XOXO, Gossip Witch (гет)

О том, что в конце декабря будет новогодний бал, Хогвартс знал заранее. Это входило в число тех вещей, которые не требуют официального объявления, потому что существуют в школьной жизни так же прочно, как экзамены, квиддич и общая убеждённость второкурсников, что именно их курс переживает самые тяжёлые времена в истории магического образования.

К середине декабря бал уже жил отдельной жизнью. Девочки в спальнях обсуждали платья так, будто от длины рукава зависела судьба человечества, мальчики делали вид, что им всё равно, и тем самым только сильнее выдавали, что им далеко не всё равно, а в коридорах то и дело вспыхивали разговоры: кто с кем пойдёт, кто кого позовёт, кто уже успел опозориться, а кто, наоборот, держится подозрительно уверенно.

Лаванда говорила о причёсках с таким трагическим надрывом, будто выбирала не локоны на вечер, а стратегию выживания в военное время. Парвати спорила с ней про цвет ткани. Джинни, как обычно, делала вид, что относится ко всему этому с ироничным спокойствием, но Гермиона слишком давно её знала и прекрасно видела: у Джинни тоже были свои планы на этот вечер, просто она умела не превращать их в спектакль до последней минуты.

Гермиона бал не то чтобы игнорировала, но и не жила им. Мысль о нём существовала где-то на периферии: платье у неё уже было, идти, если честно, особенно не хотелось, но и отказываться не имело смысла. После осени, зимы, Gossip Witch и расставания с Роном, которое уже успели обсудить все школьники, от мала до велика, обычный новогодний бал казался почти утомительно предсказуемым. Танцы, сладости, нелепые разговоры, чей-нибудь пьяный смех, чужие пары, слишком громкая музыка и Гарри, который будет сносно танцевать только потому, что Джинни смотрит на него так, будто он и без ритма прекрасен.

Обычная школьная жизнь, в общем.

В понедельник за обедом всё изменилось. Большой зал жил обычным полуденным шумом. Ложки звенели о тарелки, первокурсники у самого прохода умудрялись одновременно есть, орать и ронять на себя подливку, а Джинни сидела рядом с Гермионой с таким мрачным видом, будто лично объявляла траур.

— Это возмутительно, — сказала Джинни, с ненавистью протыкая вилкой кусок картофеля. — Абсолютно, глубоко и непростительно.

Гарри оторвался от стакана.

— Что именно?

— Они отменили тренировку, — ответила Джинни. — Потому что, видите ли, “все должны успеть подготовиться к балу”. К балу, Гарри!!! К танцам. К коллективному помешательству на тему, кто с кем пойдёт.

Рон фыркнул.

— Ты говоришь так, будто тебя саму туда тащат силой.

— Меня не тащат, — отрезала Джинни, — но квиддич хотя бы полезен, и я могу там сиять. А это что? Массовая истерия в красивой упаковке.

Гарри усмехнулся и наклонился к ней чуть ближе.

— Ты и так у меня самая лучшая охотница, — сказал он с притворной серьёзностью. — Уже украла кое-что поважнее квоффла.

Джинни медленно повернула к нему голову.

— Да, и что же?

— Моё сердце, вообще-то, — невозмутимо ответил он. — И, между прочим, без единого нарушения правил.

Рон издал такой звук, будто его одновременно стошнило и растрогало.

— Мерлин, Гарри, — простонал он. — Ты сейчас серьёзно это сказал вслух?

Джинни рассмеялась, толкнула Гарри плечом и всё-таки улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Это было ужасно.

— Но сработало, — заметил Гарри.

— К сожалению, да.

Гермиона невольно улыбнулась в чашку и как раз собиралась что-то ответить на тему бала, когда у преподавательского стола поднялась МакГонагалл. Обычно для тишины ей не нужно было делать ничего, кроме как просто встать. Так вышло и сейчас: зал постепенно затих сам, словно каждый понимал, что в её молчании уже содержится просьба не испытывать судьбу. Рядом с ней стоял Флитвик и выглядел подозрительно оживлённым. Это всегда означало одно из двух: либо он собирался объявить что-то действительно интересное, либо кто-то придумал новую разновидность “магического прогресса”, которая на деле грозила очередной школьной катастрофой.

— Внимание, — сказала МакГонагалл. — У меня объявление, касающееся праздничного вечера в пятницу, двадцать девятого декабря.

