Сказание о Неоскверненном (гет)

«И ты, Мелькор, увидишь, что нельзя сыграть никакой темы, которая не брала бы начала во Мне, и никто не может изменить Музыку вопреки Мне. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется лишь моим инструментом в созидании вещей более дивных, чем он сам мог бы представить».

Айнулиндалэ, Сильмариллион.

«Он [Илуватар] возжелал, чтобы души Людей... обладали силой формировать свою жизнь среди сил и случайностей мира за пределами Музыки Айнур, которая является судьбой для всех остальных существ».

«О начале дней» Сильмариллион.

248 год эпохи Древ.

Безымянная долина где-то в Южном Хараде.

Ультиматум Свирель (а иначе ее слова назвать не получиться), я все же выполнил. Мне не хотелось дабы самка Скрипа так бездарно погибла, а шанс дать дочери обрести силу, невиданную для большинства эльфов, я оценил гораздо больше собственной гордости.

Да, будь на моем месте кто-то иной, то его бы возмутило, что ему смеет ставить условия какая-то птица, вот только я прекрасно понимал, что движет подругой сердца моего почившего товарища.

Страх.

Но не за себя, а за свое потомство. Потомство, которое сохранит себя в первозданном, задуманном Великой Музыкой виде, не опустившись до диких зверей, не способных даже сопротивляться силе Врага. Честно? Будь я на ее месте, но то не факт, что поступил также. Одно дело — говорить словно готов на все ради потомков, другое — на деле принести в жертву себя и половину собственных детей.

Поэтому уже на следующей день Анариэль получила мое согласие и описание произошедшего, второй бы потрачен на уговоры и бесполезные попытки остановить упрямых скворцов, а на третий Свирель вместе со Свиткой покинула долину, отправившись на Север, перед этим наказав зачать ребенка на следующий день и вынести новорожденную на тот самый утес, где произошел наш разговор.

Нам с женой и дочерьми ничего не оставалось, кроме как простится с ними, напоить до предела освященной водой и молится Эру, дабы их путешествие выдалось спокойным и они вернулись целыми и невредимыми, а не повторят судьбу Скрипа.

Весь следующий год я провел как на иголках.

Готовил, ел, спал, вышивал, ковал, обрабатывал древесину, разговаривал с дочерьми, ходил в долгие, многодневные походы за пределы долины. В них я пересекал безжизненные реки, отвесные скалы, голые равнины и буреломы, оставшиеся от выгоревших древних лесов, где часто находил выжившие коренья, худые плоды и диких зверей, чье мясо уже давно стало нашим главным блюдом, не смотря на легкую неприязнь.

Однако делал я все это... плохо, спустя рукава, не вкладывая в свой труд ничего, кроме необходимых стараний. Без души, если можно так сказать. В то время большая часть моих сил и мыслей было направленно на другое — попытки осознать те самые слова Свирели и что из них вытекало.

«Потому что всему свое время, — говорила она, сидя у меня на коленях. — Если дитя хочет появиться сейчас, то оно и должно появиться сейчас. Не через год, не через столетие, не через тысячелетие. Сейчас. Таков непреклонный закон природы и мироздания».

Тогда я не обратил на эти слова особого внимания, но, пообщавшись с ней больше, понял: это был прямой намек на Великую Музыку и нашу обязанность ей следовать.

Великая Музыка… Звучит красиво и поэтично, а также хорошо отражает действительность, в которой существует наш мир, однако для лучшего понимания человеку из моего прошлого мира лучше бы подошло другое слово.

Судьба.

Бесконечный поток времени, где все события заранее предопределены или спланированы, либо изначально, либо какой-нибудь сверхсильной сущностью. Например, Всемогущим Богом или, в нашем случае, Эру Илуватаром. И если в земных религиях споры на тему свободы воли шла постоянно, не имея твердого обоснования или достоверных цитат, то с миром Эа все было однозначно.

Все, созданное Илуватаром, начиная от завядшего листка где-то на просторах будущего моря Рун и заканчивая самим Мелькором, главным бунтовщиком и злодеем, так или иначе является частью той гармонии, которую Эру задумывал как Великую Музыку. Все: от Валар, Майар, эльфов, гномов, орков, зверей и птиц до самой души Арды в лице Бомбадила.

Все, за исключением одного народа — людей. Самого благословенного и величайшего из творения Илуватара.

Да, это может прозвучать смешно, особенно для людей из моего прошлого мира, для которых бессмертие, вечная красота, неподверженность болезням и возможность воскрешения — высшие блага, за которые можно и жизнь, и свою бессмертную душу отдать. Да и сейчас среди твоих сородичей, уже позабывших урок Нуменора, все чаще всплывают такие мысли.

