XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Я начинаю ненавидеть Gossip Witch. Не той вялой ненавистью, которой обычно удостаиваются вещи вроде слякоти или идиотов, считающих, что слово «ирония» делает их автоматически умнее. Это что-то другое — раздражение, которое не вспыхивает и не проходит, а оседает где-то внутри, как мелкая металлическая стружка под кожей: не смертельно, но достаточно, чтобы чувствовать её в каждом движении.

Раньше Gossip Witch был просто ещё одной школьной заразой, досадной и шумной, местами забавной в своём убожестве. Хогвартс вообще поразительно талантлив в умении притворяться, что чужая жизнь существует исключительно для всеобщего обсуждения. Но всё изменилось в тот момент, когда я поймал себя на том, что некоторые посты теперь раздражают меня не как явление, а как личное оскорбление, хотя эта падла ни разу не упомянула моё имя. Смешно, правда?

В тот день это стало особенно очевидно. Я стоял у лестницы между вторым и третьим этажом, делая вид, что выбираю, куда идти дальше, хотя на самом деле просто тянул время. В школе перед балом всегда творится коллективное помешательство: мантии, списки приглашённых, репетиции, завышенные ожидания, драматические паузы в коридорах, будто все разом решили, что им по шестнадцать не в плохом смысле, а в самом театральном из возможных. Меня это раздражает, поэтому иногда я выбираю самый приемлемый способ взаимодействия с действительностью — стою в стороне и мысленно презираю человечество.

И вот по коридору снова прокатилась знакомая волна, уже по звуку можно было понять: Сплетница выложила что-то свеженькое. У младших это вызывает почти животный восторг, у старших — более ленивый интерес, но сути это не меняет. Толпа по-прежнему остаётся толпой, просто с возрастом начинает лучше изображать дистанцию.

Я не открыл уведомление сразу, лица вокруг и без того были достаточно красноречивыми: человеческая природа в трёх актах, без антракта. Когда я всё-таки прочитал пост, первое чувство было даже не злостью, а презрением к стилю. Топ-5 расставаний? Конечно же, с гадкой, нарядной упаковкой, в которой чужая боль кажется школьным контентом. А потом я дочитал до пункта про Уизли и Грейнджер, и внутри завыли книззлы, потому что я был незримой частью происходящего.

После их разрыва Грейнджер изменилась первой. Я видел это прямо там, у той же лестницы, несколько дней подряд: она проходила мимо с одной и той же стопкой книг, в одно и то же время, с одинаково прямой спиной — и всё равно с каждым разом всё меньше была похожа на саму себя. Остались те же волосы, та же манера отвечать на уроках быстро и по факту, но взгляд иногда уезжал куда-то вбок, а лицо теряло всю спесь. Иногда она останавливалась посреди коридора так, будто мозг на секунду забывал, куда именно должен вести тело дальше, а потом вспоминал благодаря неимоверным усилиям.

Уизли, наоборот, страдал громко — ну или мне так казалось, потому что у меня был контекст. В нём всё всегда наружу: злость, радость, ревность, растерянность, обида, всё имеет звук, жест, движение. И если Грейнджер умеет превращать боль в функциональность, то Уизли превращает её в отчаянную попытку быть как обычно, которая на самом деле только сильнее выдаёт, что «обычно» больше нет.

Особенно это стало заметно на квиддиче. Я видел его на тренировках, наблюдал за ним на поле, замечал это раздражающее, жалкое и почему-то очень человеческое усилие — держаться за роль, которая раньше получалась легче. Он хуже двигался, хуже реагировал, хуже играл, слишком явно стараясь доказать всем, и, наверное, прежде всего себе, что ничего не сломалось окончательно.

Наблюдать за этим было… неприятно. Не потому что я внезапно полюбил Уизли, не сходи с ума, дорогой мир. Всё это происходило с тем контекстом, который был только у меня. Я знал нечто лишнее. Не всю правду, но её часть: ночные разговоры, мимолетные признания Грейнджер, её вопросы, которые были не про астрологию, попытки сделать вид, что всё это незначительно. От этого всего я ощущал себя молчаливым соучастником.