По столам тут же пробежала волна шорохов. Лаванда выпрямилась так резко, будто только этого и ждала, Падма перестала жевать. На слизеринском столе несколько человек синхронно подняли головы. Даже Симус, только что рассказывавший что-то особенно экспрессивное Невиллу, заткнулся на полуслове.

— В этом году, — продолжила МакГонагалл, — традиционный новогодний бал пройдёт в изменённом формате.

Шёпот усилился, а Флитвик прямо засветился.

— А именно, — сказала она, чуть повысив голос, — в этом году Хогвартс проводит Ночь Без Имён.

На этот раз тишина продержалась ровно секунду. Потом зал взорвался шепотом и голосами. Лаванда издала звук, в котором восторг и ужас звучали почти неотличимо.

Симус громко переспросил:

— Чего?

МакГонагалл подождала ещё пару секунд, давая хаосу выгореть до приемлемого уровня.

— Если вы продолжите реагировать так, будто это бесплатная ярмарка глупостей, — сухо заметила она, — мероприятие закончится, не начавшись.

Шум заметно стих. Флитвик сделал шаг вперёд, сцепив ладони с таким видом, будто только и ждал этого момента.

— Ночь Без Имён, — сказал он с явным удовольствием, — одна из старых зимних традиций Хогвартса, давно не проводившаяся в школе. Когда-то его устраивали в память о Зимнем перемирии — легендарной ночи, когда ученики разных факультетов и даже разных школ провели вечер под чарами неузнавания, чтобы говорить друг с другом не как “когтевранец”, “гриффиндорка”, “магглорождённый” или “чья-то наследница”, а просто как люди.

По залу пробежала новая волна голосов.

— С тех пор, — продолжил Флитвик, — в школе сохранилась старая формулировка. В ночь Бала Незнакомцев магия скрывает имя, лицо и голос, чтобы хотя бы раз человек мог быть услышан без своей предыстории.

МакГонагалл, как всегда, не дала романтическому настроению расползтись слишком далеко.

— В этом году, — сказала она, — мы решили возродить традицию. И именно сейчас, а не в день исторической годовщины, по очень простой причине. За последние месяцы школа слишком увлеклась ярлыками, слухами и удовольствием от того, чтобы сводить всех людей к одной-единственной роли. Ночь Без Имён задумана как напоминание: вы способны существовать и вне этого.

На слове “слухами” по залу прошла короткая, неловкая волна. Gossip Witch не называли вслух, в этом не было необходимости. Её тень и так уже жила в каждом углу замка.

— В пятницу днем, — продолжила МакГонагалл, — каждому участнику будет выдан индивидуальный флакон зачарованного зелья. Зелье следует выпить в своей комнате или гостиной, до выхода в коридоры. После этого дежурные старосты и преподаватели наложат закрепляющие чары. Вы выйдете к балу уже изменёнными.

Это вызвало новый всплеск реакции.

— То есть прямо в коридорах уже никто никого не узнает? — прошептал Дин у них за спиной.

— Похоже на то, — так же тихо ответил Гарри.

— Отлично, — буркнул Симус. — Идеальный способ опозориться анонимно.

Флитвик, кажется, был в полном восторге от каждого нового вопроса.

— Зелье изменит внешность, исказит голос, сгладит наиболее узнаваемые черты и временно скроет любые маркеры, по которым вас можно было бы слишком легко определить. Оно не стирает личность, — добавил он с особым нажимом, — а только убирает то, что делает вас немедленно опознаваемыми для окружающих.

— А если я превращусь в девчонку? — громко спросил Симус, вызвав новый взрыв смеха.

Не успел Флитвик ответить, как Рон, не поднимая головы от тарелки, бросил в никуда:

— Это возможно только если ты сам этого по-настоящему хочешь.

За их столом стало подозрительно тихо, Симус повернулся к нему всем корпусом.

— Откуда ты, во имя Мерлина, это знаешь?

Рон на секунду замер, потом пожал плечами:

— Услышал, когда стоял у учительской. Флитвик кому-то объяснял, как работают чары. Они, типа, не ломают… ну… внутреннее ощущение себя.

МакГонагалл между тем закончила:

— До полуночи запрещено раскрывать своё имя, факультет или любую другую информацию, позволяющую установить вашу личность наверняка. Любая попытка обойти правило приведёт к немедленному снятию чар. Нарушитель покидает бал.

