Світло і Тінь (гет)

Ждать было противоестественно, невыносимо мучительно. Годы службы приучили меня к действию, к расчёту, к тому, чтобы любая проблема решалась через последовательность конкретных шагов, каждый из которых можно было измерить, оценить и скорректировать при первой необходимости. Сидеть без движения в сыром полумраке убежища, наблюдая, как Аэлин часами выполняет один и тот же тихий, отрешённый ритуал у крошечного мутного окна, а Лиам приносит скудный паёк и молчит о том, о чём мы оба думаем каждую секунду, — это истощало меня быстрее, чем любая погоня или бой.

Но я не имел права действовать вслепую. Моё лицо теперь висело на всех оперативных экранах Департамента от Первого до Четырнадцатого сектора. Протокол ликвидации "Красный ноль" означал, что любая камера в Верхнем городе опознает меня за треть секунды, а перехватчики откроют огонь на поражение без предупреждения. То, что мы сумели оторваться и залечь на дно в Бездне, не делало нас невидимыми — это лишь давало короткую, шаткую отсрочку. Ищейки Системы обязательно начнут фильтровать даже эти трущобы. Наше единственное реальное преимущество заключалось не в том, что нас не могли найти, а в том, что Система пока не понимала моих намерений: для аналитиков Департамента я был взбесившимся Ловцом в бегах, а не человеком, готовящим целенаправленный ответный удар. Геройская спешка убила бы не только меня — она перечеркнула бы последний шанс Аэлин восстановить разорванную память.

Я начал с единственного доступного мне оружия — информации. На третий день после нашего тяжёлого разговора о резонансе я попросил Лиама достать планшет. Условие было жёстким: старый, списанный модуль без заводской геолокации, купленный на чёрном рынке у тех, кто снимал электронику с разбитых сервисных узлов или выменивал у спившихся техников. Но я ни на секунду не позволил себе остаться с этим устройством в нашем убежище.

Планшет был потенциальным радиомаяком. Даже при выключенных модулях связи любая попытка пробить защищённый шлюз создавала электромагнитный всплеск, который дежурные сканеры патрульных "Коршунов" могли зафиксировать с верхних эшелонов. Привести группу зачистки прямо к порогу, где находились беззащитная Аэлин и Лиам, было бы непростительным безумием.

Поэтому каждый вечер я уходил как можно дальше от нашего временного жидища, спускался глубже в технические артерии Бездны — в заброшенный экранированный узел связи под старыми водоочистными сооружениями. Там, среди толстых слоёв ржавого железа, свинцовой оплётки кабелей и постоянного гула дренажных помп, сигнал рассеивался, тонул в промышленном шуме, делая меня невидимым для внешнего пеленга. Я устраивался на холодном бетонном выступе, закутавшись в грязную куртку, клал поцарапанный, треснувший планшет на колени и начинал бесконечную, выматывающую войну с кодом.

Холод узла связи проникал даже сквозь куртку, забираясь под кожу методично, как ещё один невидимый сборщик информации. Пальцы немели быстрее, чем я успевал привыкнуть к клавиатуре планшета, и через несколько часов работы приходилось останавливаться, растирая суставы, чтобы не потерять чувствительность окончательно. Однажды, на исходе первой недели, где-то наверху, в трубе вентиляционной шахты, ведущей к поверхности, послышался характерный низкий гул — патрульный дрон, кружащий над этим сектором Бездны чаще обычного. Я замер, выключив экран, и просидел неподвижно минут двадцать, слушая, как гул удаляется, приближается снова, и наконец стихает окончательно. Такие ночи оставляли после себя не только усталость, но и то особое, вымотанное чувство, которое я помнил ещё по многочасовым засадам времён обычной службы, — только теперь я был не на той стороне облавы.

Поиски заняли не день и не два. На взлом и методичный, осторожный поиск ушло больше полутора недель изнурительной, кропотливой работы.

Первым делом я навсегда отсёк даже мысль о входе под своим служебным идентификатором. Код Ловца-045 был мёртв, помечен маркером максимальной угрозы и находился под круглосуточным триггерным мониторингом. Авторизоваться им значило собственноручно выдать свои координаты.

Вместо этого я обратился к техническим "чёрным ходам", оставленным в самой архитектуре городской сети. Нас, Ловцов, обучали этим обходным путям в Академии вовсе не для того, чтобы мы бунтовали против Системы. Расчёт создателей был куда циничнее: Ловец в условиях городского боя или аварии на магистралях часто оказывался отрезан от центрального сервера. Чтобы сохранять боеспособность в изолированных зонах, мы обязаны были уметь использовать сервисные диагностические лазейки — обезличенные протоколы техобслуживания, предназначенные для рядовых ремонтных бригад. Система учила нас обходить собственные замки исключительно ради поддержания своей тотальной эффективности в форс-мажорных ситуациях. Теперь я обратил эту инженерную практичность против неё самой.

Эти диагностические порты не имели персональной привязки: для центральной нейросети обращение через них выглядело как рутинный опрос датчиков, один из сотен тысяч автоматических запросов, которые инфраструктура генерировала каждую минуту.

Я не приближался к закрытым базам данных и не трогал периметр сектора Зеро — там любая активность вызвала бы мгновенную тревогу. Я двигался кружным путём, через самые неприметные и архаичные ветки: журналы материально-технического снабжения и внутренние архивы Биогенных резерваций, чья цифровая защита не обновлялась добрый десяток лет.