Конечно, я не публиковал пост, сливал информацию или нашёптывал в уши школе сплетни, но внутри всё равно сидело мерзкое чувство причастности. Как будто я тоже приложил руку к тому, что их жизнь перестала быть их собственной.

* * *

С пером было до смешного просто. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что в какой-то момент моей жизни меня будет занимать вопрос школьных перьев, я бы, наверное, посмотрел на него с тем выражением лица, которым обычно удостаиваю особо глупые заявления, но вот мы здесь.

Среди всех возможных деталей именно белое перо почему-то застряло у меня в голове намертво. Может, потому что в этом была она? Не в романтическом смысле, не подумайте, скорее, бытовом. Не «мне грустно», «мне тяжело» или «мне нужен кто-то рядом», нет. Белые перья, те, которые не портятся через три дня. Это была концентрация Грейнджер в чистом виде: даже на грани эмоционального распада её всё равно раздражает плохая канцелярия.

Я тогда, помню, даже усмехнулся, один, в пустом коридоре, как последний идиот. Достать перо оказалось оскорбительно легко. В кабинете Флитвика лежали новые запасы для старших курсов, аккуратно рассортированные по коробкам, как будто сам порядок вещей решил угодить Гермионе Грейнджер через моё унизительное посредничество. Я перебрал несколько, прежде чем выбрал одно — самое ровное, белое, безупречное, с минуту смотрел на него и думал, не выглядит ли всё это слишком… старательно. Потом решил, что раз уж я опускаюсь до человеческих слабостей, и падение уже состоялось, можно хотя бы довести дело до конца.

С какао всё было хуже. Во-первых, у меня нет репутации человека, который носит людям тёплые напитки, это, прямо скажем, не тот образ, который я строил себе с детства. Я не тот человек, у которого в руках органично смотрится кружка какао, только если речь не идёт о том, чтобы плеснуть её кому-нибудь в лицо. Во-вторых, домовые эльфы обладают пугающей интуицией. Я всегда это подозревал, но в тот вечер получил прямое подтверждение. Стоило мне сказать, что мне нужно какао, как один из них посмотрел на меня таким взглядом, будто только что увидел редкое астрономическое явление.

— С зефиром? — уточнил малютка-эльф.

— Нет.

— Со сливками?

— Не надо.

— С корицей?

— Не знаю! Это допрос?

Эльф ничего не ответил, но, клянусь, в его молчании было осуждение. Я ждал в коридоре у кухни, засунув руки в карманы и изо всех сил стараясь не думать о том, насколько абсурдна вся ситуация. В одной руке у меня должно было оказаться какао для Грейнджер. В кармане уже лежало новое белое перо. И это не было частью плана, не давало мне преимущества, не приближало к артефакту, не спасало семью и не улучшало шансы выжить, то есть с любой рациональной точки зрения было совершенно бессмысленно. Наверное, именно поэтому я это и делал.

Кружку я выбрал сам, без дурацких узоров, розочек или каких-то особенно уютных намёков. Самую нейтральную из возможных. И всё равно, когда я нёс её по коридору, чувствовал себя человеком, который вот-вот будет разоблачён в каком-то особенно унизительном преступлении.

До нужного туалета я добрался без приключений. Хогвартс умеет быть сговорчивым, когда хочет, и полностью враждебным, когда ты хоть на секунду поверишь в своё превосходство. В тот вечер он, видимо, решил просто понаблюдать. Я вошёл, поставил кружку на подоконник, положил рядом перо и огляделся. Один из кранов монотонно капал в тишине, где-то в трубах вздыхала, судя по всему, сама Миртл, а света вообще не было. Всё выглядело мрачновато для того, что я собирался тут оставить, но местечко получше мне в голову так и не пришло.

