XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Я начинаю ненавидеть Gossip Witch. Не той вялой, бытовой ненавистью, которой обычно удостаиваются вещи вроде сырой погоды, ранних подъёмов или идиотов, которые считают, что слово “ирония” делает их автоматически умнее. Нет, это что-то другое. Такое раздражение, которое не вспыхивает и не проходит, а оседает где-то внутри, как мелкая металлическая стружка под кожей: не смертельно, но достаточно, чтобы чувствовать её в каждом движении.

Раньше Gossip Witch был просто ещё одной школьной заразой, досадной и шумной, местами забавной в своём убожестве. Он/она делают то, что толпа делает всегда, когда ей скучно: берёт чью-то неловкость, чьё-то унижение, чью-то ошибку или боль и оборачивает это в развлечение. Хогвартс вообще поразительно талантлив в умении притворяться, что чужая жизнь существует исключительно для всеобщего обсуждения.

Но всё изменилось в тот момент, когда я вдруг поймал себя на том, что некоторые посты теперь раздражают меня не как явление, а как личное оскорбление. Хотя эта падла ни разу не упомянуло моё имя. Смешно, правда?

Это даже не приходит одной ясной мыслью, такие осознания в целом редко приходят внезапно. Сначала ты просто замечаешь, что какой-то пост бесит чуть сильнее остальных. Потом — что следишь за реакциями людей дольше, чем собирался. Потом — что тебе не всё равно, кто именно читает, кто хмыкает, кто пересказывает. И только после этого доходит простая, крайне неприятная вещь: что тебя задевает уже не сайт сам по себе, а то, что именно он транслирует.

В тот день это стало особенно очевидно. Я стоял у лестницы между вторым и третьим этажом, делая вид, что выбираю, куда идти дальше, хотя на самом деле просто тянул время. В школе перед балом всегда творится коллективное помешательство: мантии, списки приглашённых, репетиции, завышенные ожидания, драматические паузы в коридорах, будто все разом решили, что им по шестнадцать не в плохом смысле, а в самом театральном из возможных. Меня это раздражает, поэтому иногда я выбираю самый приемлимый способ взаимодействия с действительностью — стою в стороне и мысленно презираю человечество.

И вот по коридору снова прокатилась знакомая волна. Уже по звуку можно было понять: Сплетница выложила что-то свеженькое. У младших это всегда вызывает почти животный восторг, у старших — более ленивый интерес, но сути это не меняет. Толпа по-прежнему остаётся толпой, просто с возрастом начинает лучше изображать дистанцию.

Я не открыл уведомление сразу, лица вокруг и без того были достаточно красноречивыми.Человеческая природа в трёх актах, без антракта. Когда я всё-таки прочитал пост, первое чувство было даже не злостью, а презрением к стилю. Серьёзно. Это уже, кажется, становится профессиональным заболеванием. Я сначала цепляюсь к ритму текста, к тому, где поставлена пауза, где шутка слишком ленива, где автор жмёт на очевидное, потому что не способен на более тонкий удар, и только потом, уже с опозданием в несколько секунд, до меня доходит смысл.

Топ-5 расставаний. Конечно же, с гадкой, нарядной упаковкой, в которой чужая боль кажется школьным контентом. А потом я дочитал до их пункта. Уизли и Грейнджер. И тут всё внутри резко стало не завуалированным, а очень конкретным, потому что я был незримой частью происходящего.

После их разрыва Грейнджер изменилась первой. Остались те же волосы, те же книги, та же манера отвечать на уроках быстро и слишком точно, словно сама реальность обязана быть аккуратной, если она достаточно собранная. Но взгляд… взгляд иногда уезжал куда-то вбок, на полсекунды дольше, чем нужно. Иногда она останавливалась посреди коридора так, будто мозг на секунду забывал, куда именно должен вести тело дальше. Иногда отвечала людям с идеальной вежливостью, и это было почти хуже любого срыва, потому что именно так выглядят люди, которые уже ушли внутрь себя, но ещё не могут себе этого позволить полностью.

Уизли, наоборот, страдал громко, ну или мне так казалось, потому что у меня был контекст. В нём всё всегда наружу: злость, радость, ревность, растерянность, обида. Всё имеет звук, жест, движение. И если Грейнджер умеет превращать боль в функциональность, то Уизли превращает её в отчаянную попытку быть как обычно, которая на самом деле только сильнее выдаёт, что “обычно” больше нет.

Особенно это стало заметно на квиддиче. Я видел его на тренировках, наблюдал за ним на поле, замечал это раздражающее, жалкое и почему-то очень человеческое усилие — держаться за роль, которая раньше получалась легче. Он хуже двигался, хуже реагировал, хуже играл, слишком явно стараясь доказать всем, и, наверное, прежде всего себе, что ничего не сломалось окончательно.