Вот только, дав себя окутать страху и отвернувшись от мудрости своих предков, они забыли, кем изначально были эльфы. Не идолами или божествами, достойными почитания и зависти, а учителями.

Теми, кто должен был встретить первых людей, а затем просветить их. Рассказать им о красоте мира, что такое хорошо, а что такое плохо, об их судьбах и предназначении, научить сеять пшеницу, шить одежду, ковать металл и другим ремеслам, а после уйти. Дать им самим медленно обживаться в Арде, а затем спокойно покидать ее, отправляясь в другие, неизведанные миры, за пределами великого Эа.

Ибо в отличие от нас, истинных детей этого мира, люди обладали тем, о чем мы даже мечтать не могли.

Настоящей свободой.

Да, да, Белетэль. Если верить Профессору, то ваш род — единственный, доподлинно свободный во всем этом мире. Только эта свобода выражается не в возможности целыми днями скакать на конях, купаться в золоте, не слушаться родителей или творить какие-нибудь непотребства.

Нет…

Вашему роду не просто позволено уходить дальше, в места, куда нам никогда не добраться, но и в будущем решать судьбу всего остального мироздания. Поскольку когда Арда падет и Эру будет заново собирать Хор для исполнения своей новой симфонии, именно вы будете стоять там, наравне с самими Айнур. Именно вы будете решать, как будет выглядеть этот новый мир. Насколько он будет справедлив, чист и совершенен.

Вы будете теми самыми новаторами, способными принести нечто новое даже в мелодию великого Илуватора, в то время как мы… Станем обычной подпевкой, чья роль — напоминать юным творцам об изначальной красоте их первого домома.

Не самая плохая судьба, но меня тяготило другое. Наша прямая зависимость от Эру и его замыслов. Только люди имели право выходить за границы Музыки Айнур, в то время как судьба каждого эльфа была в точности прописана и занимала свое место в замысле Илуватора. Исключения… были, но в каноне их можно было пересчитать по пальцам обеих рук: все полуэльфы, потомки Диора и Галадора, а также Лутиэн, единственная эльфийка, которой волей Создателя было дозволено избрать Путь Людей.

«Счастливица» — думал я тогда и продолжаю думать поныне.

Меня же волновало другое. Мои дети, мои потомки. Как и Свирель, я желал им всего самого лучшего, но понимание, что их судьба уже была расписана от первого и до последнего дня, не давало мне покоя.

Буду честен, Белетэль, сколько бы тысячелетий я ни прожил, сколько бы испытаний ни преодолел, какой бы славой ни овеял свое имя, в глубине души я остался все таким же серым и надломленным человеком, со своими слабостями, недостатками и пороками, одним из которых можно назвать нужду в полном контроле над своими мыслями, решениями и действиями. Способность контролировать и решать, как будет развиваться моя Судьба.

Но когда ты знаешь, что всё уже было решено за тебя, что ты — лишь маленькая щепка, плывущая на просторах бескрайнего океана, это не просто пугает. Нет… Это надламывает что-то внутри тебя. Заставляет бояться, сомневаться, совершать ошибки и оплошности, лишает самого желания жить и заставляет медленно, но верно опускать руки.

Я не сразу понял это.

Только через год, когда срок Анариэль подходил к концу и до рождения дитя оставались считанные дни. Просто сидел, привычно точил один из ножей, как вдруг…

Звяк…

Рука с точильным камнем слишком грубо прошлась по лезвию, оставив на нем очевидный скол, видимый глазу.

Скол.

У меня, мастера, который на заточку ножей и всего колюще-режущего потратил больше времени, чем некоторые люди живут.

— Дьявол, — ругнулся я, понимая: более очевидного сигнала, что здесь что-то не так, трудно было найти.

«Поздравляю, Эстандир. Ты сам себя извел собственными сомнениями», — подумал я, откладывая инструменты в сторону и начав усердно думать, что с этим делать. Ведь сомнения разума становились сомнениями тела, сомнения тела приводили к ошибкам, ошибки — к провалам, а любой провал в мире, где властвовал Мелькор, мог привести к смерти. — «Сам ответ я вряд ли найду, значит, нужно обратиться за советом. Спрашивать Топа и других зверей — глупо, ведь даже обладая полноценным разумом, они являются частью Арды, поэтому не могут размышлять о вещах за ее пределами, а беспокоить такими вопросами жену на крайнем сроке… то еще гадство».

Оставалось только два варианта — Глориэль и Ниэнтинда.

Первой на очереди была моя старшая дочь.