Шаг за шагом, отсеивая мегабайты пустых таблиц, ведомостей расхода хладагента и графиков утилизации биомассы, я пробивался к глубинным формулярам. И на двенадцатую ночь я нашёл след. Конечно, никакой папки с грифом особой секретности не оказалось, это была неприметная сноска в закрытом квартальном отчёте семилетней давности. В разделе перераспределения исследовательских мощностей сухим бюрократическим языком описывалась целевая группа: "Курация и стабилизация аномальных нейросигнатур в рамках оптимизации протоколов подавления когнитивной автономии".

К отчёту прилагался список кураторов проекта. Почти все они были зашифрованы стандартными номенклатурными индексами. Но напротив одной из ведущих позиций стоял комбинированный дореформенный маркер. В закрытых биогенных программах высшего ранга Система иногда сохраняла оригинальные имена ведущих учёных — не из уважения к личности, а потому что авторские нейрохимические патенты и биологические ключи к биосинтезу были исторически привязаны к их исходным генетическим формулярам.

В графе значилось: "Ведущий специалист: Д. Дариан".

Я замер, глядя на мерцающие зелёные пиксели на треснувшем стекле.

Дариан. Имя само по себе было редким, почти архаичным — из тех времён, когда мир ещё не делился на секторы и буквенные индексы. И чем дольше я вглядывался в эту строчку, тем отчётливее в глубине сознания поднимался пласт воспоминаний, который я годами считал обычным информационным мусором.

Биогенные резервации я посещал за время службы неоднократно — раз в несколько месяцев, проводя плановые проверки "на предмет органического заражения" и проходя знакомым маршрутом мимо гигантских стеклянных колб и оранжерей с настоящими растениями, чей запах кружил голову после стерильного озона моего сектора.

В один из таких визитов, года четыре назад, в технологическом шлюзе третьего уровня я нос к носу столкнулся с человеком, который совершенно выбивался из типажа сотрудников Департамента. Ему было за сорок; на нём был помятый, потрёпанный лабораторный халат с пятнами химических реактивов — хотя нашивка старшего допуска на его рукаве говорила о том, что он мог требовать себе новое обмундирование хоть каждый цикл. Он не отвёл взгляда, не вытянулся по стойке смирно и не поспешил освободить дорогу Ловцу, как делали все гражданские. Он посмотрел на меня с мягким, почти осязаемым любопытством — так смотрят на редкий природный феномен, занесённый ветром в лабораторию.

"Впервые вижу Ловца, который смотрит на орхидеи дольше положенных для протокола трёх секунд,"— произнёс он тогда спокойным, низким голосом, без тени издёвки.

Что-то в его тоне тогда застало меня врасплох — не вызов, не праздное любопытство ради поддержания разговора, а тихое, почти профессиональное наблюдение, будто он действительно фиксировал во мне что-то достойное отдельной пометки в собственном, неофициальном журнале. За годы службы гражданские смотрели на меня десятками разных взглядов — со страхом, с ненавистью, с той пустой, вымуштрованной покорностью, которую годами вырабатывает в людях Система. Но не так. Не как на функцию в форме, а как на что-то живое, случайно забредшее туда, где ему не полагалось быть.

"Протокол не запрещает интересоваться флорой", — ответил я тогда, скорее по инерции, чем осмысленно.

Он лишь коротко улыбнулся, будто мой ответ подтвердил какую-то его внутреннюю догадку, и вернулся к своим приборам, больше не удостоив меня ни словом.

Я тогда процедил стандартную формулировку проверки и прошёл мимо. Но его нашивка с персональным допуском и этим самым именем — Дариан — врезалась в память.

Совпадение было абсолютным. Это был не случайный лаборант и не безликий чиновник. Это был человек, стоявший у истоков изучения тех самых нейросигнатур, которыми обладала Аэлин. Живой человек из плоти и крови, чьи знания могли стать ключом к её исцелению и нашему спасению.

Я стёр историю запросов, сжёг буфер памяти планшета аварийной командой, вынул батарею и только после этого поднялся на ноги.

Когда я вернулся в убежище, Лиам сидел на кухне за шатким столом, медленно очищая фильтр для воды. Аэлин уже ушла в дальний угол за перегородку — там царила тишина.

Я положил остывший планшет на стол и опустился на деревянный ящик напротив Лиама.

— Мне нужно знать, числится ли ещё в штате Биогенных резерваций человек по имени Дариан, — произнёс я негромко, глядя Лиаму прямо в глаза. — Исследователь, ведущий специалист по нейросигнатурам. Возраст — около сорока пяти. Если кто-то в этом проклятом городе и знает, как собрать сознание Аэлин воедино после блокаторов Мясника, то только он.

Лиам отложил тряпку, которой протирал фильтр, и несколько секунд молча смотрел на меня — не с недоверием, как в первые дни, а с тем взвешенным вниманием, с каким прикидывают, стоит ли ставка риска той цены, которую придётся за неё заплатить.

— Биогенные резервации охраняются жёстче, чем половина Департамента, — сказал он наконец. — Но у меня есть контакт среди грузчиков, которые возят туда техническое снабжение. Если этот Дариан всё ещё там, мы узнаем. Дай мне несколько дней.