Дом Луны и Солнца (джен)

Похороны были тихие. Людей, пришедших проводить Айру в последний путь, было немного — знакомые семьи Сипп, какие-то родственники, несколько одноклассников Лори, их соседи по дому. Я молча стоял рядом с другом, слушал монотонные молитвы, которые произносил низенький лысоватый священник, и постоянно ловил себя на мыслях, которые совершенно не соответствовали моменту. Это был чудесный, ясный день. В чистом голубом небе, распахнувшемся над нами, сияло теплое весеннее солнце, где-то неподалеку весело щебетали птицы. Все вокруг говорило о просыпающейся, побеждающей жизни, а перед глазами у меня был темный деревянный ящик, стоящий рядом с черной ямой. Гроб был еще открыт, и землисто-серое лицо умершей казалось еще более неестественным на фоне белоснежной наволочки и покрывала, которым она была закрыта до самого подбородка. Я смотрел на Айру и почти не мог узнать ее. Она была больше похожа на большую куклу, которую нам почему-то нужно было спрятать в земле. Я никак не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Настоящим и пугающим было лишь белое, застывшее лицо тетушки Флиры, на которую, признаюсь, я вообще старался не смотреть. Я уставился в небо, до моего сознания доходили лишь обрывки фраз, которые произносил священник. Остальные взрослые повторяли вслед за ним.

«Мы отдаем в Твои руки это дитя с надеждой на встречу там, где нет ни боли, ни смерти…»

«Просим о прощении…»

«Утешь тех, чьи сердца горят болью утраты…»

Я молчал. Я не мог заставить себя издать хотя бы звук. Это была не боль, не страх — мной владело какое-то оцепенение и растерянность. От контраста этого сияющего, ликующего неба и этого отшлифованного ящика, этого заостренного серого, почти неузнаваемого лица на белой подушке.

Молитва закончилась, священник закрыл свою книгу и сделал шаг в сторону. И тут из группы людей вышла одна из женщин и начала петь. Что-то тихое, спокойное, наполненное нежностью и болью. Слов было почти не разобрать — это явно был кифорский. У меня перехватило дыхание — едва взглянув я сразу ее узнал. Одна из обитательниц Пестрянки. В тяжелые морозные дни я не раз слышал, как она поет вместе с другими…

Кажется, слезы хлынули у всех, кто находился там в этот момент. Однако, женщина полностью владела собой. Ее голос звучал ровно, чисто, постепенно становился все сильнее, и спокойная песня, больше похожая на колыбельную, раскрывалась, разрасталась и все больше напоминала горестное рыдание. Но все же она ни на мгновение не срывалась в истерику, в то фальшиво-надрывное причитание, каким иногда сопровождаются похороны. Нет, это было настоящее прощание, полное боли, благодарности, непостижимого достоинства. Душераздирающее, но вместе с тем наполненное силой. Слушая песню, я будто вернулся в собственное тело и, почувствовав боль, наконец избавился от ощущения нереальности.

Когда певунья умолкла, наступила удивительная тишина. Даже птицы стихли, даже озорной ветерок перестал трепать волосы. В полном молчании над гробом склонилась тетушка Флира. Следом за ней — дядюшка Гродий. Коснулся лба дочери и через мгновение отошел в сторону, крепко прижав к себе белую, как привидение, жену. Лоркус, судорожно вздохнув, тоже шагнул ко гробу сестры, поцеловал умершую, погладил по голове и… Тогда я совершил, наверное, самый отважный поступок в жизни — я тоже подошел и прикоснулся губами к ледяному лбу. Мне казалось, что если я не сделаю этого, потом я никогда не прощу себе эту трусость. Я должен был хоть как-то отблагодарить ее. Хотя бы на прощание…

Подняв голову, я сделал шаг назад и встретился взглядом со стоящим рядом Лоркусом. Бедняга выглядел так, будто вот-вот упадет или закричит. Я едва сжал пальцами его плечо, когда Лоркус вцепился в меня мертвой хваткой, дрожа и всхлипывая. Счастливчик, он мог плакать…

Едва закрыли гроб, мы все почти сразу ушли, чтобы могильщики могли сделать свою печальную работу. Лишь кто-то из мужчин остался присматривать за ними, чтобы по обычаю установить временную крышу из двух досок сложенных домиком, и укрыть свежий холмик сосновыми ветками, цветами и лентами. Мы медленно приближались к воротам кладбища. Я шел рядом с Лоркусом, который уже немного успокоился и только судорожно вздыхал. Впереди шагали его родители. Они по-прежнему обнимали друг друга…

За воротами началась негромкая суета — люди рассаживались по повозкам, кто-то прощался, обнимался, начались какие-то разговоры. Я проводил Лори до повозки его родителей, молча сжал его плечо и, неловко кивнув на прощание, быстро улизнул. Я не смог найти какие-то слова для его родителей, не знал, как выразить то, что чувствую, и совсем не хотел идти на поминальный обед. Сама мысль о еде сразу вызывала приступ тошноты… Поэтому я, обогнув новую часть кладбища, почти бегом бросился к старым воротам — там в двух шагах был дом матушки Марры.