— Это уже звучит как шпионская операция, — пробормотал Гарри.

— Не давай Рону идей, — тихо сказала Джинни.

Когда преподаватели сели, зал снова заполнился шумом, но теперь это был уже не обычный гул. Он стал возбужденным, почти электрическим. Все обсуждали одно и то же: как именно они будут выглядеть, можно ли будет узнать кого-то по походке, как вообще разговаривать с человеком, которого не можешь назвать по имени, считается ли обманом, если соврёшь про свой курс, и правда ли, что Ночь Без Имён когда-то закончилась школьным скандалом, который до сих пор не описан ни в одной хронике.

— Это так романтично, — сказала Лаванда, мечтательно закатив глаза.

— Это повод провернуть какое-нибудь дельце, — одновременно с ней сказал Симус.

Гермиона молчала. Легенда о бале почему-то сразу сцепилась у неё в голове с совсем другой линией — с ночными диалогами, с перепиской, с тем странным, почти невозможным способом быть рядом без имени, лица и всей той предыстории, которая в обычной жизни обычно встаёт между людьми раньше, чем они успевают сказать друг другу хоть что-то настоящее. PureSoul и так существовал именно в этом пространстве: без лица, без истории, без всего, что обычно помогает понять, с кем ты говоришь, но одновременно заставляет видеть не человека, а набор ярлыков. И теперь эта форма вдруг переставала быть только экранной — бал становился местом, где всё это можно было прожить в реальности. От одной этой мысли Гермионе стало не по себе. И, что ещё хуже, внутри шевельнулось не только беспокойство, но и что-то совсем другое — тёплое, нервное, почти сладкое, до боли похожее на ожидание чуда.

* * *

Школа остаток дня жила в полубезумном, празднично-нервном возбуждении. На уроках никто не слушал как следует, в коридорах вместо обычных разговоров витали уже не слухи, а версии. Все обсуждали, кто вообще согласится пойти на бал, как можно будет узнать друг друга, насколько сильно зелье изменит внешность и правда ли, что на этот раз даже цвет глаз может оказаться не твоим.

К вечеру это возбуждение окончательно перекочевало в гостиную Гриффиндора. У камина было тесно, жарко и шумно, а Лаванда, как всегда, говорила громче всех, будто её мнение должно было перекрыть не только остальных, но и сам треск огня.

— Я серьёзно, если чары сделают мне некрасивый нос, это будет моим личным оскорблением, — объявила она, поправляя волосы с таким видом, будто магия уже где-то рядом и обязана была считаться с её костной структурой.

— Ты слишком зациклена на симметрии, — возразила Парвати. — Главное — это загадочность.

— Загадочность прекрасно работает, только если у тебя симметричное лицо, — безапелляционно отрезала Лаванда.

Невилл, сидевший ближе к окну с кружкой чая в руках, вздохнул так мрачно, будто уже видел своё отражение в пятничном зеркале.

— С моей удачей я наверняка выйду туда с лицом, подозрительно похожим на жабу.

— Не драматизируй, — сказала Джинни. — В худшем случае ты будешь очень обаятельной жабой.

Симус прыснул, Гарри усмехнулся, а Гермиона, сидевшая в кресле с книгой на коленях, поймала себя на том, что уже второй раз перечитывает один и тот же абзац и всё равно не понимает ни слова. На самом деле она только делала вид, что читает, а сама слушала, кто что говорит. Рон всё это время молчал, сидя у камина с видом человека, который либо глубоко задумался, либо очень старательно делает вид, что ему всё равно. Потом вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Гермиону.

— А ты пойдёшь? — спросил он.

Вопрос прозвучал буднично, и Гермиона даже не сразу поняла, что он адресуется лично ей.

— Да, пойду, — ответила Гермиона без всякой задней мысли. — Почему нет?

Рон кивнул, но в его лице что-то едва заметно дёрнулось.

— Ясно, — сказал он.

Она уловила этот тон сразу.

— Что?

Рон дёрнул плечом, но уже было видно, что он задет.

— Ничего. Просто… — он усмехнулся коротко и как-то неприятно. — Я, если честно, думал вообще не идти.

— Почему? — спросил Гарри, уже чувствуя, что разговор начинает идти в неприятном направлении.

