Дигидрогена монооксид (гет)

Для маленькой ящерки с зеленой шкуркой

Наглядная логика мира проста:

Не расслабляйся, будь чуткой, будь юркой.

Спохватишься поздно — уже без хвоста.

Ася Анистратенко, «Ящерка»

— Доброе утро, мои хорошие. Ваша чакра очень вкусная, спасибо!

— П-пожалуйста, — запнувшись, откликнулась Сакура.

Она с самого утра нервничала, предчувствовала, что что-то пойдёт не так, но такого не ожидала. Перед ней на пергаменте распласталось золотистое нечто, больше всего на свете напоминающее змею, но ею, если верить Кабуто, не являющееся.

Чего она ожидала? Определённо, чего-то существенно более крупного. Её резервы чакры были не так велики, как у Саске или Карин, но всё же в свой призыв она вложила все свои силы. Это могло обернуться плохим самочувствием или даже обмороком, к чему она была готова, заранее держа в руке пузырёк нашатыря. Если бы она за полтора года неустанных тренировок не научилась чувствовать свою чакру, она бы и не заметила, что её убавилось. Так, отщипнули двадцатую, если не сотую часть. Неудивительно, что такая кроха призвалась, но неужели не нашлось кого-то более значительного?

Ещё Сакура обратила внимание, что призванное существо обратилось сразу и к ней, и к Кабуто, хотя, судя по прочитанному, животное должно было сразу понять, кто именно его хозяин. Однако учитывая, что изначально оно вообще было еле живым, трудно было его попрекнуть в невнимательности.

— Это ящерица, — спокойно объявил Кабуто. — Просто без ног. Я читал о таких. Кажется, эта называется желтопузиком.

Замечательно. У Кабуто и Орочимару были змеи, у Наруто — огромная жаба, а у неё… желтопузик. Это звучало жалко, и уж точно не как-то, что способно было победить Орочимару. Воевать с любым врагом, имея такую ящерицу значило уже превращать бой в цирк. Противники будут драться с удвоенной силой, ведь проиграть желтопузику даже звучит унизительно. Неудивительно, что этот контракт никто до неё почти не заключал — он был слишком бесполезен. Долгое время молчавшая Внутренняя Сакура внутри кричала от негодования.

— Как тебя зовут? — обратилась Сакура к желтопузику. Называть его — или её — так было неловко.

— Нони, — представился тот. Голос звучал чуть громче прежнего, но всё ещё очень тихо. — Сокращённо от «анонимная».

Всё-таки женского пола. Нони было названием экзотического фрукта, незрелый плод которого и напоминала собой ящерка.

— Ящерка, — обратился Кабуто к Нони неестественно спокойно. Он как будто слегка побледнел, хотя та не сказала ничего значительного. — Ещё раз, объясни, почему тебя так зовут?

— Очень просто, мой хороший, — охотно отозвалась Нони. Непривычное обращение резало Сакуре уши. Интересно, знай ящерка, кто перед ней, она бы вообще смогла звать Кабуто хорошим? — Люди ведь тоже верят в силу имён? Если имя будет связано с тайнами, то и спрятаться будет проще.

— Спрятаться от чего? — если ящерица умела хорошо скрываться, это могло помочь. По крайней мере, она не была совсем бесполезной. У Сакуры было не так много ресурсов, чтобы ими разбрасываться.

— От змей, — пояснила Нони.

Она изогнулась, свернувшись в клубочек, чтобы смотреть на Кабуто и Сакуру, и теперь выглядела ещё меньше и беспомощнее. Даже глаза, золотистые, в цвет чешуи, смотрели с жалобным выражением. Или Так только казалось? Мимика животных работала иначе, чем у людей.

Было что-то ироничное в том, что Нони сказала это здесь, в метрах от самого настоящего змеиного логова. Однако этот ответ порождал только вопросы. Если Сакура правильно помнила, то у призывных животных были свои территории. Кабуто утверждал: свиток призывает из места обитания ящериц. Откуда там взялись змеи? Нони поняла её замешательство правильно и продолжила:

— Мы жили мирно и ни с кем не воевали. А однажды пришли змеи, много змей. Мы могли только прятаться, но они всё равно съели всех, кто не походил на них. Теперь мы им служим, но иногда они всё равно нас едят. Так что чем ты незаметнее, тем лучше. Мне не повезло — я родилась золотой. Но моё имя хранит меня, поэтому я и жива.

Сакура не могла не сочувствовать Нони: они обе долгое время пытались притворяться змеями, чтобы выжить. Это объясняло, почему ни Кабуто, ни те, кто раньше владел свитком, не ожидали появления безногой ящерицы. Видимо, раньше появлялись нормальные, возможно, огромные, но их съели, а это было самым крупным из того, что осталось. Что же касается Ибусе, легендарной саламандры Ханзо, то она могла и вовсе призываться другим свитком. Кто сказал, что все ящерицы жили в одном месте? Призыв был почти неизученной областью, ведь каждый шиноби находил подходящего себе зверя и успокаивался на этом.

— Ты довольна велика в размерах, чтобы прятаться, уж извини, коли это прозвучало грубо, — судя по привычной деликатности и вежливости, Кабуто пришёл в себя, и его странное потрясение сошло на нет. — Как же ты выжила?

— Я умею сливаться с миром, — Кабуто слегка покачнулся. Дрожащая рука потянулась поправить очки — привычный нервный жест — и тут же опустилась. Да что такого говорила Нони, что это на него так влияло? — И когда я становлюсь единой с миром, меня забывают. Наверное, звучит не очень понятно, но я могу показать, мои хорошие.