Я ушёл почти сразу и только в коридоре другого этажа позволил себе нормально выдохнуть. После этого ещё минут десять ходил по замку, пытаясь избавиться от ощущения, что только что совершил что-то значительно более интимное, чем планировал. Не потому, что какао — это великий романтический жест, я дурак, но не идиот. Это был слишком маленький, но знак внимания, такой, который обычно значит больше, чем должен. Отвратительно. И всё же мне стало легче.

* * *

Бал раздражает меня ещё до того, как начался. Он раздражает меня как идея, концепция, массовое соглашение на несколько часов притвориться, будто у всех есть время и моральное право на чудо. В Хогвартсе это почему-то работает безотказно: стоит развесить светящиеся ленты, напустить музыки, подправить освещение, и толпа уже готова делать вид, что не происходит ничего страшнее неудачного приглашения на танец.

Меня почти тошнит, но не из-за самого бала — бал это просто декорация. Меня бесит контраст. Этот лоск, это ожидание магической ночи, эти разговоры о платьях и мантиях, о том, кто с кем пойдёт, кто кого пригласил, кто кого не пригласил, кто на кого посмотрел за завтраком, кто слишком долго держал чью-то руку у лестницы. Всё это происходит на фоне вещей, о которых они даже не догадываются или догадываются, но в той удобной, размытой форме, которая не мешает пить пунш и мечтать о поцелуях под гирляндами.

Волан-де-Морт не отменяет школьные развлечения, это почему-то особенно мерзко. Мир не приостанавливается из уважения к приближающемуся кошмару. Он продолжает производить фальшивые праздники, сладости, школьные шуточки, любовные драмы и эссе по трансфигурации, как будто всё это не сосуществует в одном и том же времени. Именно в этом, наверное, и есть главная подлость реальности: она не делит жизнь на роскошь и ужас, а подаёт тебе их вместе, как готовое блюдо.

В коридорах уже неделю обсуждают бал, Пэнси успела пережить как минимум три эмоциональных кризиса только из-за причёски. Половина школы озабочена тем, кто с кем войдёт в зал, вторая половина — тем, как сделать вид, что их это не волнует. Даже преподаватели, кажется, решили временно подыграть этому коллективному бреду.

Я бы с удовольствием проигнорировал всё это полностью, но бал, как назло, ещё и полезен, потому что пока все будут в одном месте, занятые своим отражением в чужих глазах, замок станет другим, пустым и уязвимым, а мне нужен именно такой Хогвартс. Тот, в котором можно ходить по коридорам без лишних свидетелей.

Сегодня стоял у окна в пустом классе, вертел в пальцах старое перо, которое давно пора было выбросить, и смотрел, как на карнизе медленно тает снег. Перо гнулось и не ломалось — упрямая, глупая штука, — и в голове при этом шла довольно прагматичная арифметика. Пойти? Не пойти? Появиться для вида, на сколько минут? Нужно ли алиби? Нужно ли вообще делать вид, что мне есть дело?

Перо в пальцах наконец треснуло, и ответы, которые оно из меня, видимо, всё это время выдавливало, вышли неприятно рациональными. Да, стоит пойти хотя бы ненадолго. Появиться, изобразить участие, может быть, даже перекинуться парой слов с кем-то достаточно наблюдательным, чтобы потом в нужный момент вспомнить: Малфой точно был на балу, я его видел, а потом исчезнуть.

Толпа — лучшая ширма. Все думают, что шум привлекает внимание, а на деле он его рассеивает. В этом и будет смысл вечера, и всё же, к моему глубочайшему раздражению, в эту мысль всё время пытается просочиться что-то лишнее.

Не «хочу ли я туда пойти?» — нет, не хочу. Вместо этого я думаю: что там будет, кто как будет выглядеть, кто с кем придёт, будет ли вообще Грейнджер и пойдёт ли она куда-нибудь после всего, что случилось.