— Тренируешься? — спросил я, внимательно наблюдая, как она в своем полном латном доспехе, выкованном нами пару лет назад, отрабатывала новые стойки и приемы со своим клинком, пытаясь улучшить или дополнить уже существующую технику, что было той еще задачей.

Дело в том, что при создании нашей семейной школы фехтования мы опирались на две вещи — мои воспоминания, оставшиеся из прошлой жизни, и простую математику, внимательно просчитывая, как правильней держать клинок, как быстрее наносить удар и какое положение тела позволяет медленней уставать. Результаты были достаточно спорными, ибо нашими главными противниками зачастую были безмозглые твари Мелькора, против которых идеальным оружием всегда было и будет копье, в то время как мои знания могли оказаться не просто бесполезными, а даже больше — вредными. Например, дабы понять и отучиться от использования обратного хвата у ножей и мечей, мне понадобилось больше трех лет.

Но вернемся к занятиям дочери.

— Да, — ответила она, открывая забрало, под которым было слегка уставшее, запотевшее личико. — Не хочешь присоединиться, отец?

— Не откажусь, — кивнул я, подходя к своей стойке, где была накинута моя бригантина, прошитая многими слоями меха и шерсти. — Но вообще у меня был к тебе разговор, дочь. Весьма серьезный.

— Может, тогда проведем его во время боя? — спросила она, звякнув доспехом и пожав плечами. — Ты же сам знаешь — когда в руках порхает сталь, мысли бегут гораздо быстрее.

— Твоя правда, — не стал я отрицать очевидного, начав облачаться в собственный доспех. Вообще его создание можно было назвать заделом на будущее. Очень далекое будущее, когда мне или, не дай Эру, дочерям придется сражаться с другими народами, такими как орки, тролли, люди и, может быть, гномы. До резни с собственными сородичами я, в отличии от одного высокомерного застранца, доводить не хотел.

Это была подготовка к будущему, когда война со злом превратится в сражения, где важны правильное фехтование и броня, а не охотничьи вылазки наружу, где столько металла на теле больше мешает, чем защищает. Но сейчас мы планировали заняться именно боевым фехтованием, а значит, и оружие должно было быть соответствующим.

— Готова? — спросил я, перехватывая обеими руками тяжелый двуручный топор с клевцом и длинной, обитой железом рукояткой, позволявшей по полной реализовать мое превосходство в длине рук.

— Готова, — ответила дочь, заняв боевую позицию, которую мы для простоты обозвали первой, ведь именно из нее было легче всего начать атаку.

— Тогда начали, — сказал я, резко сместившись вправо и нанеся пробный удар, широкий и ленивый, проверяя её защиту. Глориэль не шелохнулась. Когда лезвие топора было в ладони от её плеча, она коротким, сухим движением палаша отбила топорище вниз. Сталь звякнула о сталь, и мы замерли в первом клинче.

— Итак, что же ты хотел спросить, отец?

Дочь рванулась вперед. Я перехватил топор выше, превращая его в короткое копье.

— Ты же помнишь те времена, когда ты была маленькой? — начал я разговор, используя осанвэ, дабы не сбивать дыхание и не сильно отвлекаться от самого боя.

Повернуть кисть — и стальной клевец на обухе метнулся в наплечник дочери, цепляя край пластины. Я хотел дернуть её на себя, лишить опоры, но Глориэль прокрутилась на пятке, позволяя моему оружию соскользнуть, и её клинок хищно лизнул мой наруч, оставив длинную борозду.

— Конечно. Это было прекрасная эра, полная света и тепла. Жаль, сестра ее не застала.

Я ударил обухом в пол, поднимая облако каменной пыли, и тут же выбросил топор вперед по прямой. Она парировала, выставив палаш вертикально.

— И вправду. Только вопрос в другом — как бы ты отнеслась к тому, что это было неизбежно? Что такова судьба Светильников была предопределенна с самого начала?

Грохот удара заполнил зал. Я видел, как дрогнули её локти — вес моего оружия всё еще был ей не по силам в прямом столкновении. Но она не отступила, её глаза за решеткой шлема горели привычным спокойным огнем.

— Спокойно. Ведь мы не всемогущие. Есть вещи, которые нам не дано изменить, как бы мы этого ни хотели.

После этих слов Глориэль начала серию быстрых и точных уколов, из-за чего её палаш превратился в тонкую сверкающую полосу, едва видимую глазом.

— Но разве это не пугает тебя? Что всё в этом мире заранее решено и рано или поздно он потеряет последние крупицы своей красоты?