Наблюдать за этим было… неприятно. Не потому что я внезапно полюбил Уизли. Не сходи с ума, дорогой мир. Всё это происходило рядом с тем знанием, которое было только у меня. Я знал нечто лишнее. Не всю правду, но её скрытый подтекст. Ночные разговоры. Осторожность Грейнджер. Её вопросы, которые были не про астрологию. Её попытки сделать вид, что всё это незначительно. То, как она возвращалась именно тогда, когда внутри у неё уже совсем не оставалось воздуха. От этого всего я ощущал себя молчаливым соучастником.

Конечно, я не публиковал пост, не сливал информацию, не нашёптывал в уши школе сплетни, но внутри всё равно сидело мерзкое, очень нерациональное чувство причастности. Как будто я тоже приложил руку к тому, что их жизнь перестала быть их собственной.

Я не даю этой мысли оформиться до конца. Потому что некоторые мысли, если их структурировать нормально, сразу начинают требовать от тебя честности, а я устал от себя чего-то требовать.

* * *

С пером было просто, до смешного просто. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что в какой-то момент моей жизни меня будет занимать вопрос школьных перьев, я бы, наверное, посмотрел на него с тем выражением лица, которым обычно удостаиваю особо глупые заявления. Но вот мы здесь. Среди всех возможных деталей именно белое перо почему-то застряло у меня в голове намертво.

Может, потому что в этом была она. Не в романтическом смысле, не подумайте. А в человеческом. В бытовом. В том странном, очень точном способе говорить о себе через мелочи. Не “мне грустно”, не “мне тяжело”, не “мне нужен кто-то рядом”. Нет. Белые перья, те, которые не портятся через три дня.

Это была Грейнджер в чистом виде: даже на грани эмоционального распада её всё равно раздражает плохая канцелярия.

Я тогда, помню, даже усмехнулся. Один, в пустом коридоре, как последний идиот. Достать перо оказалось оскорбительно легко. В кабинете Флитвика лежали новые запасы для старших курсов, аккуратно рассортированные по коробкам, как будто сам порядок вещей решил угодить Гермионе Грейнджер через моё унизительное посредничество. Я перебрал несколько, прежде чем выбрал одно — самое ровное, самое белое, самое безупречное. Потом с минуту смотрел на него и думал, не выглядит ли всё это слишком… старательно. Потом я решил, что раз уж я опускаюсь до человеческих слабостей, и падение уже состоялось, можно хотя бы провести его качественно.

С какао всё было хуже. Во-первых, у меня нет репутации человека, который носит людям тёплые напитки. Это, прямо скажем, не тот образ, который я строил себе с детства. Я не тот человек, у которого в руках органично смотрится кружка какао, только если речь не идёт о том, чтобы плеснуть её кому-нибудь в лицо. Во-вторых, домовые эльфы обладают пугающей интуицией. Я всегда это подозревал, но в тот вечер получил прямое подтверждение. Стоило мне сказать, что мне нужно какао, как один из них посмотрел на меня таким взглядом, будто только что увидел редкое астрономическое явление: “Малфой проявляет признаки странной человечности, срочно записать в хроники”.

— С зефиром? — спросил он.

— Нет, — отрезал я слишком быстро.

— Со сливками?

— Нет.

— С корицей?

— Это допрос?

Эльф ничего не ответил, но, клянусь, в его молчании было осуждение. Я ждал в коридоре у кухни, засунув руки в карманы и изо всех сил стараясь не думать о том, насколько абсурдна вся ситуация. В одной руке у меня должно было оказаться какао для Грейнджер. В кармане уже лежало новое белое перо. И это не было частью плана, не давало мне преимущества, не приближало к артефакту, не спасало семью и не улучшало шансы выжить.

То есть с любой рациональной точки зрения было совершенно бессмысленно. Наверное, именно поэтому я это и делал.

Кружку я выбрал сам, без дурацких узоров, без розочек, без каких-то особенно уютных намёков. Самую нейтральную из возможных. И всё равно, когда я нёс её по коридору, чувствовал себя человеком, который вот-вот будет разоблачён в каком-то особенно унизительном преступлении.

До нужного туалета я добрался без приключений. Хогвартс умеет быть сговорчивым, когда хочет, и полностью враждебным, когда ты хоть на секунду поверишь в своё превосходство. В тот вечер он, видимо, решил просто понаблюдать. Я вошёл, поставил кружку на подоконник, положил рядом перо и застыл на секунду дольше, чем следовало. Всё выглядело не так, как я представлял, как-то уж очень мрачновато, но местечко получше мне в голову так и не пришло.

Я ушёл почти сразу, и только в коридоре другого этажа позволил себе нормально выдохнуть. После этого ещё минут десять ходил по замку, пытаясь избавиться от ощущения, что только что совершил что-то значительно более интимное, чем планировал. Не потому, что какао — это великий романтический жест, я дурак, но не идиот. Это был слишком маленький, слишком домашний, слишком настоящий знак внимания. Такой, который обычно значит больше, чем должен. Отвратительно. И всё же мне стало легче.

