч.

— Расслабься, — Гарри положил руку ему на плечо. — Мы всё равно победим.

— Расслабиться?! — Тео дёрнулся, сбрасывая руку. — Ты вообще смотришь?! Они как дохлые фестралы!

— ...ох, это было жёстко! Флинт только что снёс Мартина, тот едва удержался на метле! Судья даёт словесное предупреждение капитану Слизерина... Но посмотрите на этот прессинг! Они буквально висят на хвосте у каждого хаффлпаффца!

Дождь начал утихать. Тучи над стадионом будто бы выдохлись, и серая пелена стала редеть, открывая клочки бледно-голубого неба. Но напряжение на поле только нарастало.

— ... Фламерс снова ловит квоффл! Но на него уже летят Монтегю и Пьюси! Это похоже не на квиддич, а на... О Мерлин! Пьюси бьёт его бладжером! Прямо в спину! Фламерс падает! Это что, разрешено?!

Трибуны взорвались. Сектор Хаффлпаффа загудел, как встревоженный улей, им вторили возмущённые крики других факультетов. Но зелёные ряды ответили одобрительным рёвом.

— Так их! — завопил кто-то за спиной Гарри.

С этого мгновения игра переменилась. Слизерин, учуяв кровь, вошел во вкус и перешёл в тотальное наступление. Они больше не пытались казаться благородными — они давили, врезались, перехватывали каждую передачу. Монтегю, Пьюси, Боул — все они неслись к воротам Хаффлпаффа с какой-то звериной решимостью.

— И Монтегю забивает! Счёт 180:40! — объявил Ли Джордан, с трудом сохраняя нейтралитет.

Тео оживился, вцепившись в поручень.

— Давай! Ещё! — заорал он.

— А следом ещё один! Но это уже Тёрнер на пару с Мартином раскатали оборону слизней! 190:40!

— Флинт сам берёт игру! Он обходит троих, бросок — но мимо! Слизерин разрывает защиту Хаффлпаффа в клочья!

Но барсуки не сдавались. Перехватив квоффл, их охотник Тёрнер совершил невероятный проход сквозь строй зелёных мантий и, прежде чем его сбили с метлы, успел отдать передачу.

— ГОЛ! Фламерс забивает! Счёт 200:40!

— Ничего-ничего, — прошипел Тео. — Сейчас мы им покажем!..

— Флинт снова в атаке! Он просто неудержим сегодня! Ещё один бросок — сейв! Но тут же Монтегю добивает отскочивший квоффл — 200:50! И сборная барсуков снова разыгрывает мяч, они...

— Да сбейте их к Морганиной матери! Это что...

И тут даже Тео замолчал на полуслове.

Потому что вдруг стало тихо. Не в том смысле, что стих ветер или перестал барабанить дождь — это как раз случилось раньше. А в том смысле, что перестали орать даже самые горластые. Все головы на трибунах разом повернулись в одну сторону.

Там, высоко над полем, две метлы неслись параллельным курсом. Хиггс и Диггори — ловцы — вдруг одновременно рванули вниз и вперёд, забыв о взаимной опеке.

— СНИТЧ! — завопил Ли Джордан. — Они увидели снитч! Оба ловца пикируют к земле! А тем временем Флинт с квоффлом летит к воротам Хаффлпаффа! Он хочет забить до того, как будет пойман снитч! Это гонка решит судьбу кубка! Гонка, какой ещё не видел Хогвартс!

Трибуны взревели. Зелёные скандировали имя Флинта, все остальные — Диггори. Гарри забыл о книге, забыл о своих проблемах, забыл обо всём. Он смотрел, как две фигуры несутся к земле, а третья — Флинт — заходит на бросок.

— Ну же, Диггори, давай же скорее! — закричал комментатор, махнув рукой на свою беспристрастность.

Флинт был уже у ворот. Вратарь Хаффлпаффа бросился наперерез, но Флинт обманным движением ушёл в сторону и...

— Гол... — голос Ли Джордана упал, как камень в воду. — Флинт забивает... Счёт 200:60... — он произнёс это почти шёпотом, убитым голосом, понимая, что все кончено. Слизерин обошел Гриффиндор и Рейвенкло в турнирной таблице, а с улучшением погоды преимущество барсуков кончилось — с разницей в четыре сотни очков им не победить.

Зелёные трибуны взревели и теперь принялись скандировать «Хиггс».

Десять секунд.

Десять секунд, на которые ловцы заполучили внимание абсолютно всех зрителей. Десять секунд, за которые Седрик Диггори, повис вверх ногами на своей метле, вытянул руку, покачнулся из-за удара Хиггса.

И золотой снитч исчез. Хаффлпаффец в последний момент успел перевернуться, рухнул на землю, затем, стоя на коленях, поднес руку ко рту, и что-то блеснуло золотом.

Тишина длилась мгновение. Потом Ли Джордан, не веря своим глазам, закричал:

— ОН ПОЙМАЛ ЕГО РТОМ! ДИГГОРИ ПОЙМАЛ СНИТЧ РТОМ! ХАФФЛПАФФ ПОБЕЖД!.. — он замолчал на полуслове, вспомнив кое-что важное.

Невзирая на поражение, зелёные с серебром трибуны разразились радостными криками.

Кому какое дело до результата в матче, если они выиграли кубок?

* * *

Ночь перед экзаменами Гарри спал так беспокойно, что будто бы и не спал вовсе.

Мысли ворочались вместе с ним: о Никте — как он нашёл то белое перо и как в груди тогда поднялось что-то чёрное и неудержимое; о манекенах в Выручай-комнате, сгоревших дотла, не оставив даже пепла. Переключались на Малфоя — тот в последние дни ходил чрезвычайно довольный, и хотя Тео говорил, что у Драко скоро день рождения, Гарри, слишком хорошо знавший эту породу людей, связывал это со своей потерей. Дошла очередь и до Трелони с её предсказаниями: не упоминала ли она какой-то провал? Впрочем, он тут же убеждал себя, что карты Таро — полная ерунда, и в магическом мире, и в обычном.

Простынь сбилась, бельё стало неприятно липким от пота. Он ворочался с боку на бок, перебирая в голове факты, рецепты зелий, теорию по чарам, инструкции по травологии, и когда какая-то деталь ускользала — забытый ингредиент в гербицидном зелье или последовательность помешивания — рывком зажигал палочку и лез в учебники.

Сколько раз он проваливался в этот липкий, тревожный полумрак и выныривал обратно — Гарри не считал. Под утро, когда маленькая стрелка часов указывала куда-то между пятеркой и шестеркой, он просто лежал, глядя в балдахин над кроватью, и ждал.

А утро пришло — голубое, ясное, невозмутимо-погожее.

Большой зал встретил его пустотой и светом — утренним, ещё не жарким, но уже настойчиво бьющим в витражи. Гарри сел на своё место, и тут же заметил: левая рука, та, что лежала на столе, мелко подрагивает. Он сжал пальцы в кулак — и забыл.

Еда появлялась и исчезала перед ним сама собой, он почти не замечал этого. Глаза приходилось держать широко открытыми — иначе сон наваливался тяжёлый, плотный, и голова падала на плечо. Тогда он встряхивался, пил обжигающий чай, и становилось легче.

Зал гудел голосами, кто-то садился рядом, кто-то переговаривался через стол. Гарри слышал всё сразу и ничего отдельно.

Послышался знакомый шелест сотен крыльев — прибыла утренняя почта. Серая небольшая сова бросила ему Пророк, и Гарри, впервые за долгое время даже не глянув на первую страницу, сунул его в карман.

Рядом завозился Тео, проводил взглядом улетающих птиц, потянулся за соком и спросил:

— Слушай, а где твоя сова? Что-то я её давно не видел.

— Не моя, — резко ответил Гарри, не поднимая глаз от тарелки.

— В смысле? — Тео нахмурился. — Ты, кажется, её по имени звал... Никта, что ли?

— Тебе показалось.

Глаза Тео расширились.

— Она ведь белая была, да? И перо у тебя тогда...

— У меня нет и никогда не было совы, — перебил Гарри, и голос его стал ровным, почти скучающим. — Она принадлежит лесничему. Можешь пойти, познакомиться, спросить. И вообще, это не твоё дело, что у меня есть, а чего нет.

Тео открыл было рот — и закрыл, так ничего и не сказав. Секунду смотрел на Гарри, будто видел впервые, потом медленно перевёл взгляд на свою тарелку и принялся ковырять вилкой бекон.

Пять дней, семь экзаменов. Гарри знал это расписание наизусть. Сначала чары и травология — в понедельник. Потом трансфигурация. Потом, в среду, с утра Защита, а ночью, когда все остальные студенты спят, — астрономия. История магии в четверг. И зелья — последними, в пятницу, словно специально, чтобы добить окончательно.

