Последний костёр

Тарас собирал рюкзак.

Медленно. Вещи на земле, рядком: сухпай, аптечка, два магазина, фляга, запасной нож, спальник. Разложил ровно, как на проверке. Осмотрел. Начал укладывать обратно.

Нунан сидел у стены, курил. Свет через проём, вечерний, серый. Смотрел.

Обычно Гром собирался быстро, десять минут, рюкзак на спину, пошёл. Сегодня иначе. Достал всё, разложил, уложил. Потом автомат. Отсоединил магазин, пересчитал патроны пальцем, вставил обратно. Оружейное масло, резкое, въевшееся в пальцы. Передёрнул затвор. Предохранитель вниз, вверх, вниз. Положил. Взял второй магазин. То же самое.

Лещ лежал на спальнике, руки за голову. Глаза открыты, смотрел в потолок.

— Берёшь больше обычного, — сказал Нунан.

Гром не обернулся.

Рюкзаки у стены. Три автомата. У Грома два: свой и пустой Лёхин. Почти два года носит оба. Лямки перетёрлись, перешил крупными ровными стежками.

Закончил. Поставил оба рюкзака рядом, лямками вверх. Сел.

Нунан затянулся. Кашлянул коротко, сухо, между затяжками. С ноября. Не замечал.

Гром достал из нагрудного кармана значок, красно-чёрный, маленький, с облупившейся эмалью. Посмотрел. Убрал. Не выбросил.

* * *

Доски трещали, сухие, от поддона, ломались легко. Дым пошёл вверх, потом качнулся: ветер с запада, тёплый, слабый. Лето.

Армейские склады начинались за холмом. Там стреляли далеко, негромко. Короткие очереди, пауза, одиночный. Долг, Свобода, наёмники, не разобрать. Никто не повернул головы.

Нунан разложил три миски. Тушёнка, последняя банка, поделил ножом, на глаз. Жир, чуть сладковатый запах разогретого мяса. Лещ достал хлеб из пакета: чёрствый, подсохший.

Ели молча. Дым тянуло вбок, негустой, горьковатый, смешанный с запахом сырого бетона.

За спиной стена заброшенного здания, в мелких трещинах, которые расползались от угла к углу. Граффити. «Счастье для всех, даром...» — красным, криво, буквы потекли от дождей. Дальше неразборчиво.

Тарас сидел на рюкзаке, миска на коленях. Ел медленно. Лицо в свете костра ровное, без выражения. Фляга рядом, крышка не закручена.

— Знаешь, — сказал Нунан, — как сталкер отличает хороший день от плохого?

Лещ поднял глаза.

— Хороший — когда проснулся, — сказал Нунан. — Остальное — детали.

Лещ выдохнул через нос. Не смех. Отломил хлеб.

Гром — ничего. Ложка в миску, в рот, в миску.

Раньше хмыкнул бы. В первый год точно. Никто не ответил.

— Тарас.

Поднял глаза. Опустил.

— Ты как?

Кивнул. Ложка в миску.

Шутки работали на автопилоте, рот открывался, слова выходили. Никто не ловил.

Нунан вытащил магазин, провёл большим пальцем по губкам, продул, вставил обратно.

Гром протянул Лёщу кружку с водой. Молча. Лещ взял. Гром передвинул два магазина, положил рядом с Лёщовым рюкзаком. Лещ посмотрел, кивнул.

Весь вечер так. Ни слова. Руки вместо голоса: кружка, патроны. Шесть лет в Зоне. Если собрать все слова Грома за последний год, запомнишь наизусть, не напрягаясь.

Далёкие вспышки за складами, белые, короткие. Звук догнал через секунды. Два выстрела. Тишина.

Нунан достал из подсумка болт. Покрутил в пальцах, тёмный, гладкий, стёртый от сотен бросков. Кинул в темноту за костром. Просто так. Стукнул о камень и замолчал.

Зачем, не думал.

* * *

Гром встал первым.

Нунан услышал не шаги, а отсутствие дыхания рядом. Повернул голову. Тарас стоял у края света, где костёр кончался и начиналась темнота. Смотрел вниз.

Лещ сел.

— Что?

Гром присел. Пальцы в землю. Провёл по краю вмятины, глубокая, раздвоенная. Земля мягкая, не подсохла.

— Кабан, — сказал Гром. — Прошёл недавно.

Три слова. Больше, чем за весь вечер. Встал, отряхнул руку о штанину. Вернулся на место.

Лещ кивнул, лёг.

Следы означали другое. Зона вокруг не пуста. Живёт копытами, весом, вдавленным в землю. Где-то за холмом тихий гул, низкий, на грани слуха. Аномалия или подстанция. Не разобрать.

Нунан докурил. Раздавил окурок о землю.

Слабость велика, а сила ничтожна. Фраза с чужого привала, год назад, может два. Нунан запомнил слова, не запомнил кто сказал. Костыль? Кто-то из Свободы? Пьяный голос, гитара фоном, дым. Человека нет, а слова остались.

* * *

Лещ заговорил перед рассветом.

Небо за крышами серое, предсветное. Костёр дотлевал: угли красные, пепел серый. Дым тонкий, вертикальный.

Тарас стоял на карауле у стены. Спиной к ним, лицом в темноту. Автомат в руках.

— Дик.

Нунан не спал. Лежал на спине.

— М.

— Мы вместе.

Голос тихий, ровный.

Повернул голову. Лещ лежал на спине, руки вдоль тела. Глаза открыты.

— Да, — сказал Нунан.

Пауза.