В следующий миг произошло что-то странное. Сакура и Кабуто сидели на сухой траве, склонившись над пергаментом. Осеннее солнце грело последним теплом, а лёгкий ветерок заставлял разноцветные листья с деревьев кружить в плавном танце. А Нони? Куда делась она?

— Я всё ещё здесь, — окликнула их Нони.

Сакура вскрикнула от неожиданности и поняла, что сделала это одновременно с Кабуто. Как она могла забыть о Нони? Она же была тут, рядом, а они совершенно не помнили об её существовании.

— Что произошло?

Нони не становилась невидимой, но каким-то образом испарилась из восприятия. Теперь Сакура понимала: всё это время Нони оставалась где-то на периферии, а разум одновременно замечал и не замечал её. Этот диссонанс вызывал лёгкий дискомфорт. Скрывайся Нони чуть дольше, и у Сакуры могла бы заболеть голова. Это бы и выдало ящерицу, но та бы выиграла уйму времени. А если бы на её месте был человек? Ему бы хватило времени, чтобы убить её.

Нони прикрыла глаза. Она казалась вымотанной, ещё более обессилевшей, чем сразу после призыва. Сакура осторожно коснулась её ладонью — чешуя оказалась прохладной и жёсткой — и направила внутрь в неё поток чакры. Как она уже убедилась, ящерке было нужно совсем немного, так что Нони быстро пришла в себя.

— Я стала миром, — с тем, чтобы объяснить, как это, у Нони возникли затруднения. Это было чем-то вроде врождённой особенности, а Сакура, вдоволь наобщавшись с Карин, знала, что тем же людям с Улучшенным Геномом свои способности описывать всегда непросто.

— Она адаптируется под природную чакру, поэтому мы не можем её заметить, — вмешался всё это время молчавший Кабуто.

Сакура знала, что главное чувство любого шиноби — ощущение чакры, куда важнее, чем зрение, осязание или обоняние. Оно может быть развито, как у Карин и наоборот, но в книгах оно выделялось как приоритетное. Теперь Сакура понимала, что это означает: вне зависимости от того, что говорили органы чувств, если ощущение чакры говорило одно, то организм верил этому.

— Карин умеет что-то похожее, — заметила она. — Она подавляет чакру так, что сенсорам её не отследить. Но это же не делает её невидимой.

— Потому что подавить и адаптировать под окружающий мир — это совершенно разные вещи. Кстати, ящерка тоже не становится невидимой. Её заметит всякий совершенно нечувствительный к чакре человек, — задумчиво сказал Кабуто. Он, как и Сакура, был погружён в размышления о пользе Нони.

Выходит, чем сильнее был противник, тем менее уязвима была перед ним Нони? Могущественные шиноби ощущали чакру очень отчётливо, доверяя этому чутью. Наверное, змеи поступали также, и поэтому Нони удавалось их избегать. Но почему же тогда ящерицы, обладая такими способностями, вообще проиграли змеям? Гипотетически, если у Сакуры получится научиться этому фокусу, она может подойти и перерезать глотку Орочимару, а тот не поймёт, что произошло. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Нони, а человек может также исчезать, как ты?

— С помощью ящериц — да, — не очень уверенно ответила Нони. — Но это опасно, моя хорошая, даже со мной. Ведь вокруг очень мало чакры, поэтому, чтобы слиться с миром надо ослабнуть до такой степени, что в тебе будет столько же чакры, сколько в окружающем мире. Ты можешь умереть от резкого перепада объёма чакры. Чем ты сильнее и чем твоя чакра сложнее устроена, тем больше риск.

А ещё она читала, что Второй Цучикаге Муу владел схожей техникой, но она была основана на стихии Воды и преломлении солнечных лучей. Техника была настолько сложной в исполнении, что только Муу ей и владел, но с Нони всё обстояло иначе. Сакура впервые в жизни обрадовалась, что она слабая. Техника Нони не подходила никому из клановых шиноби. Что там, Саске и сам Орочимару не пережили бы этого. Но у неё были все шансы.

— Ты поэтому так слаба после исчезновения? — вероятно, Нони и во время призыва от кого-то скрывалась, и чакры, выделенной Сакурой на призыв, хватило только на перемещение.

— Я уже много лет умею сливаться с миром, но даже мне это даётся с трудом, — подтвердила Нони. — А ты под маскировкой и ходить еле сможешь.

Не зря Кабуто говорил: чакра — это вторая кровь человека. Теряя её в обильном количестве, он мог умереть от её недостатка. Но у Сакуры с самого начала не было её много. Неужели изъян внезапно обращался в преимущество? У неё было время, чтобы научиться и практиковаться. Мало, но…

— Нони, ты ведь хочешь остаться в нашем мире на подольше? Тогда научи меня своей технике, — предложила Сакура. — А я дам тебе столько чакры, сколько потребуется.

Примерно так заключались все договоры с животными. Кто-то просил мяса, кто-то сил, кто-то — других услуг. Нони должно было хватить и обещания безопасности, но та всё равно сумела удивить:

— Моя хорошая, ну что ты? Я буду рада научить тебя и задаром.

Сакура не поверила своим ушам. Это было так непривычно, так странно, так не к месту здесь, у Орочимару, где всё строилось на взаимной выгоде и сделках. Нони не требовала ничего, она предлагала помочь.