Она открыла дверь и молча меня обняла. И это было ровно то, в чем я больше всего нуждался в ту минуту.

Потом я долго сидел с ней рядом и, не говоря ни слова, наблюдал, как она чинит старое лоскутное одеяло. Мне нужно было некоторое время, чтобы прийти в себя — грудь будто сжали тисками. Тягостное оцепенение понемногу отступило, и Марра сразу это почувствовала — она отложила свое шитье, я сел поближе и, прижавшись щекой к ее теплому плечу, закрыл глаза. Она снова обняла меня.

— Встреча, — вдруг тихо произнес я, не открывая глаза. — Они так часто повторяли это… А ведь никто не знает, что на самом деле.

— Почему же, — мягко ответила Марра. — Ритти, после всего, что ты узнал за последнее время, неужели ты думаешь, что все заканчивается вот так? Деревянным ящиком, закопанным в землю? Жизнь бесконечна, дорогой. Просто одна глава дописывается, а потом начинается другая…

— Какая другая?

Я вдруг снова ощутил знакомую злость. Поднял голову, сжал кулаки и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, произнес:

— Глава… Что же это за автор такой! Ее дед жирует в столице в пятикомнатных хоромах, даже на похороны внучки не явился. А она…

Я задрожал от нахлынувшей ярости.

— И в чем смысл вообще? Что она вообще видела в жизни, кроме подвала? — горячо продолжил я. — Просто какое-то несправедливое гадство!

Марра вздохнула и после недолгого молчания поднялась, взяла в остывшем очаге небольшой уголек, потом отрезала от катушки с нитками небольшой фрагмент и протянула мне.

— Вот смотри. Представь, что нитка — это какой-то человек. Вся его судьба, желания, мысли, поступки. Давай предположим, что этот человек совершил что-нибудь ужасное. И чистая нитка стала грязной.

Она испачкала нитку углем.

— Как думаешь, что было бы справедливо? Что нужно сделать с таким злодеем?

— Наказать! — твердо ответил я. — И не позволять больше причинять вред другим.

— Хорошо, — сказала она.

Она подожгла нитку. Одно мгновение — и нитка исчезла.

— А теперь посмотри, — продолжила Марра.

Она взяла цветной лоскут, приготовленный для починки одеяла.

— Наш мир — это не пучок отдельных ниток, Ритмар, — сказала она. — А ткань, где все тесно взаимосвязано. Гораздо теснее, чем на этой ткани. Тут только продольные и поперечные нити, в мироздании все в миллион раз сложнее. Когда кто-то совершает что-то плохое, это всегда влияет на всех окружающих, на весь мир. Есть обычные ссоры и глупости, которые похожи на пыль, которую можно просто стряхнуть, и ткань будет снова прежней. А есть настоящее злодейство, когда люди уничтожают, предают друг друга. И тогда в ткани появляются черные выжженные дыры.

Она ткнула горящей спичкой в середину лоскута и потушила занявшийся было огонек. В ткани появилась дырка.

— Сможешь посчитать, сколько ниток повредилось только от одной спички? — спросила она, протянув мне лоскут.

Я поднес его к глазам и вздохнул.

— Много, — констатировал я.

— Так происходит и в реальности, — продолжила она. — Кто-то один начинает творить зло, и это выжигает дыры в судьбах самых разных людей. И последствия одного ужасного поступка еще много десятков лет могут отравлять жизнь других. Мы все, словно эти нити, Ритмар. Тесно переплетены друг с другом. И невозможно сжечь наказанием одного злодея — он также связан с остальными. Чтобы его наказать, нужно вынуть нитку из общей ткани. Нельзя просто взять и сжечь плохую нитку, понимаешь?

— Получается, что каждый гад будет делать дырки, когда захочется, так что ли? Ткань ведь совсем испортится! — воскликнул я.

— Ты начинаешь понимать, — улыбнулась Марра. — К счастью, не все люди делают подлости такой силы, чтобы делать дырки в мироздании. Есть много людей, которые стараются жить по совести, не причиняя вред другим, делая добро, помогая тем, кто в беде. Ты же видел! Иногда даже отдать кому-то старые башмаки — это уже важный вклад. Тебе они уже не нужны, а кого-то спасут от холода и болезни. И вместо черноты, которая разъедает мир, появляется крошечная искра тепла. Как золотая нить, соединяющая двух совершенно незнакомых людей. Только благодаря этим бесчисленным золотым нитям наш мир еще не превратился в лохмотья и не пропал.