План очень простой:

1. появиться ровно настолько, чтобы моё присутствие отметили;

2. исчезнуть ровно настолько быстро, чтобы не пришлось никого терпеть;

3. использовать всеобщее помешательство себе на пользу;

4. не отвлекаться.

Идеальный план, то есть почти наверняка обречённый развалиться в ту же секунду, как в него вмешаются люди, особенно если среди этих людей окажется одна невыносимая ведьма, у которой теперь, вероятно, есть новое белое перо, кружка какао и слишком много причин искать мои спрятанные за экраном глаза в толпе.

Прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как снаружи сгущается вечер. Хогвартс медленно готовится к очередной своей маленькой иллюзии. Музыка. Свет. Платья. Вдохновлённые идиоты. Надежда на чудо. Всё это на фоне надвигающегося пиздеца, которому совершенно плевать на школьный календарь. Они будут танцевать, я буду искать артефакт. Где-то между этим кто-нибудь снова разобьёт себе сердце, и замок, как всегда, сделает вид, что это просто ещё один вечер.

Почти хочется поаплодировать постановщику.

* * *

Спускаясь в гостиную тем же вечером, я застаю картину: Тео держит в руках охапку бутоньерок, Блейз сидит в кресле неподалёку и красноречиво молчит, уткнувшись в книгу.

— Малфой!

Тео замечает меня и расцветает.

— Ты как раз вовремя. Розы или гвоздики?

— Ни то, ни другое. Что происходит?

— Цветочная лавка Хогсмида продаёт бутоньерки по три сикля, я же продаю их по семь. Разница — моя законная маржа за своевременность, доступность и избавление клиента от необходимости тащиться в Хогсмид в декабрьский мороз.

— Попахивает спекуляцией...

— Сервис класса люкс! — Он бережно поправляет одну из веточек. — Спекуляция — это когда ты продаёшь то, чего не существует, а у меня вот они, живые, правда, слегка подвявшие цветы.

— Слегка подвявшие, — повторяет Блейз из кресла, не поднимая глаз от книги, — так и напиши, отличная реклама.

— Никто не читает ценники, Блейзи. К балу их разберут все до единой, и ты сам приползёшь ко мне через два дня умолять о последней гвоздике для своей очередной пассии.

— Не приползу.

— И заплатишь десять сиклей, потому что к тому моменту у меня будет наценка за дефицит.

Блейз наконец поднимает голову и смотрит на него с той усталой нежностью, с которой смотрят на домашнего питомца, изгрызшего очередной ценный предмет мебели.

— Однажды кто-нибудь пропишет тебе Азкабан за очередное экономическое преступление, в которое ты вляпаешься, а я буду лишь разводить руками.

— Я буду первым в истории узником с образцовой рентабельностью.

Я смотрю на охапку в его руках, розы уже слегка поникли — до бала ещё больше недели, к тому моменту это будет не товар, а компост.

— Они вряд ли доживут до бала.

— Гениальное наблюдение, Малфой, прямо-таки открытие века. — Тео мрачнеет, глядя на свой скукоживающийся актив. — У меня был план держать их в холоде, но холод их тоже не спасает, они просто вянут медленнее и с более несчастным видом.

— Наложи стазис.

— Заклятие стазиса? На бутоньерки?

— Оно консервирует состояние объекта. Цветок останется таким же свежим, каким был в момент наложения чар — хоть до второго пришествия. Не самое сложное заклинание, но формула капризная. Собьёшься с плетения — и цветок либо сгниёт мгновенно, либо начнёт мерцать, как свеча под сквозняком.

Я пожимаю плечами, будто это самая очевидная вещь на свете, хотя внутри сам себе удивляюсь: с чего вдруг мне так хочется, чтобы эта затея у него получилась?

— И ты умеешь его накладывать?

— Разумеется, умею.

— Тогда, — Тео расплывается в хитрой улыбке, — ты мне поможешь!

— Я не нанимался к тебе в бесплатную рабочую силу.

— Разве Малфои не должны время от времени осчастливливать окружающих своим неземным талантом?