— Почему? — прищурился с подозрением Кабуто. Он думал о том же, но мысли об искренности намерений Нони не допускал.

— Тебе хочется научиться, я могу научить, — как само собой разумеющееся проговорила Нони. — Поделитесь чакрой — хорошо, нет — значит, вам она нужнее.

Эта простая логика совершенно не вписывалась в мир, в котором Сакура жила больше полутора лет. Да и для Конохи она была редкой: бескорыстие путали с бесхребетностью, а поблажки со вседозволенностью.

— Все ящерицы такие, как ты? — этот вопрос вертелся на языке и у Сакуры, но задал его Кабуто. — Тогда неудивительно, что змеи вас захватили. Вы и рады были.

Он изменился. Вежливость сменилась грубостью, он не перестал быть собой, но как будто повернулся другой гранью. В последнее время с ним это происходило всё чаще, оставалось только догадываться, насколько осознанными были эти переходы.

— Глупости говоришь, мой хороший, — Сакура думала, что хоть отвечая на это, ласковый голос Нони хоть немного станет резче, но она ошибалась. — Как знать, если бы мы, как змеи да люди искали бы во всём выгоду для себя, то вымерли бы давно. Каждый бы думал, как самому выжить, да чтоб его не сожрали.

— А если бы тебе твои друзья-ящерицы сказали умереть ради них, ты бы и на это пошла? И за незнакомцев бы жизнь отдала?

Сакура знала, почему Кабуто это спрашивает. Тот самый разговор в снегу она ни за что на свете бы не забыла: откровение Кабуто о вере и неверии. Он считал, что Воля Огня велела ему умереть во благо деревни. «Я не могу принять идеологию, которая утверждает, что я должен быть мёртв», — эти слова врезались ей в память. А Нони, выходит, могла?

— Конечно, — не колеблясь, ответила Нони. — Знакомые-незнакомые, а какая разница, если все мы живые? А уж как они распорядятся временем, которое я им подарила — это их дело и их совесть.

Нони не боялась смерти. Может, поэтому ящерицы так легко и вымерли — не сильно они цеплялись за жизнь, раз так легко были готовы отдать её за окружающих. Сакуре это было не близко: в глубине души, она надеялась, что если и умрёт как-нибудь героически, в идеале — защищая Саске или Наруто, то ей в Конохе хотя бы поставят памятник. Может, и не такой роскошный, как скалу с лицами хокаге, но всё же. Нони была готова умереть просто так, и, главное, за кого? Да за кого угодно. Воля Огня повелевала защищать свою деревню и её жителей, а мировоззрение Нони не имело границ.

Многие призывные животные обладали нечеловеческим разумом. Те же змеи или жабы иногда вели себя по-детски, раздражали, вызывали непонимание. Но логика Нони была чем-то запредельным.

— Это безумие. Неужели ты так стремишься к смерти, что хочешь закончить свою жизнь как можно скорее? — увидел Кабуто единственное возможное объяснение.

— Я люблю жизнь, — возразила Нони. — Мне нравится греться на солнышке, плавать или впитывать чакру. Но любить — не значит привязываться. Я не отдам себя за какую-то мелочь, но чужая жизнь — не мелочь.

Кабуто резко вскочил на ноги. Сакура, на самом деле, была близка к тому, чтобы поступить также. Это напоминало намерение убийства Орочимару, но наоборот. Оно настолько не вписывалось в мир, что было жутким. Как когда-то Сакон выворачивал наизнанку шумом из потустороннего мира, так от прикосновения к неестественной логике Нони становилось не по себе. Можно было назвать её сумасшедшей, но Сакура точно знала: сумасшедшей Нони не была.

— Это всё не имеет значения, — сказал Кабуто будто бы скорее для самого себя, чем для Сакуры или Нони. — Мы возвращаемся в убежище, где уже подумаем, что с этим делать.

* * *

— Саске.

— Сакура.

Они помолчали, не зная, что ещё сказать, кроме приветствия, которое и приветствием-то не было — не в его стандартном виде, в общем-то.

Когда Кабуто попрекал Сакуру тем, что она не разговаривала с Саске уже очень давно, он был совершенно не прав. Они вовсе не избегали друг друга, более того, случайно встречаясь в коридоре, они кивком здоровались, а не проходили мимо.

А может, и ни к чему им были пустые разговоры? Даже в тринадцать в самых своих наивных фантазиях Сакура никогда не могла представить себя болтливого и беззаботного Саске, да и не нужен ей был такой. Он ценил дела, а прямо сейчас она не могла для него ничего сделать. Напротив, за счёт ошейника была обузой, но при этом и единственным не чужим ему человеком здесь. Если бы только ей удалось придумать, как снять ошейник…

— Возьми. Ты просила привезти, — Саске протянул ей пузырёк с тёмной, маслянистой жидкостью.

В городских лавках такое не продавали. На чёрных нелегальных рынках оно стоило круглую сумму, но даже если бы Сакура могла позволить себе такую расточительность, это бы привлекло внимание. Орочимару или Кабуто могли бы узнать, а ей это было ни к чему.