— Ну… — Рон отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Гермиону. — Не знаю. Вроде как… в дань уважения нашим чувствам. — Он криво усмехнулся. — Мне вообще дика мысль о том, чтобы вот так просто идти веселиться, как будто ничего не было. Но если Гермионе нормально, то и я, наверное, переживу. Даже повеселюсь.

Слова прозвучали легко, почти без нажима, но под ними было столько сарказма, что Гермиона сразу почувствовала раздражение.

— Ну и ладно, — сказала она, захлопывая книгу. — Может, ты уже и с парой определился?

Она сама не до конца поняла, зачем это спросила. Наверное, потому что в его словах было слишком много скрытого упрёка, а в ней самой с самого обеда копилось раздражение, усталость и что-то ещё, гораздо менее приличное. Или потому что его тон задел сильнее, чем следовало, и ей тут же захотелось вернуть удар. Рон посмотрел на неё секунду, потом коротко кивнул.

— Да.

— Вот и прекрасно, — сказала она холоднее, чем собиралась.

Рон уже повернулся в сторону Лаванды.

— Хочешь пойти со мной на бал?

Лаванда моргнула, обрабатывая информацию, потом вспыхнула так ярко, что, казалось, осветила собой половину гостиной.

— Да, — ответила она без малейшего колебания. — Конечно, хочу!

Парвати тут же перевела взгляд с одного на другого, явно пытаясь решить, это уже новая драма или ещё старая. Симус тихо присвистнул. Гарри закрыл глаза на секунду, как человек, который только что увидел, как кто-то добровольно поджёг фитиль, и теперь остаётся только ждать взрыва. Джинни смотрела на брата с тем холодным недоверием, которое у неё появлялось, когда она не верила ни единому его движению.

Гермиона почувствовала, как лицо начинает пылать жаром, и пальцы сами собой так сильно вцепились в край книги, что побелели костяшки.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда вам точно будет весело.

Рон ничего не ответил. Лаванда уже говорила что-то про то, что это “вообще-то ужасно неожиданно, но очень мило”, и смеялась этим своим лёгким, звенящим смехом, который сейчас почему-то действовал Гермионе на нервы почти физически. Она поднялась.

— Я в комнату, — сказала она, ни на кого не глядя.

Никто её не остановил. Даже Гарри, который явно чувствовал, что напряжение в комнате возросло до невидимых ранее масштабов. Джинни только проводила Гермиону взглядом, внимательным, но молчаливым.

Она поднялась по лестнице, чувствуя, как внутри всё неприятно стянуто раздражением. Даже не столько из-за Лаванды, сколько из-за этого тона. Из-за того, как легко Рон сумел превратить её простое, совершенно не продуманное «да, иду» в повод для упрёка, будто она уже успела предать его одним фактом того, что собирается жить дальше.

В комнате, к счастью, никого не было. Минут пять Гермиона просто сидела в тишине, потом встала, подошла к тумбочке, налила себе воды, сделала несколько глотков и попыталась убедить себя, что всё это — ерунда. Неловкость. Остатки обиды. Обычный школьный вечер, ничего больше.

Когда в дверь постучали, она уже почти успела в это поверить. Стук повторился, негромкий и неуверенный, это точно была не Лаванда, та никогда не стучала. Джинни тоже не стучала бы, а влетела в комнату, треснув дверь ногой.

Гермиона замерла, стакан всё ещё был у неё в руке.

— Да? — сказала она, даже не пытаясь скрыть усталость в голосе.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался Рон.

— Я… — начал он, заглядывая внутрь так, будто сам ещё не решил, хочет ли заходить. — У тебя случайно нет того… эээ… справочника по трансфигурации? С зелёной обложкой. МакГонагалл задала, а я, кажется, свой куда-то…

Гермиона посмотрела на него и подумала, как же хорошо, что Уизли не умеет врать.

— Рон, давай прямо к делу.

Он вздохнул и закрыл за собой дверь.

— Ладно. Да. Я не за книгой пришёл.

— Я так и поняла.

Он остался стоять у двери, сунув руки в карманы, слишком высокий и слишком напряжённый для этой маленькой комнаты. Несколько секунд они молчали. Рон скользнул взглядом по кровати, по её брошенной на стуле мантии, по окну, по чему угодно, только не по ней.

— Ты злишься, — сказал он наконец.

— Правда? — Гермиона приподняла брови. — А с чего бы?

Он поморщился.