* * *

Бал меня раздражает ещё до того, как начался. Он раздражает меня как идея. Как концепция. Как массовое соглашение на несколько часов притвориться, будто у всех есть время и моральное право на чудо. В Хогвартсе это почему-то работает безотказно: стоит развесить светящиеся ленты, напустить музыки, подправить освещение, и толпа уже готова делать вид, что не происходит ничего страшнее неудачного приглашения на танец.

Меня почти тошнит, но не из-за самого бала, бал — это просто декорация. Меня бесит контраст. Этот лоск, это ожидание магической ночи, эти разговоры о платьях и мантиях, о том, кто с кем пойдёт, кто кого пригласил, кто кого не пригласил, кто на кого посмотрел за завтраком, кто слишком долго держал чью-то руку у лестницы. Всё это происходит на фоне вещей, о которых они даже не догадываются. Или догадываются, но в той удобной, расплывчатой форме, которая не мешает пить пунш и мечтать о поцелуях под гирляндами.

Волан-де-Морт не отменяет школьные развлечения. Это почему-то особенно мерзко. Мир не приостанавливается из уважения к приближающемуся кошмару. Он продолжает производить фальшивые праздники, сладости, школьные шуточки, любовные драмы и эссе по трансфигурации, как будто всё это не сосуществует в одном и том же времени. А оно сосуществует.

Именно в этом, наверное, и есть главная подлость реальности: она не делит жизнь на роскошь и ужас, а подаёт тебе их вместе, как готовое блюдо.

В коридорах уже неделю обсуждают бал так, будто это дипломатический саммит. Пэнси успела пережить как минимум три эмоциональных кризиса только из-за причёски. Половина школы озабочена тем, кто с кем войдёт в зал, вторая половина — тем, как сделать вид, что их это не волнует. Даже преподаватели, кажется, решили временно подыграть этому коллективному бреду.

Я бы с удовольствием проигнорировал всё это полностью, но бал, как назло, ещё и полезен, потому что пока все будут в одном месте — в одном зале, под одним потолком, занятые своим отражением в чужих глазах, — замок станет другим. Более пустым. Более отвлечённым. Более уязвимым. А мне нужен именно такой Хогвартс. Тот, в котором можно ходить по коридорам без лишних свидетелей. Тот, в котором дверь, артефакт и ключ на пару часов снова становятся важнее школьной социальной комедии.

Я стоял сегодня у окна в пустом классе и смотрел, как на карнизе медленно тает снег. В голове при этом шла довольно мерзкая, но логичная арифметика.

Пойти?

Не пойти?

Появиться для вида?

Сколько времени провести в зале, чтобы отсутствие не бросалось в глаза?

Нужно ли алиби?

Нужно ли вообще делать вид, что мне есть дело?

Ответы неприятно рациональны.

Да, стоит пойти.

Хотя бы ненадолго.

Появиться. Дать себя увидеть. Изобразить участие. Может быть, даже перекинуться парой слов с кем-то достаточно наблюдательным, чтобы потом в нужный момент вспомнить: Малфой точно был на балу, я его видел. А потом исчезнуть.

Толпа — лучшая ширма. Все люди думают, что шум привлекает внимание, а на деле он его рассеивает. В этом и будет смысл вечера, и всё же, к моему глубочайшему раздражению, в мысль о бале всё время пытается просочиться что-то лишнее.

Не “хочу ли я туда пойти?”, нет, не хочу. В место этого я думаю “что там будет?”, кто как будет выглядеть.

Кто с кем придёт. Будет ли Грейнджер. Пойдёт ли она вообще после всего этого.

Я резко обрываю эту мысль. Дверь не откроется от того, что я буду стоять в углу и ненавидеть человечество в красивом освещении.

План очень простой:

1. появиться ровно настолько, чтобы моё присутствие отметили;

2. исчезнуть ровно настолько быстро, чтобы не пришлось никого терпеть;

3. использовать всеобщее помешательство себе на пользу;

4. не отвлекаться.

Идеальный план. То есть почти наверняка обречённый развалиться в ту же секунду, как в него вмешаются люди, особенно если среди этих людей окажется одна невыносимо милая ведьма, у которой теперь, вероятно, есть новое белое перо, кружка какао и слишком много причин искать мои спрятанные за экраном глаза в толпе.

Я снова обрываю эту мысль. Слишком поздно, конечно. Некоторые вещи уже начинают жить в голове отдельно от твоего разрешения.

Я прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как снаружи сгущается вечер. Хогвартс медленно готовится к очередной своей маленькой иллюзии. Музыка. Свет. Платья. Вдохновлённые идиоты. Надежда на чудо. Всё это на фоне надвигающегося пиздеца, которому совершенно плевать на школьный календарь.

И в этом, возможно, самая точная метафора всего происходящего. Они будут танцевать. Я буду искать артефакт. Где-то между этим кто-нибудь снова разобьёт себе сердце. И замок, как всегда, сделает вид, что это просто ещё один вечер.

Почти хочется поаплодировать постановщику.