Когда завтрак кончился, первокурсники, у которых экзамены начинались раньше всех, повалили в коридоры. Гарри уже почти растворился в толпе — и тут услышал оклик:

— Гарри!

К нему, отпочковавшись от своей компании, направлялся Седрик.

— Тебе мама тоже письмо написала, да? — спросил он.

— В пятницу, — мальчик чуть нахмурился. — Если ты об этом.

— Да, об этом, — подросток потер рукой затылок. — Ну, это... удачи в общем на экзаменах.

— Ага, — Гарри помолчал и все же добавил: — Тебе тоже.

Повисла неловкая пауза, слизеринец думал было упомянуть квиддич, но, признаваясь хотя бы самому себе, ему претило обсуждать поражение своего факультета с тем, кто во многом его обеспечил.

— Эй, Седрик! — раздался голос какой-то девушки. — Давай скорее!

Подросток коротко обернулся, распрямляя плечи, и на его лице мелькнула та лёгкая, чуть самодовольная улыбка, которая появляется, когда знаешь, что на тебя смотрят.

— Спасибо. Я пойду, а то меня... — он слегка наклонил голову, поправил чёлку, галстук и поспешил к одноклассникам.

Гарри постоял секунду, глядя, как Седрик скрывается в толпе хаффлпаффцев. Потом развернулся, глубоко вдохнул и направился в класс Флитвика.

* * *

Экзамены кончились. Как-то сразу, одним махом — и всё.

Гарри потом пытался вспомнить хоть что-то: даты по истории, звезды на астрономии, свои заклинания. Не мог. В памяти осталась только тягучая, липкая пустота — будто весь этот год он нёс на плечах мешок с камнями, а теперь сбросил и не знает, куда идти дальше.

В понедельник утром Гарри с легкостью заставил танцевать ананас перед профессором Флитвиком и пролететь учебник по всему классу, а после с легкостью применил чары Insendio. Те самые, над которыми он бился почти полтора месяца — теперь же пламя выходило само собой — ровно, послушно, будто всю жизнь только это и делал. Травология вышла комом: пока пересаживал асфодель повредил несколько боковых корней, профессор Спраут поморщилась, но балл за практику поставила проходной.

Во вторник на трансфигурации МакГонагалл, кажется, впервые за полгода посмотрела на него без привычного холодка в глазах — он превратил мышь в табакерку ровно за семь секунд.

В среду днём была Защита. Снейп, проверив его заклинания, процедил сквозь зубы: «Сносно». А ночью, когда вся школа уже спала, на астрономической башне они с Тео и ещё десятком первокурсников таращились в телескопы, Гарри вдруг поймал себя на том, что не помнит, как называется звезда, на которую только что смотрел. Он моргнул, вгляделся — и название всплыло само, но осадок остался.

В четверг история магии прошла как в тумане — профессор Бинс весь экзамен молчал, а Гарри механически выводил на пергаменте те даты и имена, что помнил, мечтая поскорее вернуться в свою комнату и броситься на постель.

А в пятницу пришли зелья.

Гарри варил зелье забвения и с самого начала знал, что здесь-то всё и посыплется. Он сам себя накрутил — руки чуть подрагивали, когда он доставал ингредиенты. Он пересчитывал их раз за разом: четыре ягоды омелы, точно четыре? Столько ли именно нужно? И добавляя очередной компонент, он замирал, вслушивался, не шипит ли зелье, не пошла ли пена.

Время вышло, когда он ещё помешивал. Гарри торопливо зачерпнул зелье — мутноватое, конечно, до прозрачности далеко, но хотя бы не взорвалось и даже нужного, оранжевого, цвета. Сдал, не глядя на Слагхорна, и выдохнул только в коридоре.

Он вышел из подземелий, вдохнул тёплый июньский воздух и понял, что улыбается. Сам не зная чему. Всё кончилось. Просто кончилось — и ладно.

Гарри не хотел улыбаться. Даже прикусил губу — с силой, до боли. Но проклятая улыбка всё равно лезла наружу, кривила рот, разбегалась морщинками у глаз. Он шёл по двору, и ему было всё равно, кто на него смотрит. Скала свалилась с плеч. Он дышал. Он был жив.

Эйфория прошла быстро. Минут через десять, когда Гарри спустился к озеру и зажмурился от яркого солнца, вдруг заныло под ложечкой. Просто так, без причины. Он моргнул, потёр глаза — они снова слезились, а левое веко подрагивало, как в последние дни перед экзаменами.

Гарри постоял, глядя на воду, и понял, что хочет спать. Даже не спать — просто провалиться в темноту, чтобы ничего не чувствовать. Он не знал, откуда это взялось. Экзамены ведь кончились. Всё хорошо. Но внутри было пусто и холодно, будто он что-то потерял.

Гарри резко помотал головой и зашагал к хижине Хагрида. Ноги сами понесли. К лесничему можно было прийти без повода, просто так, и тот не спрашивал лишнего. Не лез в душу. Просто наливал чай, ставил на стол тарелку с каменными печеньями и часами рассказывал о своих зверях. Это было лучше любой мнимой заботы.

В тот миг Гарри поклялся себе не лезть в душу. Не вытягивать информацию, не выводить на эмоции. И о Никте он никогда не скажет.

Хагрид возился у входа, развешивал на просушку какие-то тряпки. Увидел Гарри — и лицо его расплылось в улыбке, такой широкой, что борода разделилась надвое.

— Гарри! Экзамены, значит, сдал? А я гляжу, ты сияешь, как новый галлеон!

— Сдал, — Гарри пожал плечами, но удержать ответную улыбку не смог. — Вроде.

— Вроде! — Хагрид крякнул, отложил тряпки и двинулся к нему, чуть не сбив по пути ведро. — Ну заходи, заходи! Я как раз чай заварил. И знаешь, что я думаю? — он понизил голос до заговорщицкого шепота. — Надо отметить! Я вот тут подумал... я тебе ещё тогда, в начале года, хотел торт испечь... На день-то рождения! Да всё недосуг было, то одно, то другое... А сейчас самое время!

Гарри замер на пороге. Ему никогда не пекли тортов. Даже на день рождения. Он не знал, что полагается чувствовать в такой момент — и от этого внутри стало еще более странно. Хагрид смотрел на него с таким искренним, детским ожиданием, что отказаться было невозможно. Было в этом что-то такое знакомое...

— Хагрид, я... — начал он, не зная, что скажет дальше.

— Никаких «я»! — перебил Хагрид, уже затаскивая его внутрь. — Ты садись, садись, а я мигом! У меня и мука есть, и яйца, и крем... ну, всё то есть. Клык, посторонись! А потом к гиппогрифам пойдем! Я же обещал!

И Гарри понял, что попал.

Он сидел за грубым деревянным столом, пил чай, такой сладкий, что сводило скулы, и слушал, как Хагрид гремит кастрюлями и напевает что-то. Тёплый воздух из печи смешивался с запахом трав и пыли. Клык положил морду ему на колени и смотрел преданными глазами.

Гарри хотел улыбнуться — и вдруг понял, что не может. Внутри, там, где только что было тепло и спокойно, опять заскреблось что-то колючее, непонятное. Он моргнул — глаза защипало, будто в них попал дым, хотя печь была далеко. Потёр веки кулаком и подумал рассеянно: «Опять зрение».

Некоторое время спустя Хагрид с грохотом водрузил на стол серебряное блюдо, над которым возвышалось нечто.

Торт Хагрида трудно было назвать кулинарным шедевром, но у мальчика язык бы не повернулся указать на его недостатки. Это было бы столь неблагодарно и высокомерно, что после такого его волосы бы посветлели под стать Дурслю или Малфою.

— Так... когда мы пойдем к гиппогрифам? — ерзая спросил Гарри, когда они доели. На вкус торт был гораздо лучше, чем на вид, о чем мальчик не поленился сообщить. — Ты уже полгода обещаешь!

— Ну так сейчас и пойдем, — Хагрид откинулся в кресле и потянулся. Волкодав тут же подскочил с лежанки и подбежал к хозяину. — Нет, Клык! Ты остаешься дома!

Великан поднялся, глянул на часы и удовлетворенно кивнул — те показывали лишь половину пятого.

— Пойдем за мной, — сказал Хагрид, когда они вышли из хижины, и поманил его рукой, увлекая в сторону Запретного леса.

— Итак, слушай внимательно, — начал Хагрид, а Гарри с облегчением осознал, что они идут вдоль опушки, а не в глубь леса. — Гиппогриф — то зверь гордый. Ага! И речь нашу он понимает, так что не обижай его. А то задерет.