— Не начинай.

— Нет, это ты не начинай, — отрезала она. — Ты сам устроил внизу этот спектакль.

— Спектакль? — Рон уставился на неё. — Это ты так это называешь?

— А как ещё? Сначала эти полунамёки про “дань уважения чувствам”, потом — “раз уж тебе нормально, то и я повеселюсь”, а потом ты тут же поворачиваешься к Лаванде и зовёшь её на бал.

Он резко выдохнул, и это уже было ближе к злости, чем к растерянности.

— А что я, по-твоему, должен был сделать?

— Не знаю, — сказала она. — Хотя бы не вести себя так, будто всё это соревнование.

— Это не соревнование!

— Тогда зачем было делать это у меня на глазах?

Рон вскинул голову.

— Потому что ты так спокойно сказала, что пойдёшь.

— И что?

— И то! — Он шагнул ближе, уже не прячась за своим дурацким предлогом. — Мне, между прочим, казалось дикой сама мысль о том, чтобы идти туда и веселиться. После всего. После нас. Я вообще не хотел туда идти.

— Так не иди!

— Но ты-то идёшь, — почти зло сказал он. — Значит, у тебя жизнь продолжается.

Вот оно. Опять. Как будто чужая боль должна выглядеть только так, как он привык её распознавать. Как будто если она не кричит, не плачет и не срывается при всех, значит, ей легко.

— Перестань решать за меня, что я чувствую, — тихо сказала Гермиона.

— А ты перестань делать вид, что всё в порядке!, — он провёл рукой по волосам, приглаживая их, резкий, раздражённый жест, который всегда выдавал его лучше любых слов.

— Я не делаю вид, что всё в порядке!

— Тогда что это было там, внизу?

— Это было, — сказала она наконец, — моё “да, иду”, сказанное без всякой задней мысли. Вот и всё. Не всё в мире крутится вокруг того, чтобы уколоть тебя, Рон.

Он замолчал на секунду, потом рассмеялся коротко, совсем без веселья.

— Вот именно. Не всё в твоём мире крутится вокруг меня. Точнее уж сказать "ничего не крутится".

Эта фраза уже была безумно неприятной, но он, видимо, ещё не закончил.

— Иногда мне кажется, — продолжил он, глядя куда-то мимо неё, — что я для тебя вообще ничего не значил. Что всё это… мы… было чем-то важным только для меня. А для тебя — просто ещё одна не особенно интересная книга, которую ты давно дочитала и убрала на полку.

Гермиона побледнела. Слова были несправедливыми и жестокими, и ей было страшно, по-настоящему страшно подумать, что со стороны это могло выглядеть именно так.

— Но ведь это неправда, — сказала она резко охрипшим голосом.

— Да? — Он вскинул голову. — Тогда почему ты так спокойно…

— Потому что я не обязана разваливаться на куски у тебя на глазах, чтобы доказать, что мне больно! — сорвалось у неё.

Рон смотрел на неё, и злость в его лице на секунду дала трещину.

— Я не это имел в виду, — сказал он уже тише.

— Нет, именно это, — ответила Гермиона. — Ты хотел сделать мне больно, потому что тебе больно самому. И сделал.

Он отвёл взгляд.

— Может быть, — признал он. — Но ты тоже не особенно стараешься, чтобы мне было легче.

— Я не обязана делать тебе легче ценой себя, Рон.

Он опять замолчал. Потом сказал, и это уже прозвучало устало:

— Я просто не понимаю, что между нами теперь, и как жить дальше. Вот и всё.

— Это не значит, что меня можно обвинять в том, что наши отношения были не важны для меня.

Рон сжал челюсть, и ещё несколько секунд он стоял неподвижно, будто сам не знал, что сказать дальше. Потом кивнул, больше себе, чем ей.

— Ладно, — сказал он и подошёл к двери, но уже у самой ручки обернулся. — И да, — добавил он, — я правда пойду с Лавандой. Не назло тебе. Просто… она хотя бы знает, чего хочет.

Последняя фраза добила Гермиону сильнее, чем ему, возможно, хотелось, но она ничего не ответила, потому что если бы открыла рот, то либо сказала бы что-то очень жестокое, либо — что ещё хуже — что-то слишком честное.

Рон коротко кивнул сам себе и вышел, на этот раз действительно тихо закрыв за собой дверь.