Удары сыпались один за другим: в колено, в плечо, в бедро и даже в забрало. Мне приходилось волчком крутить топор, принимая удары на рукоять и топорище, отчего каждый раз в момент столкновения над долиной разносился громкий, бьющий по ушам звон.

— Конечно пугает, но что мы можем сделать? Таков наш удел, предписанный нам Создателем, — сказала она, совершая очередной выпад и… ошибаясь.

Да, Глориэль, как всегда, была великолепна, двигаясь с такой грацией и плавностью, что это было больше похоже на танец, чем на бой. Однако именно я учил ее основам и помогал создавать этот стиль на протяжении трех последних столетий.

— Но разве тебе не хотелось сломать свою судьбу? — спросил я, когда, поймав момент, когда клинок ее палаша ушел в замах, выбросил топор вперед, цепляясь клевцом за эфес. — Самой стать хозяйкой собственной жизни? Самой решать, что делать — жить, умереть или отправиться дальше, за пределы Арды? Тебе и твоим потомкам?

Металл яростно взвизгнул. Я рванул на себя, пытаясь вывернуть оружие из её руки, но…

— Нет, не хотела бы, отец.

Глориэль разжала пальцы на долю секунды, позволяя клинку провернуться вокруг своей оси, и снова перехватила его, уже занося для удара под мой локоть. Моё преимущество было потеряно.

— Почему? Разве тебя не пугает предопределенность? Что вся жизнь давно прописана за тебя?

Поменяв стойку и поудобней перехватив топор, я ударил сверху, вкладывая в этот замах всю мощь своих плеч и вес доспеха.

— А разве это лучше неопределенности? Не знать, что с тобой будет, вечно бродить в темноте без шанса увидеть свет?

Глориэль приняла удар на скользящий блок, уводя лезвие топора в сторону, так что оно с грохотом вгрызлось в камень долины, выбив целый фонтан мелкой крошки.

— Я понимаю, откуда растет корень твоего страха, отец. Ты боишься, что твоя судьба окажется в руках другого существа, способного делать с ней что ему заблагорассудится.

В ответ она ужалила меня одной из рукоятей гарды, оставив больнючий синяк на правом плече и сделав мою руку менее подвижной.

— А разве это плохо — опасаться чужой власти? — спросил я, делая шаг назад, а затем намеренно приоткрывая левый бок, провоцируя её на выпад. — Особенно когда это затрагивает не только тебя, но и твоих детей.

Глориэль клюнула на приманку — её палаш метнулся вперед, целясь в левую ключицу. В последний миг я развернул корпус, и клинок со скрежетом прошел по нагруднику, не пробив его.

— Может, ты и прав, отец. И эльфы, и люди, и даже Вала могут быть развращены властью...

Моя рука уже шла в ответном движении: обух топора летел ей прямо в грудь, грозясь отбросить и оставить рваную вмятину.

— Но ты забываешь: Эру не вала. Это существо другого порядка.

Она не стала отпрядывать. Вместо этого она присела, пропуская дерево над головой, и одновременно ударила эфесом мне в шлем. Звук удара отозвался колоколом в черепе.

— Он создал всё. В одиночку прописал все законы мироздания, сочинил все ноты и сыграл их, создав Арду.

Мы сошлись в последний раз. Я сделал обманный замах и резко сократил дистанцию, прижимая древко топора к её горлу.

— Отец, пойми: он не царь или тиран из твоего прошлого мира, нуждающийся в поклонении и восхвалении. Он Творец, чья цель — через ошибки и кажущиеся бессмысленными попытки создать новый, удивительный мир.

Но в тот миг я почувствовал холодный металл у своего бока: Глориэль успела поднырнуть под мою руку и прижать острие палаша к слабому месту моего доспеха, прямо под ребрами.

— У нас же своя судьба. Мы — как те, кто поет песню, которую не сочинили, и мы должны допеть её до конца, даже если это станет нашим похоронным плачем. Таков наш Рок.

Это была ничья. Обоюдная ничья, на которой мой разговор с дочерью закончился.

Следующей на очереди была Ниэнтинда, которую я нашел у источника держащей в руках длинный черный волос, усеянный десятками мелких и средних кристалликов.

— Что это у тебя? — спросил я у нее, подойдя сзади, как только избавился от пота, выступившего после прошедшего короткого боя.

— Сама не знаю, — ответила она, не сводя глаз со странной находки. — Это точно мой волос, который я обронила сюда пару сотен лет назад во время одного из танцев, но вместо того, чтобы исчезнуть, он сохранился и стал покрываться… солью? Или кварцем? До сих пор не пойму.