— Церемониальные они — гиппогрифы, — продолжал он. — Блюсти любят церемонию, дабы было все как положено. Подойдешь к нему и, глядя в глаза, поклонишься. Когда он поклонится в ответ, то сможешь подойти и погладить его, — лесничий резко остановился у двух сосен.

Гарри была отвратительна мысль кланяться кому-либо. Или чему-либо. Но он промолчал.

— Но ты не боись! С драконом мы же управились! Подсоблю тебе, ежели что! — Хагрид прочистил горло. — Здесь немного вглубь леса пройти надобно, Гарри. Министерство гиппогрифов опасными считает, и, значится, мы их чуть в глуби держим.

— Ты... ты уверен, что это не опасно, — Гарри ощутил странный запах, но не придал ему внимания. Куда сильнее его заботила перспектива войти внутрь Запретного леса.

— Да что нам станется-то? — отмахнулся Хагрид. — Это ж совсем рядом от замка! Здесь животинка ещё не водится. Только растения всякие и корешки полезные. Профессора Снейп и Слагхорн иногда собирают — я тебе говорю!

— Ладно, хорошо, — ответил Гарри и все же чуть сильнее стиснул палочку в кармане мантии.

Хагрид зашагал вперед с легкостью раздвигая руками массивные ветки.

— Почти пришли! — провозгласил он так громко, что у Гарри зазвенело в висках.

Лес надвигался на них темной, неприступной стеной. Ели стояли плечом к плечу, сплетясь ветвями в такой густой, непроницаемый полог, что не было видно ни зги.

Впереди что-то хрустнуло — Гарри прищурился. Хагрид наступил на ветку и переломил ее. Секунд через десять мальчик почувствовал, как темная зелень в воздухе сдавила его чем-то удушливым.

— Долго ещё? — крикнул он, вдруг оступаясь на кочке.

Что-то красное блеснуло справа на кусте. Гарри посмотрел на него, и ему показалось, что лоскут пульсирует в такт головной боли. Тянет к себе. Манит. Он не хотел тянуться. Он даже подумал: «не надо». Но рука уже поднялась сама — пальцы сомкнулись на ткани.

— Да нет! Вон...

В то же мгновение Гарри почувствовал рывок где-то под ложечкой. Ноги оторвались от земли. Рука, крепко вцепившись в нечто незримое, потянула за собой все тело и не разжималась. Его сдавило со всех сторон сразу — так, что не продохнуть, а в глазах потемнело.

* * *

Гарри резко приземлился.

Миг — и тело вспомнило то, чему его никогда не учили специально: как встречать землю, чтобы не расшибиться, как гасить инерцию, как вставать, не тратя на это ни мгновения. Этому его научили годы — так, что уже не разучишься, даже если захочешь. Тысяча падений в Литтл Уингинге, когда подсекали ноги, когда толкали в спину или он просто спотыкался от усталости.

Он уже стоял на ногах, когда сознание наконец догнало тело, — стоял и смотрел, как медленно, нехотя разжимаются пальцы правой руки, в которую всё это время было вжато нечто, впившееся в ладонь, пока его тащило сюда неизвестно чем и неизвестно как. Тряпка. Красная, почти алая — лента или обрывок ткани. Гарри мог бы поклясться, что схватился за неё не по своей воли, что во всем виновато какое-то заклинание, но сейчас это не имело значения.

Он бросил её, а взгляд уже метался по сторонам, цеплялся, впивался, пытаясь понять, где он и что здесь происходит.

Он был на поляне, внутри клетки, а вокруг только плотный лес, нависавший со всех сторон.

Деревянный каркас, частые цилиндрические металлические прутья. И замок — чугунный, ржавый, но от этого не менее основательный.

Рядом стояла ещё одна клетка, пустая, с распахнутой дверцей, а чуть поодаль, ближе к лесу, темнел шатёр — брезентовый, грязно-серый, с обвисшим верхом, точно старый гриб, приткнувшийся к самой опушке.

Гарри сунул руку в карман — и сердце оборвалось.

Пусто.

Левый карман — пусто. В штанах— пусто. Палочки не было. Той единственной вещи, которая отличала его от магла не было. Исчезла. Пропала вместе с ощущением, что он хоть что-то значит в этом мире.

Дыхание сбилось, точно весь воздух разом исчез с планеты, но он заставил себя выдохнуть — медленно, ровно, как учил себя, как учила его сама жизнь, не прощавшая срывов. Выдохнул — и опустил взгляд.

Палочка лежала на деревянном полу в двух шагах, и при виде её тугой узел внутри чуть ослаб.

Он подхватил ее, рванул к двери, наставил на замок — и заклинание вылетело само:

— Alohomora!

Замок поддался, и в ту же секунду полог шатра откинулся, оттуда, зевая и почёсывая живот под мантией, выбрался человек.

Высокий, жилистый, с нечёсаными тёмными волосами и глубоко посаженными глазами. Мужчина замер, увидев Гарри. Мальчик не шелохнулся — только еще сильнее впился в палочку. Секунду-другую они не спускали друг с друга глаз, Гарри не моргал и даже не дышал.

Человек вдруг вздохнул, как вздыхают на провинившегося щенка — устало, с лёгким раздражением и с снисходительностью, которая хуже любой злости, — в ней нет даже уважения.

— Waleweins... Wat krijgen jullie daar op die school?.. Ik had een limiet ingesteld op 80 ponden... Begrijp je me?⁽¹⁾

Слова плыли мимо — чужие, незначимые, как шум леса за спиной.

А потом пришло это.

Вдруг — без без предупреждения — грудную клетку сдавило, будто невидимая рука стиснула рёбра и не отпускала. Воздух перестал поступать, лёгкие работали вхолостую, хватая пустоту. Сердце заколотилось где-то в горле, глухо, часто, перекрывая всё остальное. На мгновение перед глазами поплыло, и сквозь эту пелену он увидел не поляну, не шатёр, не клетку — а темноту.

Это длилось секунду. Может, две.

А потом прошло. Паника отступила так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя только пустоту и странное, непривычное спокойствие.

— Und so? Verstehst du mich jetzt?..⁽²⁾

Гарри атаковал, не дослушивая.

— Expelliarmus! Lapsus! Flipendo!

Без единого слова противник парировал его заклинания, лениво взмахивая палочкой вверх и вниз и приказывая остановиться, с таким выражением лица, с каким отгоняют мельтешащую мошкару.

Поттер испробовал еще дюжину заклинаний, стараясь не думать, что даже попади они в цель, ничего бы не решили.

Маг отбил два последних — из книжки Тео, те, что должны были свернуть язык в тугую спираль и вонзить ногти в плоть, — и даже не поморщился. Просто стряхнул их, как стряхивают капли дождя с рукава.

Гарри замер.

Конечности дрожали. Он не сразу это понял — просто вдруг увидел, как ходит ходуном рука, сжимающая палочку. В ушах зазвенело, и этот звон перекрывал всё: шум леса, собственное дыхание, даже стук сердца, который, казалось, должен был разорвать грудную клетку изнутри. Воздух снова стал вязким, как тогда, мгновение назад, — он глотал его ртом, но лёгкие не наполнялись, и от этого кружилась голова, а поляна плыла перед глазами.

— Klaar met je kinderachtige tovertrucjes?⁽³⁾ — спросил маг, будто это что-то должно было значить для ребенка. — Ik ga niks met je doen. Je bent het niet waard. Ik wis je geheugen en dump je aan de rand van het bos⁽⁴⁾, — голос теперь был пропитан раздражением, а не усталостью, и в нем мальчик отчетливо уловил налет злобы.

Щурясь, Гарри заметил, как пальцы иностранца чуть плотнее сжали палочку, и это простое движение прорвало плотину, вызвав у него приступ животного ужаса.

Догадка, родившаяся глубоко в подсознании, заполонила все его существо. Догадка о том, какой оттенок зеленого он увидит последним в жизни, и в голове словно что-то щелкнуло.

— AVADA KEDAVRA! — выкрикнул мальчик.

Ядовито-зеленый луч, точно такой же, как в его снах и видениях, вырвался из палочки и устремился к врагу. Гарри почувствовал, как подогнулись ноги от внезапной слабости, и с трудом устоял, как вдруг яркая вспышка, пройдя всего две трети пути, потухла. Луч бесследно исчез. И вместе с ним исчезла та последняя, отчаянная надежда, что магия может его спасти.

Маг замешкался, и Гарри понял, что второго шанса у него не будет. Он развернулся и побежал.

Ноги понесли сами — туда, где лес редел, где сквозь стволы угадывался просвет, где, как он надеялся, был Хогвартс или хотя бы деревня. Он не думал — не хотел думать — что будет, если он бежит в противоположную сторону или если до замка десятки миль, а он даже не в Запретном лесу.

Ветки хлестали по лицу, по рукам, цеплялись за мантию, но он не замечал боли — только следил за дорогой и прислушивался, не раздастся ли сзади тот самый звук, которого ждал каждую секунду.