Гермиона простояла посреди комнаты ещё несколько секунд, чувствуя, как в груди тяжело и жарко пульсирует злость. На него. На себя. На Лаванду, на этот дурацкий бал, на школу, на то, что всё опять свернуло в какой-то унизительный эмоциональный тупик. Потом резко села на кровать и схватила планшет. Пальцы сами нашли нужный чат раньше, чем она успела придумать себе хоть одно разумное объяснение.

Arithmancer: Слышал про бал?

Ответ пришёл не сразу. Настолько не сразу, что она уже успела пожалеть о собственном сообщении как минимум трижды.

Потом экран мягко засветился.

📩 PureSoul: О котором? Хогвартс сегодня не замолкает.

Arithmancer: О том, где все должны притвориться кем-то другим. Как будто в обычные дни этого мало.

📩 PureSoul: Ах, этот.

Гермиона несколько секунд смотрела на экран, потом всё же написала то, ради чего, кажется, и открыла чат.

Arithmancer: Вообще-то я хотела сказать спасибо. За какао. И за перо.

📩 PureSoul: Не за что.

Она закатила глаза.

Arithmancer: На соревновании по скромности ты бы получил первое место.

📩 PureSoul: Я стараюсь держать марку. Всегда первый с конца.

Гермиона прикусила губу, чувствуя, как внутри поднимается это странное, нервное тепло, от которого одновременно хотелось улыбнуться и немедленно закрыть планшет.

Arithmancer: Раз ты так любишь анонимность, этот бал буквально сделан для тебя.

Пауза.

Arithmancer: И я хочу лично сказать тебе спасибо за подарок.

Под его именем вспыхнуло: печатает… Погасло.

Снова появилось.

📩 PureSoul: Это ловушка?

Arithmancer: Возможно.

📩 PureSoul: Поймай меня, если сможешь.

Она улыбнулась уже почти по-настоящему.

Arithmancer: Так ты будешь там?

Ответ пришёл не сразу.

📩 PureSoul: Только если этого хочешь ты.

Гермиона замерла, медленно выдохнула, будто боясь спугнуть его настроение, и написала:

Arithmancer: Тогда приходи.

📩 PureSoul: И как, по-твоему, мы узнаем друг друга среди пары сотен чужих лиц?

Гермиона уставилась на экран. Это был, конечно, очень разумный вопрос. И ужасно некстати разумный, потому что она до этой секунды с готовностью думала о самом факте встречи и совершенно не думала о том, как именно они собираются провернуть её под чарами школьной маскировки.

Arithmancer: Я надеялась, что у тебя, как у профессионального анонима, есть план.

📩 PureSoul: Как грубо.

📩 PureSoul: Но нет. Я рассчитывал импровизировать и потом страдать от последствий.

Гермиона невольно улыбнулась.

Arithmancer: Это, к сожалению, и мой основной метод.

Под его именем снова появилось печатает…

📩 PureSoul: Тогда давай проще. Не в зале, там будет слишком шумно, слишком много людей и слишком много желающих угадывать чужие лица.

Arithmancer: Где?

📩 PureSoul: Галерея перед Восточным залом. Та, где высокие окна и рыцарь без головы у лестницы. За десять минут до начала.

Гермиона замерла. Место было хорошее, достаточно людное, чтобы не казаться подозрительным, и достаточно в стороне, чтобы можно было действительно кого-то дождаться.

Arithmancer: И как я пойму, что это ты?

Пауза.

📩 PureSoul: Я подойду к тебе и скажу что-нибудь невыносимое. Обычно это работает.

Она хмыкнула.

Arithmancer: Очень широкий диапазон подозреваемых.

📩 PureSoul: Ладно. Тогда так: я спрошу, не собираешься ли ты сбежать. А ты скажешь, что это зависит от того, насколько отвратительным окажется вечер.

Гермиона перечитала и почувствовала, как сердце неприятно, сладко сжалось.

Arithmancer: Это слишком похоже на нас.

📩 PureSoul: Именно поэтому сработает.

Она поколебалась, потом всё же написала:

Arithmancer: Хорошо. Галерея у Восточного зала. За десять минут до начала.

Под его именем снова появилось печатает… На этот раз дольше, чем раньше.

📩 PureSoul: Хорошо.

И почти сразу следом:

📩 PureSoul: Только не передумай в последнюю минуту.

Arithmancer: Не передумаю.