Это не было решением их проблемы, но было его частью. Сакура немало часов провела за попытками узнать, какой именно яд находился в ошейнике. Справочники, Кабуто, снова справочники — она металась, составляя списки возможных ядов, но их было слишком много. Большой срок годности, переносимость высоких и низких температур, универсальность — это суживало круг поисков, но оставалось слишком много вариантов. А затем ответ нашёлся до смешного просто. Кабуто вёл учёт ингредиентов за каждую неделю, и проанализировав потраченное, она нашла несоответствие. Возможно, это была ловушка, и Орочимару смеялся над её попытками выжить, но ей ничего не оставалось, кроме как довериться своей логике.

Орочимару не мог и здесь не поиздеваться: качественного, гарантированного противоядия попросту не существовало. Впору было впасть в отчаяние, либо посвятить годы на попытку создать антидот, но Сакуре неожиданно пришла в голову идея. А почему бы не начать приучать свой организм к яду постепенно, в малых дозах? Ведь яд-то она изготовить могла, пусть это было и непросто. А время, драгоценное время, у неё на это было.

Она не сразу решила рассказать об этом Саске. Тот был в ярости — на неё, на Орочимару и почему-то на Кабуто — за ленту на её шее. Орочимару демонстрировал свой контроль, шантажируя его Сакурой, а та на это согласилась. Но, в конце концов, без помощи Саске ей было не обойтись — и она сбивчиво рассказала ему о своих идеях.

— Безумие, — сказал тогда он.

Но всё равно помогал. Наружу он выходил куда чаще Сакуры, которую по поручениям если и отпускали, то никогда в одиночку. Он знал, что собирать для яда и регулярно приносил Сакуре ингредиенты. Сначала ей было страшно: она добровольно вводила в свой организм токсины. В небольших дозах, вызывающих разве что головокружение, они не причиняли ей вреда, и она постепенно увеличивала их количество. Это было и своеобразной тренировкой: закрыв глаза и уши, полностью погрузившись в себя, она ощущала, как яд течёт внутри неё, а благодаря чакровым каналам — отслеживала его точное местонахождение.

День за днём доза росла — на ничтожные капли. Тело поначалу сопротивлялось: тошнота, внезапная слабость, ночные кошмары, в которых она задыхалась, а лента на шее сжималась сама по себе. Она умирала сотни, нет, тысячи раз. Впервые надевая ленту, она уже знала, что будет видеть такие сны, но не думала, что это будет так ужасно. К этому невозможно было привыкнуть.

— Спасибо, — очнувшись от неприятных воспоминаний, она взяла пузырёк у Саске.

Руки у того оказались неожиданно тёплыми и мягкими. Сакура поймала себя на мысли, что это её первый физический контакт за долгое время. В лаборатории она могла случайно соприкоснуться с Кабуто, но его руки были в перчатках. Карин избегала сближения, возможно, подсознательно боясь, что Сакура её закусает. В Конохе она будто бы и не нуждалась в человеческом тепле, хотя и там его почти не было: родители были к ней холодны, с Ино она разве что в детстве обнималась, а Наруто, если пытался к ней приблизиться, совершенно заслуженно получал подзатыльник. Окажись здесь каким-то неведомым путём Наруто, Сакура бы, наверное, позволила себя обнять.

— Как дела?

Это не было формальностью, только не в случае с Саске. Вопрос значил вполне определённое — продвинулась ли она хоть как-то в вопросе собственного выживания: яд ядом, но и без них лезвия в артерии были смертельны. На случай, если их всё же подслушивали, вопрос был намеренно задан так неявно.

— Неплохо. Появился шанс, небольшой, но я, по крайней мере, работаю над его увеличением.

И это было правдой. В первые месяцы жизни в убежище на неё часто накатывали волны паники, и легче стало, только когда она поняла их источник. Сакуре терпеть не могла бояться того, что не могла контролировать. Она избегала думать о жизнях друзей, оставшихся в Конохе, ведь, случись беда, она бы никак им не помогла. Она и за Саске, наверное, увязалась по той же причине: чтобы знать, что даже если ничего не получится, она сделала, что могла. То же касалось и её собственной жизни: невыносимо было думать, что она зависит от настроения змеиного саннина. Да, надежда на то, что в сжатые сроки они с Кабуто смогут понять, как передавать Улучшенный Геном, была призрачной, но успех зависел в том числе и от усилий Сакуры.

— Здорово. Я… тоже кое-что сейчас делаю с чидори, — расплывчато ответил Саске.

Ничего нового — Сакуре казалось, что за время пребывания в убежище Саске изобрёл десятки, если не сотни вариаций любимого дзюцу. Оно и в своей классической форме было грозным оружием, но Саске доводил его до совершенства. Не было смысла распыляться, когда времени было так мало. Сакура и себя винила за то, что лезла в несколько областей сразу, однако ни в одной из них она целого ответа не видела. Чтобы изучать чакру, нужны были базовые знания анатомии, химии, физики, а их неразрывно связывала математика, и ответ прятался на стыке наук.

— Покажешь? — Сакура была бы совсем не прочь увидеть, чему научился Саске.

Саске часто тренировался в одиночестве, и далеко не всё демонстрировал даже своему учителю. В конце концов, он собирался однажды убить Орочимару, а для этого ему нужны были козыри в рукаве. Это и Сакура не видела, хотя подозревала, что не сможет оценить прогресс. Да, Саске становился сильнее, но в этом множестве молний для той, кто стихией молнии вообще не владел, разобраться было непросто.

— Не сегодня.

Сакура кивнула. Хорошо. Значит, на то были свои причины. Повторять просьбу, умолять его, убеждать, обижаться — всё это было заранее бессмысленно. Та Сакура, которая могла дуться или закатывать глаза, осталась где-то в другой жизни, в Конохе.