Я открываю рот, чтобы отказать, и вдруг вместо этого говорю:

— Ладно. Давай сюда.

Тео замирает с открытым ртом. Блейз медленно опускает книгу и смотрит на меня так, будто я только что объявил о намерении усыновить флоббер-червя.

— Кто ты и что ты сделал с Малфоем?

— Мне скучно, Нотт, не путай скуку с милосердием.

Это, разумеется, чушь, и, кажется, чушью это звучит даже для Тео, но он слишком обрадован, чтобы копать глубже. Я забираю у него первую розу, аккуратно держу её в пальцах и начинаю плести заклинание. Роза в моей ладони вспыхивает едва заметным светом и застывает — свежая, идеальная, будто её только что срезали. Такой она останется хоть до самого бала, хоть до конца семестра, хоть навсегда, если никто не снимет чары.

— Знаешь, если ты продолжишь в том же духе, я подниму цену на зачарованные экземпляры до пятнадцати сиклей.

Я сажусь в свободное кресло, отчасти потому что мне действительно некуда больше идти, кроме спальни, отчасти потому что происходящее внезапно начинает казаться интереснее, чем очередной вечер наедине с собственными мыслями. На низком столике перед Тео, рядом с уже зачарованными цветами, лежит новая кожаная тетрадь.

— Новая книга? — киваю на неё.

— О, эта — моя гордость. — Тео тут же забывает про бутоньерки и подтягивает тетрадь к себе с почти нежностью коллекционера. — Новогодние обещания, ставки на то, кто из этой школы реально продержится дальше третьего января.

Нотт раскрывает страницу и с удовольствием зачитывает:

— Гойл торжественно поклялся больше не есть после отбоя. Коэффициент три к одному, что сорвётся уже в новогоднюю ночь, объедаясь тем, что останется от стола. Финч-Флетчли обещает больше никогда не опаздывать. Тут я даю щедрые десять к одному, потому что этот человек умудрился опоздать на распределение на первом курсе, хотя физически находился в замке.

Он листает дальше, и что-то в его лице подозрительно меняется, становится чуть более довольным собой, чем следовало бы.

— А вот эта строчка — моя личная любимица.

Он поворачивает тетрадь ко мне: «Малфой влюбится в новом году. Коэффициент: сто к одному».

— Занимательно, и кто автор этого шедевра аналитической мысли?

— Аноним! Ставка поступила ещё в сентябре, вообрази. Кто-то либо был очень пьян, либо обладает пророческим даром уровня Трелони в её лучший день.

— Или просто не в ладах с реальностью. У меня нет времени на подобные сантименты.

— Именно это я и заявил, когда принимал ставку! — радостно подтверждает Тео. — «Малфой скорее влюбится в собственное отражение», сказал я.

Блейз, не отрываясь от книги, роняет одну-единственную фразу:

— А по-моему, коэффициент занижен.

— Прости?

Блейз наконец переворачивает страницу, всё так же не глядя на меня.

— Просто в последнее время ты слишком часто выглядишь так, будто у тебя завёлся секрет, который тебе одновременно и нравится, и мешает спать.

— У меня Тёмная Метка на предплечье, Блейз. У меня секретов достаточно без всякой влюблённости.

— Разумеется, — покладисто соглашается, но уголок его рта на мгновение приподнимается, и мне очень не нравится это выражение. Оно означает, что Забини не поверил ни единому слову — и, что хуже, не собирается настаивать, потому что уверен: рано или поздно правда всплывёт сама, без его усилий.

— Ставки продолжают приниматься, — жизнерадостно объявляет Тео, целиком пропустивший этот обмен любезностями мимо ушей, поглощённый своей тетрадью. — Кстати, Дракушка, раз уж ты тут... Не хочешь поставить против себя? Отличный способ заработать, если ты действительно так уверен в собственной эмоциональной неуязвимости.

— Я пас.

— Трус!

— Если это равно не лох, то да.