Ветки, стволы, снова ветки, корни под ногами — он вилял между ними, петлял, бросался то влево, то вправо, потому что знал: взрослый быстрее. Если бежать прямо — догонит за минуту. Только если путать след, только если заставлять его тоже петлять, уворачиваться от деревьев, — есть шанс.

— Stop! — заорали сзади. — Hou op, verdomme!⁽⁵⁾

Голос был близко. Слишком близко.

Гарри пригнулся, ныряя под низкую ветку, и в тот же миг что-то пролетело в волосах, обдав затылок жаром. Он даже не обернулся — только прибавил ходу, перебирая ногами быстрее, чем когда-либо прежде.

Ещё один луч — справа, врезался в ствол в двух шагах, щепки брызнули в лицо. Ещё один — слева, пропахал землю у самых пят.

Гарри рванул влево, потом вправо, потом снова влево — бессмысленно, отчаянно, как заяц, который знает, что волк всё равно быстрее, но не может не пытаться.

— Ik zei stop!⁽⁶⁾

Он обернулся на бегу, вскинул палочку и швырнул первое, что пришло в голову — наугад, не целясь, лишь бы задержать, лишь бы тот хоть на секунду притормозил.

— Flipendo!

Оранжевая вспышка ушла в сторону, даже близко не попав.

Ещё один луч — мимо.

Ещё — мимо.

Гарри понял, что так не попадёт. Никогда. Руки тряслись, дыхание сбилось, целиться на бегу, не видя цели, — безнадёжно.

Он сменил тактику.

— Glacius!

Заклинание ударило в землю позади него, и там, где лежал путь преследователя, вспухла наледь — скользкая, блестящая в полумраке ледяная корка. Маг ушёл в сторону, даже не сбавив шага.

— Glacius! — снова, в другое место.

— Glacius! — ещё.

Он бросал их одну за другой, не глядя, просто заставляя землю позади себя превращаться в каток. Пусть поскользнётся, пусть упадёт, пусть хоть на секунду замешкается — этого будет достаточно.

Гарри обернулся, взмахивая палочкой вновь, — и в тот же миг лицо взорвалось.

Не звук — боль. Острая, жгучая, полоснувшая откуда-то снизу, от подбородка, и вверх, через губы, через щёку, до самого уха. Мир на мгновение стал алым, потом чёрным, потом снова алым, но уже расплывчатым, дергающимся.

Гарри споткнулся, едва не упал, выставил руку, вцепился в ближайший ствол, чтобы не рухнуть, — и побежал дальше.

Боли не было. Совсем. Только ощущение, что что-то мокрое и горячее заливает лицо, шею, грудь, затекает за воротник, капает с подбородка. Он вытер лицо рукавом — и рукав стал красным, липким, тяжёлым. И всё же боли не было. Лишь металлический запах.

Он бежал. Ветки больше не хлестали — или хлестали, но он не чувствовал. Ноги подкашивались, но несли. В ушах шумело так, что он не слышал ни своего дыхания, ни хруста под ногами, ни криков позади — если они ещё были.

Сзади послышался крик и глухой удар. А потом — тишина.

Он пробежал ещё немного — сколько, Гарри не знал. Может, десяток шагов, может, сотню. Ноги двигались сами, уже не слушаясь, уже просто по инерции. А потом вдруг сами остановились.

Он стоял, тяжело дыша ртом, и только сейчас, сквозь шум в ушах, сквозь грохот собственного сердца, наконец понял: сзади тихо. Ни криков. Ни шагов. Ни треска веток под ногами преследователя. Только лес, только ветер, только тот глухой удар, который всё ещё звучал в памяти, не желая затихать.

Гарри обернулся.

Маг лежал там, где поскользнулся на льду, — в двадцати шагах, может, чуть ближе. Лежал неестественно, неживым изломом: голова подвернута под плечо, закинута назад — так, как голове вообще не положено лежать. Шея… шея была вывернута, сломана, и одного взгляда хватило, чтобы внутри всё оборвалось и провалилось куда-то в ледяную пустоту.

Гарри пошёл к нему, не помня себя. Не чувствуя, как ноги переступают, как кровь всё ещё заливает лицо. Остановился в двух шагах и замер.

Глаза мага были открыты. Они смотрели прямо на Гарри — не мигая, не отводя взгляда, вцепившись в него с той последней, отчаянной жадностью, с какой хватаются за жизнь, когда она уже ускользает. В них ещё теплилось что-то человеческое — удивление? боль? непонимание того, как всё обернулось? — но с каждой секундой это что-то таяло, угасало, уходило вглубь зрачков, оставляя после себя только пустоту.

Губы шевельнулись. Маг попытался что-то сказать — может, проклясть, может, позвать на помощь, может, просто выдохнуть последнее слово, единственное, что ещё держало его на этой стороне, — но из горла вырвался только сиплый, булькающий звук, в котором не было ничего человеческого. Взгляд его остановился. Застыл. Остекленел.

Гарри смотрел на него и не мог отвести глаз.

Внутри всё смешалось — ужас и облегчение, неверие и тошнота, пустота и какой-то липкий, въедливый холод, от которого не спасал даже жар после бега. Он только что… нет. Не он. Он не хотел. Он просто бежал. Он просто кидал лёд под ноги, чтобы задержать, чтобы выиграть секунду, чтобы… Это случайность. Это не он. Это не мог быть он.

Мысли метались, натыкались друг на друга и рассыпались, не складываясь ни во что внятное. Гарри стоял над телом и не знал, что делать. Бежать? Закопать? Позвать кого-то?

Рука сама потянулась к чужой палочке. Он механически сунул её во внутренний карман мантии, затем вынул, переломил надвое и выбросил обломки как можно дальше в чащу.

Мальчик выпрямился и огляделся. Лес стоял вокруг — тёмный, равнодушный, чужой. Тишина. Только где-то далеко, сквозь поредевшие стволы, брезжил просвет — туда, где, как ему казалось, должны быть люди. Спасение. Единственное, что ещё держало его на ногах.

Гарри побежал, игнорируя немеющие язык и кончики пальцев. Сознание уплывало, как он ни пытался за него удержаться. Ему померещился чей-то окрик, и он провалился в темноту.

* * *

Первые признаки, что что-то не так, появились, когда он выключал котел.

То была пятница. Воистину прекрасная тем, что на нее не было назначено ни одного экзамена: ни практики, ни теории. И Северус сполна планировал отдохнуть в тот день.

Он закончил какое-то зелье для Поппи — до чего непривычно было называть ее по имени после стольких лет — выключил котел и тогда что-то кольнуло.

На магию Северус грешил бы последнюю. Куда больше ему понравилась собственная мысль, что это столь своеобразно его душит жаба. Огромная жаба в зеленом твидовом пиджаке, носившая фамилию «Слагхорн» и никогда не делавшая ничего просто так.

Удивительно, как с возрастом он иначе стал смотреть на своего декана.

Было время, когда у Северуса при виде Слагхорна не возникало ничего кроме усмешки и приступа раздражения. Из-за лишнего веса, одышки, театральности... да много чего! Когда он недоумевал, а порою и злился, отчего тот так многое на факультете пускает на самотек. Отчего тому безразлично на большинство своих же учеников.

Теперь же он лишь молча завидовал тому, что в свои почти сто лет театральность и изворотливость уберегла толстяка от пожизненных магических оков, и поражался, как Слагхорн умудрился настоять, выбить у Дамблдора — оксюморон, не иначе — прибавку, изображая из себя едва ли не калеку. Разумеется, при этом оставив варку зелий и деканство ему, Северусу.

А факультет...

Будучи малолетним идиотом, никогда не задумываешься о том, каково живется другим. Что они делают все те интервалы времени между встречами с тобой распрекрасным. Справедливости ради, и некоторые старики не умеют менять перспективу.

Что, в сущности, такое преподавание в Хогвартсе? Каторга. Однозначно.

Преподавание не заканчивается проведением пары занятий — а точнее двадцати восьми в неделю что на зельях, что на Защите — увы, нет. У домашнего задания и проверочных работ есть омерзительное свойство: они не проверятся сами собой, а отметки не выставляются по мановению палочки. И даже если задавать всего одно письменное задание дюймов на восемь-десять в неделю, то получившейся стопкой можно будет обклеить все стены его кабинета, включая пол и потолок. А ведь еще дважды в неделю Северус по полночи патрулирует коридоры, удовлетворяет спрос Больничного крыла на зелья, исполняет обязанности главы факультета, заполняет отчёты, ест и изредка, но все же спит.

И за все это он получал после вычета налогов 230 галлеонов в год, которых, как ни странно, хватало кнат в кнат на выходные и отпуск.