— Ты спишь вообще? — спросил Саске. Резко, как будто вопрос вырвался против воли.

Сакура моргнула. Это было неожиданно. Прежде бы она пищала от радости от такого жеста заботы, а теперь не ощутила почти ничего, кроме слабого тепла внутри. Почему она вообще так много думала о себе прошлой, когда была рядом с Саске? Уж не скучала ли? Та тринадцатилетняя она была смелой, открытой, наивной. Она без сомнения надела ошейник, а сумела бы она повторить это вновь?

— Сплю, — ответила она, улыбнувшись. — Я в порядке, правда.

Следовало больше заботиться о себе: будет плохо, если она не доживёт до того дня, когда всё решится. С каждым днём напряжение становилось всё сильнее. Если бы только удалось снять ошейник! Почему вообще Саске задал такой вопрос? Она моргала чаще, чем следовало, неужели он заметил это? К его наблюдательности невозможно было привыкнуть.

— Будь осторожна, — после долгой паузы произнёс Саске. — Ты нужна мне… живой.

Не «ты нужна мне», а «ты нужна мне живой». Разница была огромной, и Сакура прекрасно её понимала. Ни о каких надеждах на взаимную любовь речи и не шло, по правде говоря, она и сама к Саске романтических чувств давно не питала. Когда они погасли — месяц назад, два, год? Это произошло слишком постепенно, чтобы можно было назвать момент. И всё же они нужны были друг другу живыми вовсе не только ради взаимной выгоды, и это было ценнее всего.

* * *

Погода в последние дни была слишком прекрасной, чтобы её игнорировать. Сакура с Кабуто снова выбрались наружу, расположившись неподалёку от места, где совсем недавно призывали Нони. Это напоминало пикник: они взяли с собой фрукты, расстелили полотно на сухой осенней траве и наслаждались ещё греющим солнцем. Это было бы даже милым, если бы получилось исключить из картины тот факт, что разговор они вели об экспериментах над людьми.

— …Проблема не в том, что тела не принимают Улучшенный Геном. Опасность возникает при его первом использовании: организм плохо понимает, что с ним происходит и использует слишком много чакры. Даже если порез будет небольшим, на его заживление сразу выделится всё, что есть, и поэтому подопытный умрёт.

Сакура понимала, зачем он привлёк её к этой работе: их желания удивительно совпали. Ему нужен был помощник и генератор свежих идей, а ей — Улучшенный Геном. Он и раньше привлекал её к своим проектам, но прежде это были мелочи. И тут возникал ожидаемый вопрос: как долго она будет закрывать глаза на очевидное?

— Сколько было… подопытных? — спросить это было трудно, но необходимо.

Знать, что люди умирают — это одно, косвенно быть с этим связанной — второе, и напрямую участвовать — третье. Сакура была однозначно против последнего, но смирилась с неизбежностью первого, а со вторым ещё не определилась.

— Последняя группа из четырех добровольцев-наемников, погибла две недели назад. До этого — еще три группы за последний год. И несколько десятков животных, разумеется, — спокойно ответил Кабуто.

Сакура была склонна ему верить. Здесь её научили: быть жестоким и сумасшедшим маньяком в исключительной степени невыгодно. Кабуто нужны были подробные и честные отчёты подопытных о самочувствии, а этого можно было достичь только если те пошли на риск самостоятельно. Им либо заплатили достаточно денег, либо они уже были достаточно тяжело ранены, чтобы не брезговать любыми средствами.

— Скажу довольно очевидное, но что, если ставить печати на места ран, чтобы те сохраняли чакру? — предложила Сакура. Она догадывалась, что Кабуто уже думал об этом, и хотела знать, почему это не сработает.

— Печати требуют чёткости и точности, а любая рана нарушает целостность рисунка. Я пробовал, но печати ломались и люди продолжали умирать.

Да, это определённо не была простая задача. А теперь ещё была и свалившаяся, как снег на голову, Нони. Сейчас Нони спала в комнате Сакуры. Она до сих пор была слаба, а может, и вовсе по природе не могла быть энергичной и полной сил. Сакура положила её прямо на кровать: она никогда не была брезгливой, а ящерка выглядела чистой. Тем более, что класть на пол не позволяли приличия: раз Нони обладала рассудком, то к человеку она была ближе, чем к животному.

По сути, это всё была одна и та же проблема, что в использовании способностей Нони, что при попытках не отправиться к предкам от побочного эффекта Улучшенного Генома: перепад объёма чакры, истощение организма. Даже если Кабуто утаил бы часть результатов, Сакура всё равно нашла бы применение тому, что удалось получить.

— Что, если подготовить человека перед экспериментом и увеличить скорость восстановления?

Объём чакры слишком зависел от генетики, и пусть и увеличивался с тренировками, но слишком медленно, поэтому Сакура много думала не о том, как сделать его больше, а о том, как сделать так, чтобы даже малое количество не заканчивалось. Контроль чакры, затраченной на дзюцу, помогал, но его было недостаточно.

Согласно исследованиям Конохи, люди, регулярно жертвующие кровь в больницы, переносили кровопотери легче. Сакура предполагала, что чакра работала примерно также. И всё же доноры сдавали кровь в небольших количествах, но регулярно, это не походило на расход чакры во время битвы, когда шиноби с ног валились от изнеможения.