— Скучно-о-о.

Тео тут же теряет ко мне интерес, снова переключаясь на бутоньерки и подсчёт грядущей прибыли вслух.

Я откидываюсь в кресле, глядя в огонь, и стараюсь не думать о том, что где-то в этой тетради, в графе, которую Тео искренне считает самой нелепой ставкой сезона, лежит единственное совершенно точное предсказание.

Сто к одному. Кто-то в сентябре поставил на это деньги, хотел бы я знать, кто — чтобы вернуть ему долг сполна. Желательно чем-нибудь тяжёлым.

Тео захлопывает тетрадь, будто услышал звонок к ужину, и обводит гостиную взглядом.

— Так. Дела окончены, бутоньерки зачарованы, ставки приняты. Кто-нибудь хочет в стеклярус, или мы все трое так и будем сидеть здесь, изображая внутреннюю опустошённость?

— В стеклярус я не играю с тобой уже два года, — отзывается Блейз. — С тех пор как выяснилось, что твоя колода отзывается на твой голос.

— Она просто… чувствительна к моей энергетике.

— Ты мухлюешь, Тео, давай без пиздежа.

— Хорошо! Тогда чужая колода. Малфой, у тебя есть карты?

Как ни странно, у меня действительно есть — старая колода, доставшаяся мне ещё от деда, с потемневшими от времени рубашками. Я приношу её из спальни скорее от нечего делать, чем от энтузиазма, и бросаю на стол между цветами.

— Давайте в помаш, её будет сложно испортить даже тебе.

Мы рассаживаемся вокруг низкого столика, отодвинув зачарованные розы на самый край, чтобы никто случайно не смахнул их в камин. Первые несколько раздач проходят в почти уютном молчании, если не считать редких вставок Тео о том, что карты явно сговорились против него лично.

— Предлагаю сделать интереснее, — объявляет он на четвёртой раздаче, прокручивая в пальцах бутоньерку. — Ставки на желание. Кто проигрывает круг — идёт на новогодний бал в костюме по выбору победителя.

— Как тупо.

— Тупые идеи — моё второе имя. Ну что, трусите оба?

Блейз тасует колоду, прикидывая что-то в голове.

— Я не проигрываю в карты, Нотт, валяй.

— Именно поэтому мне и интересно посмотреть, как ты подавишься этими словами.

Я пожимаю плечами — отчасти потому что мне действительно всё равно, отчасти мысль о том, как кто-то из нас пойдёт на бал в костюме, выбранном другим, доставляет мне почти нездоровое удовольствие.

— Идёт.

Игра идёт живее, в какой-то момент, пока Тео тасует и одновременно пытается на глаз просчитать шансы выиграть, я спрашиваю то, что давно вертелось у меня на языке:

— Кстати, как вообще началась вся это ваше… — обвожу рукой воображаемое пространство их финансовой империи, — предприятие?

Тео на секунду отвлекается от карт, и что-то в его лице теплеет — редкое зрелище, обычно скрытое за вечным жуликоватым прищуром.

— О, это прекрасная история. Первый курс. Матч Слизерин-Гриффиндор, самый первый в моей жизни, и один болван с третьего курса — не буду называть имён, но у него была дебильная улыбка без трёх зубов — во всеуслышание заявил, что первокурсники ничего не смыслят в квиддиче, и что я слишком мелкий, чтобы иметь мнение.

— И ты, разумеется, не смог этого стерпеть.

— Естественно! Поставил на Слизерин всё, что у меня было — а было у меня ровно три сикля и гордость, — притом что все вокруг ставили на Гриффиндор с их новым ловцом-вундеркиндом. — Он выкладывает свою карту на стол с грациозным жестом. — Мы выиграли! Я заработал что-то около пятнадцати галлеонов с чужих ставок, а другие почему-то начали доверять мне после этого случая. И, что важнее, тот болван больше никогда не подвергал сомнению мою способность думать.