Северус потянулся за последним выпуском «Зельеварение Сегодня», когда волнами стала накатывать тошнота. Он нахмурился, пытаясь определить отравили ли его и чем именно, когда к тошноте прибавились слабость и озноб.

С легким хлопком прямо перед ним возник Альбус Дамблдор, и пазл сложился.

— Северус...

Без лишних слов мужчина отбросил газету и схватил директора за предплечье. Тот щелкнул серебряной зажигалкой, которая, как знал Северус, среди прочего была делюминатором, из нее выплыл небольшой пульсирующий шар, подплыл к магам, и мир стал сжиматься.

Он обнаружил что стоит посреди непроходимого леса. Не на его окраине и даже не на поляне, окруженной столетними гигантами, а посреди леса, где стволы стояли так тесно, что дальше десятка футов ничего не было видно точно. Земля под ногами была усеяна листьями и обломками мелких веток. Северус глубоко вдохнул, чувствуя, как нити обета ослабли.

— Какого Мордреда Поттер забыл в Запретном лесу?! — прорычал он, вынимая палочку.

Дамблдор вынул свою, совершил легкий пас, и земля под ногами местами стала светиться. Две извивающиеся цепочки брали свое начало под их ногами и вели в диаметрально противоположные стороны.

— Это...

— Кровь, — подтвердил Дамблдор. — Гарри был здесь. Он ещё был в сознании, когда я наводился — сигнал шёл от него. Теперь сигнала нет, а место так насыщено магией, что заклинание компаса даёт приличную погрешность. Надо спешить, Северус.

— Вы предлагаете разделиться, — перебил в свою очередь Северус.

— Нет, я настаиваю на этом.

В золотой вспышке возник феникс. Он курлыкнул точно ребенок, предвкушающий захватывающее приключение. Его хозяин схватился за золотые перья и вместе они понеслись, огибая стволы деревьев.

Северус, плюнув на эту идиллию, повернулся и, сопровождаемый потоком черного дыма, полетел в противоположную сторону.

Лететь пришлось недолго. Лес не желал пропускать, цеплялся за полог мантии колючими ветвями, норовил сбить с пути, закружить, запутать, и Северус лавировал меж стволов, то взмывая вверх, огибая очередную вековую ель, то припадая к самой земле, чтобы не врезаться в вывороченные корни. Способ, которым бы он ни за что не воспользовался при свидетелях, позволял двигаться быстро и почти бесшумно, но и он не давал полной свободы — лес был слишком густ, он сжимался, вынуждая сбавлять скорость.

Наконец Северус достиг места, где следы, подсвеченные заклинанием, становились ярче и обрывались. Он опустился на землю, и первое, что увидел при свете собственной палочки, — капли. Широкий, залитый багрянцем круг. Земля здесь была взрыта, будто по ней прошлись плугом, мелкие ветки переломаны, листва перемешана с грязью. Он взмахнул палочкой — ничего, мальчика здесь не было. Никого не было в приличном радиусе. Значит, его найдет директор, а ему предстояло уничтожить следы. Слишком многое можно сделать с кровью волшебника.

Он совершил пас — ближайшие листья ослепительно засияли. Северус шагнул туда, раздвинул палочкой прелые листья и замер.

На земле, в небольшом углублении, среди мха и сосновых игл, лежало нечто, от чего у него похолодело внутри. Не сразу он понял, что это — человеческое ухо. Небольшое, с аккуратной, почти детской мочкой, с тёмными, чуть вьющимися волосками у края.

Он запер все мысли и чувства, леветируя его. Поппи может понадобиться, когда она будет восстанавливать. Он не колдомедик, чтобы судить с уверенностью, но...

«Если это можно восстановить», — против воли вмешался внутренний голос.

Северус зашагал, безмолвно уничтожая все биологические следы присутствия своего подопечного, но вскоре его настиг еще один удар судьбы.

Тело.

Мужчина лет тридцати, неестественно вывернутый, с запрокинутой головой. Северус подошёл, наклонился. Шея сломана. Рядом — наледь, уже начавшая таять. Магии — ни крохи, кроме этого льда. Следы подошвы тоже обрывались здесь, значит преследователь один. Был.

Ни опознавательных знаков, ни палочки, ни чего-то иного у мертвеца при себе не было. Видимо, унес Поттер. В папашу пошёл — мародёрствовать. Мысль мелькнула и погасла.

Северус выпрямился, глядя на труп.

Третий. Петуния, этот — и тот, другой, о ком не принято говорить вслух. Закономерность, от которой мороз пробегал по коже, если позволить себе задуматься. У мальчишки уже два трупа за спиной, не считая того, первого, который сделал его сиротой. В одиннадцать лет. Подобное побеждается лишь подобным, не так ли?.. Не в этом ли состоит план Дамблдора? Он очень надеялся, что глубоко заблуждается.

Северус взмахнул палочкой, и лёд превратился в воду, что тут же впиталась в землю. Кровь вспыхнула и исчезла, не оставив даже дымки. Он огляделся, запоминая каждую деталь, на случай если директор захочет увидеть все воочию, а затем зашагал дальше, размышляя.

Две дороги разошлись от одного пятна крови. Дамблдор пошёл по той, где мальчик упал. Северусу досталась та, где мальчик стоял. И стоял над кем-то, кто уже никогда не встанет.

Когда он закончил, то тут же аппарировал на край Запретного леса и направился в замок. К сожалению, на своих двух — своего феникса у него не было.

Дамблдор встретил его у дверей Больничного крыла и выглядел на редкость тревожным.

— Что с ним? — спросил Северус без предисловий.

Дамблдор словно его и не слышал. Он смотрел куда-то в сторону озера, где солнце золотило воду.

— Жив, Северус. Этого у него не отнять. Поппи сейчас с ним.

— Я спросил не об этом, — Снейп шагнул ближе. — Что с ним? Я видел кровь. Очень много крови.

Дамблдор вздохнул, и этот вздох показался Снейпу более усталым, чем обычно.

— У него сильно повреждено правое ухо. Практически отсутствует. Кроме того, длинное рассечение — от левой части подбородка, через щёку, до правого уха и еще одно вдоль шеи. Заклинание, к счастью, не Темное — предназначается для травы и небольших веток, иначе бы кровопотеря была еще больше, и мы могли не успеть.

— Поппи сможет восстановить ухо? — выдавил из себя Северус. Он боялся представить, какая шумиха подымется, если Поттер появится на публике с зияющей дырой вместо правого уха. Он вытащил из кармана пробирку и явил директору свою находку. — Нашел ярдах в трехстах от развилки.

— Это несомненно облегчает дело, — директор выдавил из себя благодарную улыбку, хотя взгляд его оставался печальным. Затем взял флакон, поднёс к глазам и спросил, рассматривая содержимое: — Но ведь это не все, Северус?

— Он... в сознании?

— Нет. И лучше, чтобы пока не приходил в себя. Тело должно восстановиться.

Снейп помолчал, пытаясь подобрать слова. Потом поднял взгляд на Дамблдора.

— Есть кое-что, что вы должны знать.

Дамблдор склонил голову, ожидая. В этом жесте было что-то от старого, умудрённого жизнью священника, который уже слышал много признаний и готов выслушать ещё одно.

— Я обыскал место происшествия, — начал Снейп. — Примерно в двухстах ярдах от того места, где вы подобрали мальчика, был труп. Мужчина, лет тридцати. Ни документов, ни палочки — думаю, её забрал Поттер. Смерть наступила от перелома шейных позвонков. Падение.

Дамблдор моргнул — единственный признак того, что информация его задела.

— Падение?

— На льду. Там была наледь. Свежая, ещё не успевшая растаять. Заклинание «Glacius», однозначно.

Он помолчал, давая директору возможность осмыслить услышанное. Потом продолжил:

— «Glacius» изучали на чарах в этом триместре. Как раз в мае, перед экзаменами. И крови там было больше — Поттер стоял некоторое время возле него, — Северус сделал паузу. — Я думаю, дело обстояло так: Поттер пытался заморозить землю, чтобы задержать преследователя, тот поскользнулся, упал, сломал шею. А перед этим успел пустить заклинание, которое срезало мальчику пол-лица.

Альбус долго молчал, поглаживая бороду свободной рукой. И с каждой секундой Северус мрачнел все сильнее. На что, собственно, он рассчитывает? На какую реакцию?

Хочет ли он огласки? Чтобы Поттера отчислили из школы и переломили палочку? Может быть... Но...

Было огромное количество «но», которые притупляли эти мстительные порывы.

Но это была самооборона. Но это было непредумышленное деяние. Но это Гарри Поттер — то есть под удар в первую очередь попадет Альбус. А Поттера едва ли пожурят.

Нет, не огласки он хочет. Он желал знать план. Весь. Целиком.