— Если мы ускорим восстановление чакры, это может помочь, — продолжила развивать мысль Сакура. — Надо только придумать, как обеспечить её стабильный, но контролируемый отток.

— С этим не возникнет сложностей. Привлечём Джиробо и Ёроя, — Кабуто выглядел заинтересованным.

Джиробо умел поглощать чакру при помощи стихии земли, и теперь Сакуре было досадно, что она не додумалась до этого раньше. Может, смогла бы убедить Джиробо помочь, не говоря ничего Орочимару. Имя Ёроя показалось ей смутно знакомым, кажется, они даже встречались, но где?

— Ёрой был членом моей команды во время экзамена на чуунина, — подсказал Кабуто. — Он проиграл Саске во втором туре.

Вот теперь Сакура смогла вспомнить даже внешность Ёроя. Там особенно нечего было вспоминать — маска и очки закрывали большую часть лица, но образ крепко впечатался в память. Ёрой казался заносчивым и высокомерным, поражение от Саске должно было больно ударить по его эго, таил ли он обиду до сих пор? Сакуре хотелось верить, что нет, но Ёрой был шиноби, а большинство шиноби были горды.

— Мы точно можем ему доверять?

— Доверять нельзя никому и никогда, — ответ Кабуто был предсказуем. — Ёрой достаточно благоразумен, чтобы не предавать нас чисто из вредности. Разочаровавшись в его даре, господин вскоре после нападения на Коноху отослал его собирать информацию по мелким странам. Уверен, он будет рад вернуться.

Это обнадёживало. Забирая чакру можно было легко убить, а затем списать на неосторожность, а Сакуре не хотелось, чтобы эксперимент завершился этим.

— Ютака и его люди. Они всё равно пока болтаются без дела — попробуем подвердить твою гипотезу на них, — чуть подумав, сказал Кабуто. — Шиноби там кроме Ютаки двое, остальные простые люди — чакрой не обделены, но её слишком мало.

— Если всё пройдёт успешно, то ты и Улучшенный Геном на них проверишь? — голос у Сакуры слегка дрогнул.

— А как иначе? Мы ведь ради этого всё и делаем.

Значит, без жертв не обойтись. Пусть они будут и добровольные, пусть она и сделает всё, чтобы их было как можно меньше — они неизбежны. Кабуто мог сколько угодно говорить о том, что это неизбежно, что наука требует, что без смертей не бывает прогресса, и деревни тоже убили немало своих людей в поисках силы. Она всё это и так знала, но легче не становилось. Существовал лишь один способ хотя бы частично снять с себя груз вины:

— Я тоже хочу участвовать в эксперименте.

— Нет. И это не обсуждается. Ты нужна мне с функционирующей системой чакры.

Нелепость — Сакуре второй раз за день говорили об её нужности и незаменимости. Счастливее она от этого не стала, ближе к тому, чтобы выжить — тоже.

— Я не прошу Улучшенного Генома, только ускорить восстановление чакры.

Она хотела владеть силой Нони. Невероятная удача, что она решила призвать именно ящерицу, способности которой идеально подходили для неё. Она ничем не рисковала, но становилась причастной к опыту не только со стороны хладнокровного наблюдателя.

— Это можно устроить. Надеюсь, ты осознаёшь возможные последствия.

Сакура осознавала — иначе бы и не предлагала. Чакра была ещё недостаточно изучена. Даже контролируемая трата чакры могла быть опасна: в своих рассуждениях Сакура могла либо проглядеть что-то, переоценить свои силы или допустить другую, не менее фатальную ошибку. Но бездействие тем более значило смерть.

— Спасибо, что разрешил, — хотя она и не видела очевидных поводов для отказа, до последнего она боялась услышать от Кабуто решительное «нет».

— И откуда у тебя столько веры в меня, Сакура? — горько усмехнулся Кабуто. — Ещё вчера ты говорила, что боишься кинжала в спину от меня, а сегодня — просишь, чтобы я разрешил тебе положить жизнь на алтарь науки?

— Я тебя и не верю, — едва ли Кабуто верил сам себе. — Но ты не предашь Орочимару, а я ему ещё нужна, чтобы как-то сдерживать Саске.

Кабуто печально рассмеялся. Это был странный звук, тихий, медленный, размеренный, словно он сам убеждал себя в том, что это смешно:

— Глупая. Господину уже давно никто не нужен.

И как это понимать? Нет, Орочимару стал отстранённей и… миролюбивей что ли, но Сакура не ожидала такого откровения от Кабуто. Он должен был до конца защищать своего господина, убеждать себя и других, что всё в порядке — почему он вёл себя иначе? Неужели считает, что скрывать это уже не имеет смысла?

— И всё же. Мы слишком через многое прошли, чтобы ты убил меня просто так, — продолжила стоять на своём Сакура, устав подбирать аргументы.

— Причина всегда найдётся, — не остался в долгу Кабуто. Даже здесь, на залитом солнцем лугу, их бесконечная, ставшая привычной пикировка продолжалась.

Вдали взлетела стайка ласточек — на зиму они покидали эти края. Прежде вид перелётных птиц вызывал у Сакуры смешанные чувства: да, была тоска, но и была надежда, знание, что весной она увидит их возвращение. А теперь был страх — что, если не увидит?

— Ты знаешь легенду о мартлетах?