— А я, — вставляет Блейз, — оказался рядом чисто случайно, потому что мне было любопытно, доживёт ли этот идиот до конца матча с такой уверенностью в себе. И потом обнаружил, что кто-то должен вести учёт, потому что Нотт умеет считать деньги примерно так же хорошо, как кентавр — вышивать крестиком.

— Это неправда, я прекрасно считаю.

— Ты один раз продал Крэббу совиный корм по цене, вдвое превышающей стоимость самой совы.

— Это была наценка за неосведомлённость клиента!

— Продолжай себя обманывать.

— Вы же делаете это уже шесть лет? Сколько я вас помню.

— Шесть славных лет экономического процветания, — гордо подтверждает Тео.

Блейз молчит, лицо у него от чего-то серьёзное.

— Осталось не так много, ещё этот год и следующий, а потом отец хочет, чтобы я после школы шёл в Международную коллегию магического права. Он уже расписал мне на бумаге ближайшие десять лет, я видел всё его планы на меня.

За столом повисает тишина, которую даже Тео не решается нарушить.

— Никакого казино, — продолжает Блейз, аккуратно поправляя карты веером. — Никаких ставок на то, кто из первокурсников описается на первом уроке зельеварения.

Нотт всё же решается вставить свои пять копеек, и его голос звучит неестественно бодро.

— Ну и что! Организуешь подпольное казино прямо в Коллегии. Ставки на то, кто из судей заснёт на слушании первым. Обеспеченная клиентура, между прочим, у чиновников всегда есть лишние деньги и никакого воображения, куда их девать.

— Тео...

— Что? Я серьёзно, это отличная бизнес-модель, просто нужно будет доработать позиционирование.

— Тео, — повторяет Блейз мягче, — со мной всё в порядке. Я не жалуюсь.

— А я говорю, что это отвратительная перспектива, и что тебе стоит немедленно взбунтоваться, сбежать в Патагонию и разводить местных ядовитых жаб, — Нотт тасует карты слишком нервно для человека, которому якобы всё равно. — И вообще, зачем ты это рассказываешь именно сейчас, когда мы прекрасно проводим вечер?

— Потому что ты никогда не спрашиваешь сам, что будет дальше.

Тео замирает с картами в руках, и на секунду (которую я, возможно, единственный и замечаю), его лицо теряет всю свою привычную бодрость. Там, под ней, оказывается что-то совсем детское и испуганное, но исчезает так же быстро, как появилось, и он нарочито громко хлопает картой по столу.

— Знаешь, что я тебе скажу? Мы ещё целых два года можем притворяться бессмертными идиотами. И я намерен выжать из этого времени максимум, начиная с того, что выигрываю этот круг.

Он выкладывает карты веером с торжествующим видом. Блейз, отвлечённый собственными мыслями, смотрит на свою руку с явным недоумением.

— Что за наебалово! У меня ведь было преимущество.

— Ровно до того момента, пока ты не решил устроить нам психотерапевтический сеанс посреди игры.

Тео широко улыбается, но что-то в этой улыбке кажется фальшивым. Блейз со вздохом откладывает карты — проигрыш очевиден, и даже он не пытается больше это оспорить.

— Ладно. Что за костюм?

— Дай подумать... — Нотт щёлкает пальцами. — Придворный шут! С колокольчиками на ботинках.

— Категорически нет.

— Правила есть правила, Забини.

— Я лично приведу апелляцию в исполнение через твою битую харю.

— Видишь, — Тео поворачивается ко мне с самым довольным выражением, какое я у него видел за весь вечер, — вот это я называю восстановленным боевым духом. Малфой, ты свидетель условий пари.

Я поднимаю руки в знак невмешательства, хотя, признаться, мысль о Блейзе Забини в костюме шута с колокольчиками на балу настолько настолько прекрасна, что я почти готов лично проследить за исполнением приговора.

— С нетерпением жду бал, — и это, вопреки всему сегодняшнему вечеру, оказывается чистой правдой.