Поттер уже убивал, не желая того и не контролируя свою магию. Теперь ситуация повторилась с подконтрольной магией. И у этой цепочки остается одно, последнее звено, после которого никому из них дороги назад не будет.

Вот только Дамблдор никогда не раскрывает свои планы целиком.

Северус почувствовал обреченность и бесполезность всех своих действий и умозаключений.

— Ты уверен, что это был Гарри? — спросил Дамблдор, не поднимая глаз.

Снейп замер.

— Что?

— Ты уверен, что заклинание произнес именно Гарри? Что лед наколдовал не преследователь?

— Если мы проверим его палочку... — медленно начал мужчина и тут же осекся. Северус поднял взгляд и стал внимательно следить за реакцией собеседника: — Вы не верите, что это мог быть не он.

— Нет, — качнул головой Дамблдор. — Не веришь и ты. Но я бы очень хотел, чтобы это был не Гарри. Ради него самого. Ради нас всех.

Он спрятал флакон в складках мантии и снова посмотрел на Снейпа. Взгляд его стал прежним — спокойным, проницательным, всевидящим.

— Что ещё?

— Ничего, — Северус почувствовал, как в груди поднимается раздражение. — Труп я оставил на месте. Хватит нескольких часов, чтобы магические следы исчезли. Что вообще Поттер забыл в лесу? — голос его оставался ровным, но желваки на скулах выступили отчетливо.

Легкое недоумение Дамблдора быстро исчезло.

— Рубеус дополнил наш с вами пазл несколькими деталями. Они с Гарри собирались посмотреть на гиппогрифов — Хагрид обещал ему ещё в начале года. И наткнулись на портальную ловушку. Судя по всему, эти... искатели лёгкой наживы охотились на фестралов. Приманка, скорее всего, была настроена на вес животного, а не на конкретный вид, и когда Гарри коснулся, то портал сработал и на него. Хагрид видел только вспышку и то, как мальчик исчез. Рискну предположить, что преследователь, вернувшись проверить улов, обнаружил вместо зверя ребёнка и запаниковал. Решил замести следы, вероятно, стереть память... но не рассчитал, что ребенок окажется таким быстрым.

— И поэтому, вместо того чтобы просто аппарировать, он бросился в погоню, лезвиями раздвигая ветки?

— Очевидно, он не ожидал сопротивления, оттого и действовал столь неразумно, — Дамблдор покачал головой. — Метлы у него, видимо, не было. Оставалось либо отпустить свидетеля, либо догнать.

— И он предпочёл догнать. Идиот.

— Безусловно. Но сейчас речь не о нём.

Гнев стал охватывать Северуса. На недоумка Хагрида, решившего, что сунуться в лес — хорошая идея. На согласившегося Поттера. На Дамблдора, который допустил всё это, который, кажется, даже сейчас не собирался ничего делать с этими браконьерами-любителями. Даже сейчас у него были дела поважнее.

Когда летом, за месяц до начала учебного года, директор рассказал ему о появившихся в Запретном лесу кладоискателях, Северус только фыркнул и уверился, что в их эпитафиях появится слово «скоропостижно». Испытания Мерлина — вот что искали эти кретины! Северусу никогда не понять, чем руководствуются некоторые индивиды, но даже если предположить, что эти «испытания» действительно существуют и находятся где-то в округе школы, то почему эти прожектёры отправились прямиком в самое опасное место на десятки миль от замка?!

Дальше — больше. Своих собственных средств, очевидно, им хватило всего на пару месяцев и их голову посетила воистину гениальная идея — браконьерство. Альбус в своей бесконечной мудрости проигнорировал и это, напомнив, что большая часть леса — вотчина кентавров, а школе принадлежит лишь его граница, да стада фестралов и гиппогрифов.

— Может стоит, наконец, привлечь к делу мракоборцев? — голос Северуса звучал вкрадчиво, и обычно за подобным тоном следовало лишение факультета никак не меньше полсотни баллов.

Дамблдор посмотрел на него поверх очков.

— Привлечём. Но не сейчас, Северус. Если мы вызовем их сегодня — что они увидят? Труп, который мы не можем опознать, и первокурсника, который не в состоянии объяснить, что произошло.

Он выдержал паузу.

— Я не говорю, что мракоборцы не нужны. Я говорю, что сейчас, в этой ситуации, они принесут больше вреда, чем пользы. Гарри окажется под перекрёстным допросом, а нам придётся объяснять, почему ребёнок вообще оказался в лесу.

— Вы предлагаете ничего не делать?

— Я предлагаю сделать это правильно. Завтра утром, когда Гарри придёт в себя, когда Поппи закончит, когда мы убедимся, что наши предположения верны — тогда я свяжусь с Руфусом Скримджером. Неофициально. Передам информацию о браконьерах, месте их лагеря. Пусть мракоборцы ловят преступников, а не допрашивают пострадавших детей.

Северус глубоко вздохнул, пытаясь унять ярость.

— Вы очень рискуете. Даже если опустить их непредсказуемое поведение после пропажи товарища, то кто знает, сколько приманок разбросано на границе леса? Патил, Суонсен и Уизли уже пострадали, надышавшись их изобретениями.

— Вы правы, — кивнул Альбус. — Но не беспокойтесь, я приму необходимые меры.

* * *

Они стояли у дверей Больничного крыла, и ждали окончания беседы. Сквозь дубовую створку звуки доносились неохотно, но интонации Поппи звучали отчетливо. Северус Снейп неподвижно прислонился к стене, скрестив руки на груди, а директор, словно нетерпеливо, перекатывался с пятки на носок, устремив взгляд куда-то в конец коридора, но Северус знал: Альбус слушает.

Первым отчетливым звуком был не крик — короткий, судорожный вдох — с каким выныривают ныряльщики, пробывшие под водой вечность. Потом — шорох простыней, возня. Голос Поппи — приглушённый, успокаивающий, но разобрать не представлялось возможным.

А потом заговорил Поттер.

Голос был хриплым, севшим, ничего общего с той интонацией, которой мальчишка дерзил ему, после того как Северус распекал его за успеваемость. Только ужас и дрожь, которые он тщетно пытался скрыть.

— Я... я буду слышать им? — его голос сорвался на шепот. Он сделал паузу и еще один резкий вдох — такой глубокий, что, казалось, лёгкие сейчас лопнут. — Или... или...

— Вы будете слышать, — мягко ответила она. — Может быть, чуть хуже, чем левым, но будете. Я обещаю.

Повисла тишина. Северус отчетливо представил, как мальчик придирчиво, с потаенным страхом и отвращением осматривает свое лицо. Перед глазами поплыла картина, как мальчишка всякий раз недовольно щурился, когда зелье или заклинание выходило неидеальным.

— А шрамы? — снова тот же голос, но теперь в нём прорезалась смесь отчаяния пополам с надеждой. — Нельзя ли убрать полностью? Хотя бы этот?

— Нет, милый, — она позволила себе тихий вздох. — Боюсь, я уже сделала всё, что могла. Не все шрамы можно свести. Этот, к сожалению, тоже останется.

— Я понимаю, — сказал мальчик очень тихо, словно и не ждал другого ответа. — Спасибо, мэм.

Дамблдор шевельнулся. Его рука легла на ручку двери.

— Пора, — сказал он, чуть склонив голову.

Дверь приоткрылась, пропуская сначала Дамблдора, потом Снейпа. Мадам Помфри стояла у столика с зельями, что-то перебирая, но при виде вошедших замерла, готовая вмешаться в любую секунду. Директор поприветствовал ее кивком и теплой улыбкой.

Поттер сидел на койке, откинувшись на подушки. Правое ухо — целое, лишь тонкие белые рубцы напоминали о том, что здесь произошло что-то страшное. Бледно-розовый шрам тянулся по шее параллельно подбородку, второй — тонкой белой линией от левого угла рта через щёку к уху. Если бы не губы, его было бы не разглядеть иначе чем вплотную.

Увидев их, мальчишка одернул рукава, взгляд его заметался, а лицо стало настороженным. Ничего общего с Лили, что бы ни говорили Флитвик со Спраут.

— Доброе утро, Гарри, — мягко произнёс Дамблдор, присаживаясь на стул рядом с койкой. Снейп остался стоять, скрестив руки на груди.

— Доброе, директор. Профессор, — он сдержанно кивнул, а его голос зазвучал совсем иначе — стал ровным, пустым. Тем самым, каким он отвечал на уроках, когда его вызывали к доске — голосом, за которым ничего не угадывалось.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо спросил директор.

— Все в порядке, сэр, — тон его оставался тем же, но вот лицо неуловимо переменилось. Он медленно взглянул исподлобья, сначала на Альбуса, потом на Северуса, совсем как тогда, на Тисовой.

Дамблдор выдержал паузу, изучая его.