Переход был внезапен — в духе Кабуто. Сакура лихорадочно пыталась вспомнить, что такое мартлет вообще. По рисункам из книжек — что-то вроде стрижа, вот он о них и вспомнил, по сути — изображение в геральдике для младшего сына знатного рода. Что-то вроде знака: «Ничего в наследство ты не получишь, зарабатывай честным трудом».

— Птички без лапок, да? — у стрижей они были, но очень маленькие, неудивительно, что легенда родилась.

— В университете в стране Воды, в котором я учился, они были на гербе. Нет лапок — значит, нет возможности остановиться, а значит их поиск знаний и истины вечен. Раньше меня это вдохновляло. А теперь я думаю — толку в этом стремлении, если оно вынужденное, а рано или поздно, крылья надломятся и птица падёт — насмерть?

Звучало и в самом деле жутко. Без отдыха, без перерыва — только вперёд, чтобы потом всё равно умереть. Упорный труд не ради труда, а лишь чтобы выживать — вот истинное значение мартлета на гербе. Если продолжать аналогию Кабуто до конца, то она была мартлетом, и перед ней была кирпичная стена, лететь до которой оставалось всё меньше времени, а она неслась на неё, не имея и шанса остановиться. Или он говорил не о ней?

— Рано или поздно все мы умрём, — заметила она. Это было и правдой и ложью одновременно: правдой, потому что это было на самом деле так, и ложью, потому что спокойствие в голосе было наигранным. — Но мартлеты достигнут больше, чем те птицы, которые даже не пытались подняться в небо.

— Поэзия, — фыркнул Кабуто с презрением. — Лирика и пафос.

— Не я первая придумала это сравнение.

— Но ты превратила его в фарс.

— Оно было фарсом с самого начала.

— Если для тебя любые легенды и их толкования — чушь, то это не научность, а узость мышления.

Этот спор, как и множество других до него, мог продолжаться вечно, но обычно перепалка заканчивалась тем, что надоедала кому-то одному, либо сразу обоим. Неудивительно, что на какой-то фразе она вдруг резко оборвалась, а затем Кабуто, как ни в чём ни бывало, произнёс:

— Завтра прибудет Ютака с его людьми. Позаботься, чтобы они обустроились и не совали нос туда, куда им не стоит. И найди, куда пристроить Хиоти — я, если честно, без понятия.

Предвкушения по поводу знакомства с Ютакой Сакура не испытывала. То немногое, что она о нём знала, не говорило о нём ничего хорошего. Наёмник, связанный с АНБУ Тумана, перебежчик, который при первой же опасности спрятался за спину Орочимару — уважать здесь было не за что. Стоило надеяться лишь на вменяемость — как и в случае с Ёроем, близких отношений не требовалось. Что касалось Хиоти, то она из всех представляла наименьшую угрозу. Или Сакура недооценивала девушку? Кабуто отзывался о ней как о полной дуре, но именно Хиоти спровоцировала драку в трактире, отвлекая внимание от убийства Ринджи. Значит, какие-никакие, а мозги у Хиоти были, а безобидная внешность могла обмануть любого.

— Хорошо. Я всё сделаю.

Подул сильный ветер, и по коже пробежали мурашки. Сакура заметила, что даже Кабуто поёжился. Прохлада ему не грозила, но он, как и любой человек, продолжал чувствовать холод и жар — это было необходимо для выживания.

— Замёрзла? — Кабуто заметил её дрожь. — Идём внутрь.

Даже от недолгой прогулки Сакура чувствовала себя отдохнувшей. Она чувствовала нечто вроде вдохновения, если это слово можно было применить к научной работе. Хотелось думать — много, плодотворно, результативно. Но сбыться этим мечтам было не суждено.

— Господин Орочимару просит всех собраться в тренировочном зале, — с этими словами у входа их встретил Джиробо.

На лице у последнего члена Четвёрки Звука явственно отображалось недоумение — свои мысли и чувства он никогда не скрывал, да и не пытался. Что куда удивительней, схожее выражение Сакура разглядела и на лице Кабуто, пусть тот же скрыл его за маской мнимого спокойствия. Выходит, змеиный саннин даже его не посвятил в свои планы? Тренировочный зал был просто самым крупным помещением в убежище, вероятно, был выбран исключительно поэтому, но что такое хотел сообщить Орочимару сразу всем? Подожди он хотя бы один день, и к этим «всем» примкнул бы и Ютака с отрядом, но им никто не доверял, выходит, информация была в той или иной мере секретная: в убежище было всего несколько людей.

Зал больше походил на арену: высокие трибуны поднимались ярусами, уходя в темноту под самым потолком. Саске расположился у самого верха, тень почти полностью скрывала его, так что Сакура не проглядела его только благодаря красной шевелюре Карин, расположившейся рядом с ним.

На нижнем ярусе сидел симпатичный темноволосый парень в очках. Сакура бы ни за что в жизни не узнала бы его, если бы не обсуждала только что его сокомандника. Прежде он носил маску, закрывающую большую часть лица, но что-о его всё равно выдало — взгляд, что ли? Мисуми был в одной команде с Кабуто и Ёроем на экзамене на чуунина, но его способности вспомнить сходу не получилось. Впрочем, едва ли его можно было назвать слабым — тогда бы Орочимару не держал его столько у себя на службе. Его появление точно было связано с тем, что их здесь собрали.

Сакура и Кабуто сели где-то посередине, не дойдя до верху, но и избегая компании Мисуми. Провожавший их Джиробо с кряхтением сел в метре от них. Без змеиного саннина шесть человек — собирать их в таком большом помещении было совсем необязательно.