— Кто-то постоянно портит, а кто-то постоянно чинит, — сделал я вывод. — А что, если злодеев будет больше и они победят?

Марра снова улыбнулась.

— Ритти, солнышко, они не могут победить. Потому что они ничего не создают. Только разрушают и уничтожают. Но если можно сжечь ткань, разрушить дом, уничтожить вообще любой материальный предмет, то бессмертную душу уничтожить нельзя. Тело умрет, но душа все равно будет жить. И что будет дальше? А дальше — вечность. Каждое творение Мастера рано или поздно вернется в Его руки. А там сохраняется только настоящее — любовь, правда и добро. Все остальное просто исчезает, сгорает, как испорченная нитка. Знаешь, как быстро найти иголку в охапке сена? Просто бросить охапку в огонь. Все лишнее сгорит, а иголка останется. Если было в душе человека что-то настоящее, он просто идет дальше. Великий Мастер не потеряет ни одной крепкой нити и каждому даст новую дорогу, новое начало… А если ты всю душу потратил на ложь, ненависть и жадность? Что от тебя останется? То же, что осталось от нитки, которую мы с тобой сожгли. Прах.

— А у Айры даже не было времени немножко пожить, — вздохнул я. — Наверное, она могла бы сделать много хорошего. Если бы ей дали шанс…

— Думаю, что кое-что ей все-таки удалось, — откликнулась матушка. — Раз ее история так сильно тебя задела. Когда умирает пустой, никчемный человек, окружающие испытывают облегчение, а не горе. И никогда не мучаются такими вопросами, как ты сейчас… Да, ей было отмерено совсем немного. Мы не знаем, почему. Возможно, как думает ее мама, это расплата за грехи деда. Возможно, что нет — мы не можем знать, какие выжженные дыры повредили нить судьбы Айры Сипп. Но важно не это, Ритмар. В конце концов, каждый человек сталкивается со злом и болью. К сожалению, всегда будут те, кому плевать на чужие страдания, кто не думает о последствиях своих поступков. Кто ради достижения своих целей готов идти по трупам… Мы с тобой можем до бесконечности искать виноватых, злиться и мечтать о возмездии — поверь мне, это не принесет ничего, кроме пустоты и новых разрушений. Новых дыр… Но можно делать так, как делала эта девочка — радоваться каждой крупице жизни. Сохранять и беречь тепло и добро в сердце. Не впускать внутрь ожесточение и ненависть. Не тратить время на пустые сожаления, а использовать любую возможность, чтобы любить. Творить. Помогать другим. А если не можешь помочь, то хотя бы не причинять вред, не разрушать. Не усугублять чужие бедствия.

— Тетушка Флира говорила, что она сочиняла замечательные сказки, — тихо проговорил я. — И несмотря на болезнь, почти никогда не жаловалась…

— Она была радостью для своей семьи, — ответила Марра. — И они навсегда сохранят в сердце тот свет, который она им дарила. А значит, немало успела сделать за свой короткий век. И оставила после себя много хорошего. Настоящего. И их связь не прервется. Просто станет другой. Потому что над теми, кто любит, смерть не властна. Любовь всегда сильнее смерти.

Я вспомнил, что сказала тетушка Флира об отношении Айры ко мне, как она смотрела на меня, и подумал: выходит, и эта связь останется. И вдруг ощутил, просто почувствовал всем своим существом, что это правда. Пусть ей будет хорошо, подумал я, вздохнув. Она заслужила много-много счастья…

— Ну что, мой дорогой философ, — вдруг улыбнулась Марра. — Облегчил душу немного? Может, хоть чаю попьем или все-таки пообедаем?

Я улыбнулся в ответ и кивнул, вдруг осознав, что умираю от голода.

Когда я с аппетитом поглощал замечательный горячий суп, в дверь постучали. Матушка Марра пошла открывать, я услышал чей-то взволнованный голос, потом они прошли в гостиную, откуда доносились обрывки фраз.

— Ему теперь все известно… Ситуация может в любой момент выйти из-под контроля… Катастрофа… Нужно предупредить, защитить…

Я понял, что случилось что-то очень серьезное. И не ошибся: когда Марра вернулась на кухню, на ней просто не было лица. Я торопливо проглотил последнюю ложку супа, она подвинулась ко мне и еле слышно прошептала мне на ухо:

— Беда, Ритмар. Кормилец узнал о прандуме. Мы все теперь в большой опасности…