— Думаешь, это может стать проблемой? — уточнил я, сильно насторожившись. Ибо состояние источника напрямую влияло и на нас. Да, наша семья бы без него выжила, но всё то многообразие зверей, птиц, растений и грибов, собранных мной в долине в прошлой Эре, погибло бы без подпитки жидким светом.

— Нет, — ответила она, покачав головой. — Даже наоборот. Думаю, это может принести немалую пользу. Какую — пока не знаю.

— Хорошо. Тогда постараюсь тебя не отвлекать, — кивнул я, положив ладонь на плечо младшей дочери. — Правда, я хотел с тобой поговорить…

— О судьбе и предначертанном? — спросила она, подняв на меня взгляд своих темных фиалковых глаз и, заметив мое легкое удивление, пояснила

— Сестра проходила, рассказала.

— Да? — переспросил я, невольно почесав шею. — И что ты об этом думаешь?

— Ничего, — ответила она, пожав плечами, как всегда будучи немногословной. — Зачем волноваться о том, что ты не в силах изменить?

— Но… — попытался было возразить я, но Ниэнтинда не собиралась заканчивать:

— Мы бессмертные существа, не привязанные к телесному миру. Любые потрясения и катастрофы для нас словно миг, который можно прервать. Ведь в любой момент мы можем уйти, оказавшись в чертогах Мандоса, исцелиться, а затем вернуться обратно. Наша судьба уже не может быть плохой.

На это мне было нечего ответить. Поскольку это была правда — наш народ от рождения обладал даром, превосходящим даже истинное бессмертие. В любой момент, когда нам этого хотелось, мы могли уйти на изнанку этого мира, а затем вернуться, пройдя суд Намо.

В таком разрезе пленять нас, пытать, морить голодом или обрекать на долгую гибель — дело не самое умное. Конечно, я помню ряд исключений в лице братоубийц-нолдор и нескольких первых эльфов, но думаю, моими будущими стараниями судьба псоледних сложится гораздо лучше.

Да, в словах Ниэнтинды был один недостаток — то самое увядание, из-за которого в книгах Профессора эльфы покинули Средиземье. Однако говорить о подобном перед эльфийкой, родившейся и выросшей, в прямом смысле, в худшее время за всю историю Арды, было той еще глупостью.

— Спасибо, дочь. Ты мне очень помогла, — сказал я, наклонившись, и любяще чмокнул ее в щеку, получив в ответ теплую улыбку и пару слов, которые из ее уст звучали как целая баллада.

Что можно сказать про эти два разговора? Они помогли. Не убрали, но очень сильно облегчили груз, висевший на моих плечах, дав вздохнуть свободней и с новыми силами приняться за работу, готовясь к рождению третьего ребенка.

Сами роды прошли спокойно. Анариэль всё стойко выдержала, потеряла часть собственных сил, обогрела на груди новорожденную девочку, а затем передала её мне, с неохотой отпустив за пределы долины.

Уступ встретил нас привычной темнотой и холодом. Малышка, замотанная в толстое покрывало, дрожала и ворочалась, пытаясь отогнать тьму, пытавшуюся виться вокруг, но сразу сжигаемую одним усилием моей воли.

— Свирель, ну где же ты? — задавался вопросом я, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, чего ждать. Небо было безоблачным, на западе медленно набирали силу отсветы Тельпериона, а вокруг не происходило ничего. Лишь привычная тишина и пустота.

— Может, зря я её послушал… — прошептал я, уже думая развернуться и направиться обратно в долину, как с севера разнесся громкий и яростный рев:

— МЕЛКАЯ ТВАРЬ МАНВЭ!!!

А затем на горизонте появился ОН. Высокий, могучий, почти не потерявший в силе темный гигант, облаченный в широкую мантию, сотворенную из жидкой тьмы, и новую трехзубую корону, мало чем уступающую старой, держа в руках свой массивный шестопёр по имени Гронд. Находящийся за десятки тысяч миль отсюда, но все такой же сильный и подавляющий, он возвышался над Ардой не телом, а самим духом.

«Какого черта происходит?» — мысленно ругнулся я, на собственной шкуре ощутив отзвуки силы падшего Вала и уже напрягая ноги, дабы как можно быстрее рвануть домой, но тут...

— ТЫ И ВЕСЬ ТВОЙ РОД ПОПЛАТИТЕСЬ! — изрек Мелькор, вытянув свою огромную ладонь вперед, на которой с трудом, но разглядывался маленький паучий силуэт. — ПОЖРИ ЕЕ! СДЕЛАЙ ТАК, ДАБЫ САМА ЕЕ ДУША ИСЧЕЗЛА ИЗ ЭТОГО МИРА!

А затем весь мир моргнул, разом потеряв краски и побледнел, став серым и... мертвым.