Орочимару не был бы самим собой, если бы не вошёл последним, когда все уже расселись — медленно, степенно, всё ещё пугающе. Сколько бы Сакура ни пыталась, привыкнуть к нему было невозможно. Единственное, что она могла — это не смотреть ему в глаза, не встречаться с ним взглядом, не видеть этой жажды убивать…

— Рад, что все пришли, — прошипел Орочимару. — Мы редко собираемся все вместе, и я считаю это большим упущением.

Сакура беззвучно хихикнула в ладошку, до того нелепо эта фраза прозвучала здесь. Орочимару и сам это осознавал — у змея чувство юмора было, пусть и вполне своеобразное.

— Мы стали разобщены, и это необходимо исправить. Как известно, ничто не сближает людей лучше, чем совместное убийство.

Интересно, как к такому сплочению команды отнеслись бы в Конохе? Если Сакуре удастся вернуться в деревню, определённо, надо будет поделиться этим оригинальным способом. Пока что она продолжила слушать.

— Меня не волнуют дела деревень. Пусть они и жаждут моей смерти, они не опасны, пока грызутся между собой, — продолжал Орочимару. — Акацуки — вот наш настоящий враг, и чем дольше мы ждём, тем большую силу они набирают.

Акацуки. Если так подумать, вполне ожидаемо. Во-первых, насколько Сакура знала, Орочимару и сам когда-то был членом организации, и ушёл оттуда самовольно. Во-вторых, в каком-то смысле для Орочимару они были конкурентами: прежде лишь одно его имя заставляло преступников всех стран дрожать от страха, теперь же в мире появилась другая сила, способная затмить его репутацию. Но как это сочеталось с тем, что Итачи, брат Саске, тоже состоял в Акацуки? Саске бы не позволил Орочимару влезать в его месть, её он должен был совершить самостоятельно. Сакура не знала, стоит ли спрашивать, но Орочимару ещё не закончил речь:

— Не стоит недооценивать противника. Проще всего будет расправиться с ними по одиночке, и первой целью я выбрал Сасори. Благодаря информации от Мисуми и работе Кабуто, мы имеем достаточно, чтобы начать подготовку к его убийству.

Работе Кабуто? Какой? Сакура сходу не могла ничего припомнить, но Кабуто на то и был лучшим шпионом Орочимару. Всё это время он выполнял поручения, которым она не замечала?

— Ты хочешь убить только Сасори? — вмешался Саске, видимо, тоже подумав об Итачи.

— Пока что — да.

Сакура не сомневалась, что Орочимару бы предпочёл видеть в могилах весь состав Акацуки, но временно выбрал приоритетную цель. С чем был связан выбор? Она знала слишком мало. Тренировка, наблюдения, расчёты — это всё занимало слишком много времени, чтобы интересоваться ещё и ниндзя-преступниками.

— Хорошо, меня это устраивает.

Эти слова не означали, что Саске согласится помогать Орочимару: принимать участие в устранение Сасори он стал бы только если бы выгода для него была очевидна, а просто так устранять противников змеиного саннина он бы не стал. Значило ли это, что и Сакуре не стоило вмешиваться? Не то что бы это зависело от неё.

— В ближайшие месяцы мы займёмся подготовкой. Мисуми передаст вам данные, которые ему удалось узнать об Акацуки. Завтра прибудут новые люди. Никто из них не должен узнать о планах до тех пор, пока я сам не решу им это рассказать. Свободны.

Мало было Сакуре беспокойств за свою жизнь и за Саске, мало ей было Нони и исследований Кабуто — теперь ещё и Орочимару вдруг ни с того ни с сего решил начать действовать. Почти два года прошло с тех пор, как он напал на Коноху, и после он почти не предпринимал активных действий. Да, шпионы бегали туда-сюда по деревням, выполняли несложные миссии, но конфликтов с сильными сторонами Орочимару избегал, набираясь сил. Он зашевелился потому, что Акацуки стали представлять угрозу или была другая причина?

— Мог бы нас и не собирать, — проворчала Карин, поднимаясь с места, когда Орочимару покинул зал — пока змеиный саннин был рядом, никто не вставал. — Передал бы и дело с концом.

— Он любит театральность, — отозвался Мисуми, спускаясь с нижнего яруса. В его голосе слышалась усталая покорность судьбе. — И напоминать нам, кто здесь главный.

— Ты много болтаешь, — скривился Кабуто. — Радуйся, что господин вообще позволил тебе здесь находиться.

А от Карин он бы такие слова пропустил мимо ушей — вероятно, к Мисуми он относился ещё хуже. К тому же, Орочимару ушёл только что, а в присутствии господина в последнее время Кабуто становился фанатичен.

Мисуми пожал плечами спокойно, без тени обиды. Сакура тут же почувствовала прилив симпатии — такая выдержка заслуживала уважения.

Ей же понадобится куда больше, чем просто уравновешенность. Страшно — до угрозы жизни в лице Сасори намного меньше времени, чем до абстрактного «когда Орочимару попытается захватить тело Саске». А рядом будут Кабуто, люди Ютаки и Мисуми — те, кому она точно не может доверять. Если всё получится и ей удастся научиться скрываться у Нони, то в бой она будет идти с новой, нераспробованной техникой. Некстати вспомнилось мрачное пророчество Кабуто про мартлетов. «Рано или поздно, крылья надломятся и птица падёт — насмерть». Сакуре умирать не хотелось.