— Ты, наверное, хочешь знать, что произошло. Мы нашли тебя в лесу. Чары Хогвартса отслеживают состояние всех студентов. Когда твоё здоровье оказалось под угрозой, сработал сигнал.

Поттер внимательно, не перебивая, слушал. Его изучающий взгляд перебегал с одного на другого, словно пытаясь уличить во лжи.

— Профессор Снейп обыскал территорию, — продолжил Дамблдор. — Благодаря ему нам удалось собрать всё необходимое, чтобы мадам Помфри могла восстановить тебе слух.

— Профессор Снейп обыскал... — начал Поттер и запнулся. Голос его чуть дрогнул, а зрачки расширились, выдавая страх. Но он быстро взял себя в руки. — Спасибо, сэр.

Северус чуть склонил голову, но не стал вмешиваться.

— Однако, — Дамблдор выдержал паузу, — нам нужно понять, что именно случилось. В лесу орудуют браконьеры, и ты не первый, кто пострадал. Расскажи, пожалуйста, всё, что помнишь.

Мальчишка помедлил. Руки его, прежде лежавшие поверх одеяла, дрогнули и скрылись из виду.

— Мы пошли с Хагридом смотреть гиппогрифов, — сказал он, больше не глядя на них. — Он обещал ещё в начале года. А потом... — он убедительно наморщил лоб, будто пытаясь вспомнить. — Вспышка. Какая-то вспышка. И я оказался в другом месте.

— В каком месте? — уточнил директор.

— Не знаю. Темно было. Лес. Шатер. Из него кто-то вышел. Я побежал.

— Он пытался с вами заговорить, Поттер? — Северус безуспешно пытался встретить с первокурсником взглядом.

— Может быть. Я не уверен.

Снейп коротко хмыкнул.

— А потом, Гарри? — перехватил инициативу Альбус.

— Бежал, — осторожно сказал мальчик. — Потом провал. Очнулся здесь.

Дамблдор слушал внимательно, чуть склонив голову.

— Это всё, что ты помнишь?

— Да, сэр.

Повисла пауза, и с каждой секундой Северус чувствовал, как его терпение близится к исходу.

— Гарри, — голос Дамблдора чуть твёрже, и декан Слизерина понял, что они переходят к главному. — Ты уверен, что рассказал всё?

Мальчишка наконец посмотрел на них. Цепким, оценивающим взглядом.

— Да, сэр.

В его ложь можно было бы поверить, если бы они разговаривали впервые. Но даже Северус заметил, как Поттер, начиная лгать, перестаёт моргать, замирает. Альбус заметил тем более.

Снейп шагнул ближе, пытаясь заставить первокурсника нервничать. Именно страх, паника заставили его заговорить на Тисовой.

— Вы лжете, Поттер, — сказал он вкрадчиво.

Паршивец даже не дрогнул, когда встретился с ним взглядом.

— Я не вру, профессор.

Но его немигающий взгляд говорил об обратном.

— Тогда предъявите палочку, Поттер.

Эффект превзошёл все ожидания. Поттер перестал дышать. Лицо его, и прежде не отличавшееся красками, теперь могло посоперничать в бледноте с Малфоями. Глаза снова забегали — теперь в поисках мадам Помфри.

— Зачем, профессор? — голос его дрогнул и зазвучал выше. — И разве для проверки палочек не нужны мракоборцы? Я слышал, что только они имеют право.

Дамблдор поправил очки-половинки, за стёклами мелькнуло что-то — не то одобрение, не то сожаление.

— Ты прав, Гарри. Чаще всего это так. Однако устав Хогвартса даёт декану факультета, его заместителю и директору право провести проверку в двух случаях: если есть основания подозревать студента в использовании запрещённых заклинаний, нанёсении вреда другому лицу… — он выдержал паузу, — или самому себе. Чтобы понять, что именно произошло, и какая магия применялась.

— Вы меня в чём-то подозреваете, сэр? — спросил он тихо, не отрываясь от лица директора.

— Я подозреваю, Гарри, что в лесу произошло нечто, что ты пока не готов обсуждать, — Дамблдор говорил тепло, но твёрдо. — Мы лишь заботимся о твоей безопасности.

Мальчик ссутулился. Он молчал. Долго. Очень долго. Потом медленно вытащил палочку из-под подушки и крепко сжал её в левой руке. Так крепко, что костяшки побелели, а пальцы, казалось, вросли в дерево.

— Я не вредил себе, — теперь он, кажется, говорил правду. Вернее, её часть. — Я бежал. Я пытался защищаться. Это всё.

— Тогда тебе нечего бояться, Поттер, — Северус шагнул вплотную к кровати, протягивая руку к палочке. — Дай сюда.

Мальчишка отдёрнул руку словно от огня и вцепился в палочку теперь обеими руками.

— Я имею право знать, за что у меня забирают палочку, — сказал он. В его голосе появились нотки паники. — Я пострадавший. Не нарушал правил. Вы не можете просто…

— Можем, Поттер, — резко перебил его Снейп. — Устав, который ты так хорошо изучал, даёт нам это право. Особенно после того, что мы обнаружили.

— Северус...

— ... или, вернее сказать, кого?

Поттер побледнел ещё сильнее, хотя Северусу это казалось уже невыполнимым. Он часто, прерывисто задышал, рука, в которой была зажата палочка, заходила ходуном. Он сглотнул и выдавил из себя:

— Я ничего не делал. Я бежал. Я отбивался. Это всё. Я ничего...

— Тогда отдай палочку, — Снейп протянул руку. — Или ты боишься, что оно покажет что-то, чего не должно быть?

Поттер вздрогнул, попытался отдёрнуть руку — но Снейп уже коснулся кончиком своей палочки ольхового дерева.

— Priori Incantatem!

Из палочки первокурсника вырвался призрачный, полупрозрачный силуэт.

Голубой луч ударил в землю, и та покрылась коркой льда.

Ещё один.

Ещё.

— Он тоже его колдовал! — отчаянно выпалил Гарри. — Это не я! Я не виноват! Я не...

Glacius. Glacius. Glacius.

Восемь ледяных заклинаний пронеслась перед глазами. Мальчишка с силой вцепился в край одеяла, казалось, ещё немного, он вскочит и побежит.

Потом череда сменилась.

Flipendo. Flipendo. Flipendo.

Ещё несколько отталкивающих. Потом было то, что можно ожидать от слизеринцев постарше, но не от первокурсника. И уж точно не от Гарри Поттера. Оба заклинания относились к Темным искусствам низшего порядка. Но Поттер словно чему-то обрадовался и облегченно выдохнул.

Что?

— Гарри, откуда тебе известны эти заклинания? — строго спросил Альбус, а в его тоне прозвучали металлические нотки, которые довелось услышать очень немногим ученикам.

Северус впился в лицо своего подопечного. На лице Поттера, кажется, было искреннее недоумение.

— Это ведь школьная программа, сэр... Glacius, Flipendo...

Он не понимал.

Он действительно не понимал?!

Не понимал разницу между этими заклинаниями?

Отталкивающим и тем, что вонзает ногти в плоть?

Разницу между защитой и пыткой?

Снейп смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, холодное. Не гнев. Не отвращение. Что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Это была последняя капля.

Зеленые глаза встретились с черными и, проигнорировав предостерегающий взгляд Альбуса, Северус применил легилименцию.

Снейп провалился в вязкую темноту — и первое, что его встретило, был страх. Густой, липкий, всепроникающий страх, который облепил его с головой, едва он переступил порог.

Чего ты так боишься, Поттер?

Вместо ответа Северус ощутил ледяной озноб, услышал вопрос Дамблдора, его тон, искаженный восприятием Поттера. Снейп почувствовал всё это физически — так, будто сам сидел сейчас перед директором, будто эта сталь в голосе была направлена на него.

Он боится Дамблдора. Боится по-настоящему.

Воспоминания всплывали одно за другим, сцепленные этой нитью страха.

Тисовая улица. Парк. Скамейка. Трое в мантиях. Поттер — маленький, испуганный, сжимается, когда Дамблдор шагает к нему. И вдруг — волна ледяной магии, исходящая от директора.

Так вот что заставило мальчика тогда, в июле, прошептать, умолять: «Прекратите. Очень холодно. Пожалуйста».

Воспоминание схлынуло, уступив место другому. Директорский кабинет. Поттер сидит в кресле, и Дамблдор говорит ему об алхимии души, о выборе, о прощении. Голос тёплый, глаза добрые — но под всем этим мальчишка чувствует то, чего нет. Холод с Тисовой улицы. Паническая атака в воспоминании едва не застала Северуса врасплох, но он успел рвануть дальше.

Он оказался в какой-то комнате рядом с директором и смотрел на зеркало Еиналеж, в котором проступал густой зелёный лес на склоне и замок.

Лес. Вот оно. Северус почти нащупал нить: тёмные стволы, запах хвои, листва под ногами. Ещё немного — и он увидит.

Запретный лес уже почти обрёл очертания — и вдруг всё схлопнулось.

Он сидел за столом в просторной комнате, залитой тёплым золотистым светом. Под потолком кружили феи, над столами витал аромат жареного мяса и выпечки, где-то негромко играла музыка. Вечеринка Слагхорна. Поттер утащил его в другое воспоминание, а заветный лес растаял.

«Я не понимаю, — тон Поттера был слишком невинным, чтобы поверить в искренность. — И никто, кажется, не хочет мне говорить. Конечно, зачем Гарри Поттеру знать это?.. Объясните мне, мисс Гекат...»

Состояние Грейс Гекат, сидевшей напротив, уже нельзя было описать как лёгкое опьянение. Она ещё не была пьяна в полном смысле этого слова, но всё равно клюнула на эту уловку.

«Умница, Поттер... Предателями крови называют только чистокровных...»

Северус попытался пропустить это, ухватиться за ниточки действительно важных образов.

«Андромеда Тонкс? Почему она предательница?»

«Потому что должна была за Лестрейнджа выйти, вот почему! А она с этим... маглокровкой сбежала. Контракты порвала, семью опозорила. Что это, если не предательство?..»

«А Уизли?.. Вы так много знаете, мисс Гекат. Лучше бы вы были префектом, а не Уэйтс...»

Снейп готов был признать: не впервой мальчишке вытягивать секреты из пьяных дураков. Гекат, сама того не ведая, подписала себе приговор — Северус уже мысленно составлял план «профилактической беседы».

«Никогда не думала, что увижу паникующего Снейпа... — Гекат хихикнула. — Когда тебя отравили, он белый был как мел... Может, боялся, что не спасут. Может, что Дамблдор его обвинит...»

Северус замер. Эта пьяная дура!..

Ни за что Гекат не светит пост перфекта. И о рекомендациях от него она может забыть.

«А директор Дамблдор?..»

«... он победил Гриндевальда, Поттер. Самого опасного тёмного мага до Того-Кого-Нельзя-Называть...»

Поттер в воспоминании замер. Северус ощутил, как внутри мальчишки всколыхнулось растерянность. Разочарование. Злость. Словно у него отняли что-то важное. Почему? Какое Поттеру дело до Гриндевальда?

Северус попытался рвануть обратно — к лесу, к ответам. Но Поттер отвёл взгляд, разорвав связь. Снейп вынырнул из подсознания мальчишки, как раз когда Альбус снова заговорил.

Провал.

Поттер смотрел куда-то в сторону, не подозревая, что его мысли только что перерыли, как старый сундук. Северус взял себя в руки, чтобы не пропустить ещё большую часть беседы.

— ...помню одного мальчика, — голос Дамблдора вплетался в тишину палаты. — Он тоже был сиротой. Тоже жил среди людей, которые не хотели его понимать. Тоже научился врать раньше, чем читать, и прятать свои мысли лучше, чем выражать их.

Снейп скользнул взглядом по Поттеру. Мальчишка сидел неподвижно, смотрел куда-то в стену. Ни один мускул на лице не дрогнул.

Он слушает? Вообще слышит?

— Я хотел ему помочь, — продолжал Дамблдор. — Правда хотел. Но я был молод и самоуверен. Я думал, что достаточно дать ему знания, указать путь, а дальше он справится сам. Я не понимал тогда, что человеку, который никогда не знал доверия, нужен не учитель. Ему нужен кто-то, кто просто будет рядом, когда страшно. Кто не осудит. Кто останется, даже если он молчит.

Поттер не шелохнулся. Тот же отрешённый взгляд, те же сведённые плечи. Снейп вдруг поймал себя на мысли, что мальчишка даже не моргает.

Впустую. Всё это впустую.

— Ты не он, Гарри. — Дамблдор произнёс это твёрдо, почти жёстко. — Я это вижу. Ты злишься, ты боишься, ты иногда говоришь жестокие вещи — но в тебе нет той пустоты, которая была в нём. Ты умеешь любить. Ты способен на дружбу и привязанность. А значит, ты ещё не потерян.

Северус почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Директор говорил убедительно, проникновенно, вкладывал душу в каждое слово — а мальчишке было всё равно. Он просто сидел и ждал, когда этот спектакль закончится.

— Но страх подталкивает нас к неверному выбору, заставляет пересечь черту, проведённую нами самими. Понимаешь, Гарри, зло редко приходит с фанфарами. Чаще оно является как маленькая уступка самому себе: «только сегодня», «только один раз», «иначе нельзя». А потом ты оглядываешься — и уже не помнишь, где свернул не туда. И каждый раз, совершая этот небольшой шаг в сторону от наших принципов, общественных норм и морали, мы отдаляемся от того, кем могли бы стать — и приближаемся к тому, кем в итоге станем.

Поттер наконец моргнул. Один раз. Северус не понял, было это реакцией на слова или просто глаза защипало.

— Точно так же, как каждый раз, когда мы выбираем молчание, каждый раз, когда прячем правду, потому что боимся, что нас не поймут, — мы приближаем тот миг, когда никто ничего у нас не спросит. Когда некому будет протянуть руку, потому что мы сами отучили их это делать.

Дамблдор сделал паузу. Тишина в палате стала плотной, почти осязаемой. Поттер сидел всё так же неподвижно, и в этой неподвижности было что-то пугающее — будто статуя, будто мертвец.

— Я не прошу тебя рассказывать мне всё. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. Не как директор, не как великий волшебник, которым меня считают. Просто как человек, умеющий слушать.

Северус перевёл взгляд с Поттера на Дамблдора. Директор смотрел на мальчика с теплотой, которая появлялась у него только в самые важные моменты. Смотрел и ждал. Ждал отклика, понимания, хоть чего-то.

Зря.

— Когда ты выйдешь отсюда, у тебя будет выбор. Снова. Ты можешь продолжать врать, прятаться, считать, что против тебя весь мир. Или можешь сделать шаг — маленький, осторожный — и позволить кому-то быть рядом. Хагриду, который отдал бы за тебя жизнь, не задумываясь. Мистеру Нотту, который выбрал тебя, а не мистера Малфоя. Семье Диггори. Даже этой невыносимой мисс Грейнджер, — он лукаво улыбнулся мальчику, — которая, кажется, готова простить тебя, если ты сделаешь первый шаг.

Альбус поправил очки-половинки и чуть наклонил голову, вглядываясь в неподвижное лицо мальчика.

— Помни: ты не один, Гарри. Ты никогда не был один. Ты просто боялся попробовать.

Тишина.

Поттер сидел неподвижно, глядя в стену. Секунда. Две.

Его губы чуть приоткрылись.

Снейп замер. Мальчишка собирался что-то сказать — это было видно по тому, как дрогнули мышцы, как перехватило дыхание. Слово уже готово было сорваться.

И губы закрылись обратно.

Дамблдор ждал. Смотрел на мальчика с той особой надеждой, которая бывает только у стариков, слишком долго верящих в лучшее. Потом поднялся, оправил мантию.

— Отдыхай, Гарри, — сказал он уже обычным, директорским тоном. — Завтра будет новый день.

Они вышли в коридор, и дверь за ними захлопнулась.

— Ты совершил большую ошибку, Северус. И не одну, — голос Дамблдора звучал обманчиво мягко. — Проверки палочки было более чем достаточно. Неужели ты действительно считал это необходимым? Или ты вновь пошел на поводу у своих эмоций и предубеждений?

Снейп оцепенел. Несколько секунд в коридоре не было слышно ничего, кроме стука каблуков.

— Он боится вас, — выдавил он наконец. — Сильнее, чем вы думаете.

Дамблдор вздохнул. В этом вздохе было всё: усталость, понимание, и — да, Северус готов был поклясться — тень той же безнадёжности, что чувствовал он сам.

1) Валевейновы... Чем вас кормят в вашей школе? Я же поставил ограничение на 80 фунтов. Ты меня понимаешь? (нид.)

Валевейновы — аналог британского «Мерлиновы»

Имеется в виду нидерландский фунт, который больше английского. 80 фунтов — примерно 37 кг.

Вернуться к тексту

2) А так? Теперь ты меня понимаешь? (нем.)

Вернуться к тексту

3) Ты закончил со своими детскими чарами? (нид.)

Вернуться к тексту

4) Не собираюсь я тебе ничего делать. Сдался ты мне. Память сотру и на опушке леса выкину. (нид.)

Вернуться к тексту

5) Остановись! Остановись, черт возьми! (нид.)

Вернуться к тексту

6) Остановись, говорю! (нид.)

Вернуться к тексту